Над озером

… пожалуй, самое страшное из всего, что могло произойти, уже случилось — он проснулся. В доме было тихо, все звуки существовали извне — ветер носился в куцых кронах деревьев, облетевших ещё в начале зимы. Теперь они поскрипывали и хрустели, скованные морозом, стонали от каждого порыва и, казалось, тянулись ветвями в тепло. Какое-то время он пытался цепляться за ускользающий сон, зарываясь лицом в подушку так, будто это могло ему помочь, но страх, холодной волной поднимающийся от ступней к щиколоткам, потом дальше, к коленям, не позволял крепко зажмуриться. «В шкафу никого нет», — в сиплом голосе слышалось раздражение, уже не сдерживаемое, но пока ещё не настолько опасное, чтобы бежать. — «Сколько тебе уже лет?» Ночник у него забрали на прошлой неделе. Отец говорил, что это — позор, электричество не бесплатное, а в пять нужно иметь голову на плечах. Что надо преодолевать свои страхи. Что в шкафу не живёт ничего, кроме, может быть, моли, и нужно быть совсем тупым, что этого не понимать. «Не говори так» «Не указывай мне», — и после задумчивой паузы, в которую укладывался очередной глоток из горла, — «Сука» Раньше он бы натянул одеяло на голову и лежал бы так, изо всех сил стараясь дышать тихо, задыхаясь от нагретого собственным дыханием воздуха, борясь с желанием приподнять одеяло совсем чуть-чуть… но это раньше. Теперь он не совершит такой же ошибки, за которую придётся расплачиваться очередной трёпкой — на крик среди ночи придёт этот большой человек, который совсем не похож на отца, если от него пахнет содержимым бутылок, и задаст ему… но как не закричать, если между одеялом и простынёй, в маленьком безопасном туннеле, который он, гордясь, придумал, чтобы под одеяло поступал свежий воздух, появился чей-то глаз? «Не чей-то. Того, кто приходит из шкафа» Сон ушёл полностью. Дверь шкафа была приоткрыта, хотя он ведь закрывал её, правда? Он ведь приставил стул со своей одеждой к ней, правда? Главное — не моргать. Смотреть на дверь, даже если глаза начинают слезиться. Потому что он приходит, когда не видишь. Дверь приоткрылась ещё на полсантиметра… или это игра теней и тусклого света зимней луны? Не отводя взгляда от шкафа, он осторожно слез с кровати. Пол холодил босые ступни, это помогало не спать. Он поспешно отошёл от кровати, потому что в пространстве под ней могло что-то затаиться. Зато у него в комнате всегда было чисто и убрано. Чем меньше предметов, отбрасывающих тень, тем лучше. Лучше всего — прижаться спиной к стене, чтобы вся комната была перед ним. Он отвернулся всего на мгновение, чтобы не запнуться о ковёр, почему-то собравшийся странной складкой в центре, а когда посмотрел снова — было уже поздно. Длинные белые пальцы, то ли кости, то ли выстуженные зимой ветки деревьев, лежали на двери шкафа — суставов было много, больше шести, но пугало не это. Пугало, что на них не было ногтей. Пугало, что пальцы подрагивали, едва заметно, а невидимая ладонь медленно отодвигала дверь шкафа, чтобы дать достаточно места… стул поехал в сторону, и из шкафа показалась очередная конечность. Он зачарованно смотрел на эту костлявую, длинную и белую, перекрученную сухожилиями ногу, заворачивающуюся в какую-то безумную сторону… «Как у кузнечика», — подумал он и попятился. Кузнечики прыгают далеко и быстро. Он сжимал карандаш так крепко, будто тот собирался выскочить из пальцев. В какой-то момент Тиллю пришла странная мысль, что он просто держится за карандаш, живущий своей собственной жизнью, позволяя водить свою руку по бумаге, а не пишет сам. Он улыбнулся — бегло, рассеянно. Будь у него волшебная ручка, карандаш или печатная машинка… может быть, он смог бы сделать своё хобби профессией. Может быть, ему удалось бы рассказать не только друзьям, что бродит у него в мыслях, прикрываясь от возможных насмешек незнакомых людей именем на твёрдой обложке книги. Было бы здорово. Рассуждения о том, что когда хобби становится работой, то перестаёт доставлять удовольствие, всегда казались ему странными. Он поудобней перехватил карандаш, поправил блокнот на сгибе локтя — на весу писать было, конечно, не слишком удобно, но кому сейчас легко? — и продолжил. Если выбирать между отцом и тем, кто живёт в шкафу… кто страшней? Он выскочил за дверь, захлопнул её так, что стук разнёсся по всему дому, и со всех ног ринулся по коридору. В комнате родителей раздались приглушённые ругательства. В его комнате глухо ударило — что-то приземлилось после длинного прыжка. Ковровое покрытие в коридоре глушило звуки шагов. Тилль задумчиво уставился на лестницу, соображая. Выныривать из собственной истории не хотелось уже хотя бы потому, что он чувствовал — это будет лучшая история за последние несколько лет. В ней были все элементы успеха, оставалось только стратегически правильно расставить фигуры и дальше они сделают всё сами. Писатель в некотором роде полководец, но не Бог из машины. По крайней мере, не он, не Тилль. Он одинаково любил и понимал всех, о ком писал: и напуганного ребёнка, улепётывающего босиком от чудовища, и его мучающегося от похмелья отца, завязшего в собственной семье и обязанностях, как муха в паутине, и склонную к соглашательству мать, которая совсем не хотела говорить тогда, на танцах, «да», но ведь музыка нашёптывала, что это правильно и всё будет хорошо, и того ломкого и обезумевшего от голода и одиночества, что выворачивал свои длинные ноги на манер кузнечика… «Главное теперь их не бросать», — мысль эта пришла извне, она была тревожной. — «Нельзя быть безответственным и бросать в середине повествования, оказавшись в логическом тупике… это, по меньшей мере, жестоко» Он тихо пошёл дальше, сам не замечая, что движется — взгляд Тилля больше не отрывался от блокнота, удачно устроенного на сгибе локтя. Карандаш в его пальцах — как хорошо, что в соседнем номере он нашёлся! — кажется, действительно жил своей жизнью, но ради хорошей истории на многое можно согласиться… Громко, слишком громко топая, он пронёсся по коридору, хотя самому казалось, что воздух загустел. Так часто бывает в кошмарах, когда ты двигаешься на одном месте, почти выбиваясь из сил, и задыхаешься от отчаяния. Он не оборачивался, но не потому, что не хватало на это времени. Даже в свои пять лет он понимал, что если увидит своего преследователя целиком, то… то случится что-то плохое. Как смотреть прямо на солнце — можно ослепнуть, так говорила мама. Позади хлопнула дверь. «Чудовище!», — подумал он и не ошибся. — Какого чёрта ты не спишь?! Ну-ка в кровать! Живо! Голос остался позади, там, на втором этаже в ужасно узком коридоре. «Он не пролезет в коридор с такими ногами!», — эта мысль почти принесла облегчение. Мальчик обернулся на последних ступеньках, влажной от пота ладонью сжимая слишком толстые перила. Отец стоял наверху, выражения его лица было не разобрать в темноте, но поза говорила сама за себя — агрессивно расправленные плечи, сжатые в непримиримый кулак пальцы левой руки, широко расставленные ноги… — Иди сюда, немедленно! Послушание ему вбили — в буквальном смысле — так плотно, что он даже сделал шаг по лестнице вверх, обратно, но потом замер. — Я жду! Ну?! «Где мама», — подумал он. Тело отказывалось слушаться. Почему мама не выбежала в коридор следом, упрашивая, уговаривая? — «Мама, где мама…» — Ладно. Раз ты не хочешь по-хорошему, засранец, будет по-плохому, — низко и зло произнёс мужчина и принялся спускаться по ступеням. На этот раз он закричал — высоко, пронзительно, перед тем, как помчаться дальше. Коридор, со всеми его книжными полками, коробками и столиками, действительно был слишком узок для того, кто живёт в шкафу. Поэтому он предпочёл передвигаться по потолку. — Что дальше? — Тилль остановился, тяжело дыша. Разумеется, рассказ не был и вполовину так хорош на бумаге, как у него в голове, но это ничего, последующая редактура всё изменит. Главное — рассказать историю, а отшлифовать её можно будет и позже. Драгоценные камни тоже не сразу огранёнными добывают. «Может быть, в этот раз даже Рихарду понравится. Он…», — Тилль вдруг нахмурился. Рихард как-то уж слишком долго плескался в ванной. Он успел почти рассказ написать, а тот… «Ты теряешь историю», — предупредил его внутренний голос. — «Ты отвлекаешься, ты теряешь историю, атмосферу, повествование… это не история про Рихарда. Это история про того, кто живёт в шкафу» Тилль закрыл глаза — приступ головной боли подействовал отрезвляюще. Действительно. Всему своё время и место. В дрожащих от перенапряжения мокрых пальцах пульсировал карандаш, он казался почти живым существом. — Что было дальше? По коридору кто-то промчался и хлопнула дверь. — А дальше… Он ободрал о жёсткий ковёр локти и колени, даже не заметив этого, когда с разбегу нырнул под стол. Мама только вчера постелила свежую скатерть, та ещё пахла свежестью и даже, кажется, немного похрустывала. Сердце, судя по ощущениям, билось где-то в горле, он больно сглотнул, стараясь дышать потише, и только потом понял, что в комнате есть ещё какой-то звук. «Телевизор» — Я не понимаю, я из денег состою, что ли?! — рявкнул отец, оказываясь в комнате. — Я кому говорил — чтобы к телевизору не подходил?! Мальчик зажал трясущимися ладонями рот и нос, понимая, что в этот раз он одной поркой не отделается. Но это ничего, лишь бы не… — Что это за дерьмо… — проворчал отец, щёлкая переключателями. — Ты сломал телевизор?! В следующее мгновение его схватили за ногу и рывком выдернули из-под стола. Он закричал, закрываясь руками, но тут же облегчённо всхлипнул — запах алкоголя принадлежал отцу. — Что ты нажимал?! — Это не я, — с трудом выдавил мальчик. — А кто?! Я устал от твоего вранья! — рявкнул мужчина и толкнул его так, что тот упал. — Тебе ремня мало было?! Отец занёс руку для удара, мальчик зажмурился, сжавшись, но ничего не произошло. Глухо подпрыгнули стулья и стол, а потом раздался хруст. «Как ветки». Тот, кто жил в шкафу, сидел на его отце. Длинные белые ноги, вывернутые, совсем как у кузнечика, подёргивались. — Где мама? — голос появился сам собой. Чудовище повело торчащими угловатыми лопатками, словно пытаясь пожать плечами, и мальчик всё понял. Он беззвучно заплакал, а тот, кто живёт в шкафу, опустил свою продолговатую голову и низко загудел. — Ты съешь и папу? Вместо ответа гудение усилилось и мальчик вовремя отвёл взгляд, краем глаза замечая, как разломилось на две неровных половины белое лицо. Внутри что-то гудело — монотонно и сердито. Мальчик подошёл к телевизору и повернул ручку, прибавляя звука. -… не умеешь готовить, моя дорогая, нужно всего лишь взять яблок и… В телевизоре две улыбающихся женщины беседовали о том, как правильно готовить пирог, но они мало походили на домохозяек со своими высокими причёсками и блестящими драгоценностями. Тёмная капля плюхнулась на экран, медленно поползла вниз и мальчик, машинально попытавшийся убрать её пальцем, закусил губу — металлический запах и маслянистость не оставляли сомнений в том, что это такое. — В чём дело, Джуниор? Тебе давно уже пора спать! — одна из женщин повернулась, сверкая своей удивительно-красивой улыбкой, и он вдруг понял, что это мама. Отдохнувшая и счастливая, она ласково потрепала по волосам подбежавшего к ней. — Это же я… — растерянно прошептал мальчик. — Пока что нет, — глухо отозвалось чудовище за спиной, смачно сглотнуло и загудело. — Можешь быть ты. Он прильнул к экрану вплотную, жадно следя за тем, как красивая мама заваривает горячий шоколад Джуниору, пока тот, сидя за столом и болтая ногами, отвечает на многочисленные вопросы другой женщины. И из ответов следует, что, кажется, они завтра пойдут с отцом на бейсбол, а на прошлой неделе они вместе ходили на рыбалку и поймали вооооот такую рыбу, и… — Нужно… самому согласиться, — с перерывом на очередное глотательное движение, загудел тот, кто живёт в шкафу. — Остальные четверо уже ждут… — Я согласен, — он сплющил нос об экран. — Как мне… — Просто иди. -… туда попасть? — это он произнёс уже по ту сторону экрана. В кухне было светло, тепло и пахло горячим шоколадом. — Пей, Джуниор, — мама поставила чашку перед ним и поцеловала в макушку. — А потом спать, идёт? Иначе папа разворчится… Из гостиной доносились смех и разговоры, слышалась музыка. Там, видимо, было много людей. Целая вечеринка… Он посмотрел в окно, очень похожее своей формой на экран телевизора. За окном что-то большое, белое и голодное терзало похожую на громадную тряпичную куклу фигуру. — Приятного аппетита, — прошептал он и сделал глоток из своей чашки. Пауль ожидал увидеть на чердаке вавилонские башни из коробок с хламом, старую мебель в чехлах, очень напоминавших саваны, и полчища крыс, свивших себе уютные гнёзда из обрывков тряпок и газет. Чердак поражал пустотой. Пауль сощурился, пытаясь привыкнуть к темноте, но у него не получалось — шедший впереди Рихард с фонариком на телефоне, казалось, не разгонял тьму, а только её сгущал. — Тилль? — Не беги так, — Пауль ухватил его за локоть, задерживая. — Мало ли, что тут может быть… сломаешь ногу ненароком — никому не поможешь. Рихард ответом его не удостоил, но действительно сбавил темп. Следующим на чердак поднялся Йонас, на ходу вытаскивая свой телефон: теперь фонариков стало два. Последним оказался Оливер, поспешивший за остальными, чтобы не оставаться в темноте. Они не переговаривались, не говорили банального «нужно осмотреться», потому что осматривать было, по сути, нечего. Чердак представлял собой большую комнату, назначение которой оставалось неясным — то ли для того, чтобы равномерно распределять вес крыши и служить опорой, то ли просто у хозяев когда-то возникала идея переоборудовать чердак под дополнительное жильё. Если и так, то идея осталась невоплощённой. Пауль так и не отпустил руку Рихарда, хотя вряд ли последний это заметил — таким образом он мог сдерживать Круспе с одной стороны, а с другой использовать его в качестве поводыря. Он всё ждал, когда глаза привыкнут к темноте, но из-за отсутствия каких-либо источников света… — Тут нигде лампочки нет, что ли? Луч фонарика скользнул по стенам и отыскал выключатель, но когда Оливер пощёлкал им, то ожидаемо ничего не произошло. Рихард тянул их вперёд, пока едва не наткнулся носом на стену, словно выпрыгнувшую из ниоткуда. — Блядь. — Скорей всего, я ошибся, — извиняющимся тоном произнёс Йонас, вручая Оливеру свой телефон с фонариком, словно знак доброй воли. — Может быть, действительно, стоит спуститься в подвал и… — Тут дальше проход, — коротко бросил Рихард и шагнул вперёд. Пауль машинально выпустил его руку, опасаясь врезаться прямо в стену, но оказалось, что это своего рода оптическая иллюзия. Между стенами действительно был проход, но стоявший в проходе человек смотрел на точно такую же стену, как и первая, потому казалось, что стена сплошная. — Вы слышите? Они слышали. Низкий и тихий звук напоминал гудение трансформаторной будки. Он доносился из темноты, но так негромко, что, наверно, Пауль и не заметил бы… Они миновали вторую комнату — точно такую же большую и пустую, как и первая, и звук стал громче. Рихард снова ускорил шаги. — Тилль! Каким образом в сгорбившейся перед экраном телевизора фигуре Рихард узнал Тилля, сказать было сложно. Со стороны он напоминал скорей несколько мешков, небрежно наброшенных друг на друга, и медленно, но неотвратимо сползающих вниз под действием гравитации. Запрыгали, заметались лучи света от фонариков, когда мужчины бросились к нему. «Пиздец, у него инсульт», — это было первой мыслью Пауля, когда он увидел лицо Тилля. В прыгающем свете фонарей лицо мужчины приобрело неприятный серый оттенок, а из уголка искривлённых губ стекала нитка слюны. Рихард выронил телефон и принялся тормошить мужчину, пытаясь привести его в чувство, но тот не реагировал. Оказавшийся рядом Оливер направил свет прямо в лицо Линдеманну, но ничего не добился. Закусив губу, он молча оттолкнул Рихарда в сторону — тот не устоял на коленях и некрасиво завалился на бок — и, собравшись с духом, скользнул пальцами к шее Тилля. — Что ты делаешь? — Рихард кое-как поднялся на ноги, подполз ближе. — Оливер, что… — Заткнись, — огрызнулся тот, кусая губы. В следующее мгновение Пауль почувствовал себя так, будто падает с высоты — Оливер очевидно проверял пульс. «У него зрачки не реагируют…», — он поднял телефон Рихарда, поднёс к лицу мужчины, надеясь, что тот отомрёт, хотя бы сощурится от яркого света, но ничего не происходило. Радужка осталась тонкой, едва заметной полоской, а огромные зрачки были совершенно пустыми. — Я не могу нащупать пульс, — срывающимся голосом произнёс Оливер. Рихард отпихнул его в сторону, прижал пальцы к шее любовника сам, издал тонкой и жалкий звук, очень похожий на обиженный вой маленькой собачки, которой наступили на лапу… — Нет-нет-нет-нет… — Запястье проверь, не всегда ясно… — Нужно зеркало, чтоб дыхание проверить… Пауль отстранился, чтобы дать больше воздуха Тиллю и места для манёвров Оливеру и Рихарду, но губы у него дрожали. Он опустил взгляд и понял, что на чём-то стоит… этим чем-то оказался блокнот Тилля. Скорее машинально, чем осознавая на самом деле, зачем он это делает, Пауль поднял блокнот и бережно разгладил примявшуюся страницу… — Что за херня… — пробормотал он, но на него никто не обратил внимания. Рихард, балансируя на грани нервного срыва, пытался разорвать футболку Тилля на груди, чтобы тому было легче дышать, Оливер похлопывал мужчину по щеке, пытаясь добиться хоть какой-то реакции. Пауль посветил на блокнот — тот был покрыт торопливыми каракулями, несомненно принадлежавшими Тиллю, но записи были сделаны чем-то очень странным — не чернилами, не карандашом… он потёр слово подушечкой пальца и утвердился в своем мнении: кровь оставила на коже знакомый след. Такой не спутаешь… и текста было много. «Он вену вскрыл? Чтобы это всё…» — Пауль метнулся к Тиллю, проверяя его запястья, и… — Что у него в руке? С треском футболка Тилля, наконец, поддалась. Рихард бросил на Пауля взгляд, в котором рассудка было совсем мало, на донышке. — Что? — Что у него в кулаке зажато? — Пауль взял правую руку мужчины, пальцы на которой намертво сомкнулись, и попытался их разжать. Сперва ничего не получилось, он надавил сильней, пытаясь пробиться к ладони. Вдруг Тилль вздрогнул — и одним движением отшвырнул его от себя так, что Пауль едва ли не улетел в темноту. Оливер заорал, отпрыгнув в сторону от неожиданности, а Рихард снова поприветствовал задом пыльный пол. — Он живой! — дурным голосом взвыл Круспе и бросился к Тиллю. — Посмотри на меня! Тилль! Пауль, кое-как поднявшись и потирая переносицу, по которой Тилль попал так сильно, что глаза теперь слезились, подошёл снова — теперь с опаской. Оливер, явно устыдившись своего крика, вернулся к мужчине, и теперь тоже попытался разомкнуть пальцы правой руки Тилля. Эффект был такой же — мужчина напрягся и попытался оттолкнуть остальных. В этот раз, правда, они все отпрянули до того, как кому-то прилетело тяжелой дланью Линдеманна. — Почему он не реагирует?! — Я не знаю… — Оливер с опаской подошёл снова, теперь не пытаясь даже коснуться правой руки мужчины. — Это… очень похоже на кататонический ступор. — Что это такое и как с этим справиться? — Хер его знает, как… Пауль выдохнул — Тилль всё-таки жив, пусть и в ступоре, боль отступила и теперь им нужно вытащить его с этого чердака, а потом решать, как приводить в чувство. Может, холодный душ подойдёт, или водкой губы смочить… только в этот момент он вдруг осознал две вещи. Первая — низкое и тихое гудение шло от работающего телевизора, перед которым замер неподвижно Тилль. И второе — Йонаса с ними не было. — Где Акерлунд? Оливер и Рихард переглянулись. Судя по лицу Рихарда, тому было глубоко наплевать на Акерлунда. Оливера же это встревожило, но не напугало. — Он шёл следом за мной, потом отдал мне свой телефон с фонариком. Там Тилль в телевизоре. Пауль непонимающе уставился на Оливера, но тот изумлённо качнул головой, словно не веря себе, и ткнул пальцем в телевизор. Это был старый телевизор, какой, наверно, можно найти в антикварном магазине — такие, в своё время, называли «де-люкс». Он стоял на длинных ножках, а отделка тёмного корпуса явно принадлежала к категории дерева ценных пород. Как такая махина ещё работала? Впрочем, это было не совсем важно — шнур от телевизора свернулся у одной из ножек, словно крысиный хвост. Вилки не было. «Классно Думу, и за электричество платить не надо!», — подумал Пауль, сдерживая высокий истерический смешок. На экране шло то самое шоу, которое они видели вечером, но беззвучно. Единственным звуком было низкое гудение. Камера перемещалась бесцельно и несколько хаотично. Группа мужчин о чём-то беседовала, жестикулируя зажатыми в пальцах сигарами, от которых поднимался сизоватый дымок. Джаз-квартет беззвучно исполнял что-то, трубач комично надувал щёки… несколько пар танцевали, и одним из танцующих был Тилль. Он улыбался чуть задумчиво, то и дело склоняясь к ушку своей партнёрши, положившей голову ему на плечо, и начинал ей что-то нашёптывать. Та не открывала глаз и неторопливо поглаживала его плечо, покорно следуя за ведущим в танце. Камера сместилась, уделяя внимание и остальным гостям — двум оживлённо беседующим женщинам, обсуждающим что-то джентльменам, очень похожим на гангстеров, пожилому мужчине, у которого от количества выпитого порозовели щёки… Рихард протянул руку и постучал по экрану костяшками пальцев, будто в дверь. Как и следовало ожидать, ничего не произошло. — Может, надо выключить телевизор? — Как ты его выключишь, если он не включён даже никуда? Пауль посмотрел на Тилля, сидевшего рядом с ними, и не подававшего признаков жизни. Потом посмотрел на экран — камера снова зацепила танцующих. Там, на экране, Тилль чувствовал себя вполне хорошо и, кажется, его совсем не беспокоило, что он оказался на непонятной вечеринке в окружении незнакомцев. Девушка потянулась в его руках, приподнимая голову у него с плеча, подалась к его уху, что-то шепнула… камера переместилась. — Что нам делать? — наконец, спросил Рихард. — Если мы попробуем разбить телевизор? — нерешительно предложил Оливер. — Может, он придёт в себя? — Я не думаю, что это хорошая идея, — произнёс Пауль, с сомнением глядя на Тилля. — А что, если для него это будет… ну… слишком? — Говорят, будить лунатиков нельзя, — Рихард нехотя кивнул. — Вдруг это похоже? Если шок будет слишком сильный, у него крышу сорвать может… — Или сердце не выдержит, — Оливер моргнул, получив яростный взгляд от Круспе, и виновато произнёс. — Не смотри на меня так… я пытаюсь придумать, как помочь. — Я найду Йонаса, — и, когда оба посмотрели на него с сомнением, Пауль нахмурился. — Что? Из нас всех он — единственный, кто разбирается в этой херне паранормальной! — Единственный с конкретным сдвигом по фазе. — Даже если и так. Он же сумел найти Тилля! Это крыть было нечем. Пауль вернул телефон Рихарду, взял у Оливера телефон Йонаса, чтобы посветить себе, и ушёл в темноту. Оливер проводил его обеспокоенным взглядом, но оставлять Рихарда одного с Тиллем сейчас было бы верхом эгоизма. Тем не менее, ощущение неправильности происходящего не покидало. Они так часто смеялись над глупыми героями ужастиков, которые постоянно разделялись и отправлялись маньякам под топор чуть ли не стройной шеренгой, а теперь и сами вели себя не лучше. Но страшный фильм — это одно. Ты валяешься вальяжно на диване, потягивая пиво или ещё что-нибудь горячительное, комментируешь по ходу развития событий, перешучиваешься с друзьями, то и дело пуская по кругу миску с чипсами или попкорном… и всегда можешь поставить на паузу. Всегда можешь взять передышку, обдумать, прикинуть, как поступить лучше, пусть даже эта передышка займёт тридцать секунд, пока кто-нибудь не скажет «давайте уже смотреть дальше». У них не было этих тридцати секунд. Им приходилось принимать решения прямо сейчас, быстро, и, как оказалось, ничем эти самые решения не отличались от телевизионных. За исключением, пожалуй, того, что кино-герои принимали решения сами — пусть и неправильные, но было в этом что-то успокаивающее. Их же, казалось, что-то заставляет принимать именно такие решения. Ситуация вынуждала. Несмотря на то, что Тилль никак не реагировал, Рихард немного успокоился, убедившись, что любовник, как минимум, жив. Он напряжённо всматривался в экран, пытаясь увидеть там Тилля, но пока что чёрно-белая вечеринка обходилась без него. — Как ты думаешь, что у него в руке? — Оливер не смотрел на экран. Он пытался рассмотреть сжатую в кулак ладонь Тилля, которую тот так защищал. — И почему он так реагирует? — Думаешь, надо попробовать разжать ему пальцы? — Рихард, наконец, отвёл взгляд от экрана и с сомнением посмотрел на Тилля. Оливер прекрасно понимал это сомнение. Круспе нельзя было назвать хрупким или слабым, он действительно прежде занимался борьбой, а сейчас старательно поддерживал форму, беспокоясь, правда, в основном, о своём внешнем виде, нежели о возможности выигрывать в потенциальной драке… тем не менее, Рихард был действительно серьёзным противником. Сам Оливер драки не любил. Всё его существо противилось теории мордобоя, памятуя внушения матери — кто дерётся, тот дурак, который не умеет решать конфликты иначе. Разумеется, ему периодически приходилось переступать через это убеждение, особенно часто в школе или уже потом, когда пьяный в хламину Рихард лез на рожон в очередном баре… Но, опять же, одно дело — драться с непонятыми уродами, а совсем другое уже дело — с Тиллем. И проблема здесь была вовсе не в том, что широкоплечий и массивный Тилль хотя бы из-за своего веса мог отправить в нокаут, а в том, что это Тилль. В потенциальной драке с ним и Рихард, и Оливер будут машинально придерживать кулаки, потому что это их друг, и потому что страшно ему навредить, особенно сейчас, когда непонятно, что у него в голове происходит. «Хоть бы Пауль поскорей вернулся», — подумал Оливер. Рихард, судя по выражению его лица, разделял эти мысли. — Я не знаю. Он на это плохо реагирует. Они замолчали. По сути, говорить было нечего, да и что делать теперь — непонятно. — Как ты думаешь, почему телевизор так гудит? — Не знаю. Вроде не должен… — Звук не похож на механический, — Рихард тяжело вздохнул и сел прямо на пол рядом с Тиллем. — Как будто… не знаю даже. Пчёлы, что ли… — Думаешь, внутри — улей? — Оливер, помедлив, тоже сел. Ему не нравилось подставлять спину темноте, но любые шаги они бы услышали. — Хуюлей. Оливер невольно ухмыльнулся. — Вон он, на экране! Камера сместилась. Партнёршу свою Тилль, видимо, где-то потерял, но, судя по довольному виду, это его ничуть не беспокоило. В одной руке он держал бокал для мартини — тонкая ножка странно смотрелась в его больших пальцах, а тёмное пятно оливки в бокале намекало на содержимое. В другой руке он держал сигарету, которую периодически подносил к губам и с явным удовольствием затягивался. Тёмные волосы, чуть тронутые гелем, лежали аккуратно, только несколько прядей выбивались, придавая ему очень непринуждённый вид. Он увлечённо дискутировал о чём-то с двумя мужчинами, которые кивали и очевидно шутили, потому что компания то и дело фыркала от смеха. Рихард коротко охнул, но Оливер и сам уже заметил — ловко лавируя среди гостей, к Тиллю направлялся Дум. Длинные волосы, зализанные назад, были перехвачены в маленький хвостик, он шёл уверенно и целеустремлённо — к Тиллю, подходя со спины. — Осторожно! Там Дум! — воскликнул Рихард, хватая сидящего рядом Линдеманна за руку, но тот никак не отреагировал. Тем временем, Дум достиг мужчины, похлопал ладонью по плечу и, когда тот обернулся, что-то произнёс. Вопреки ожиданиям телезрителей, Тилль, казалось, не удивился появлению Шнайдера — а только обрадовался. Звука не было, кроме гудения, но судя по всему, Кристоф получил свою порцию радостных приветствий, а потом несколько неуклюжие, но довольно искренние объятия с последующим дружеским похлопыванием по плечу. Кристоф встал рядом с Тиллем, подхватил мартини с подноса проходящей мимо официантки, и оживлённо включился в беседу. Камера неторопливо поехала в сторону, переключая внимание на остальных участников вечеринки. В темноте звуки почему-то исчезали. Пауль когда-то читал, что если лишить человека зрения, то у него должны обостриться другие органы восприятия. Звучало логично, но не работало. Гудение осталось позади, как и голоса друзей, а он почти наощупь двигался вперёд. Пауль не спешил по двум причинам. Во-первых, ему очень не хотелось запнуться и упасть, врезаться в подло подкравшуюся стену, потянуть, вывихнуть или сломать себе что-нибудь. Во-вторых… во-вторых, он не знал, куда делся Йонас. «Или куда его дели», — подумал он и поморщился. Идея себя пугать посреди тёмного чердака, конечно, была не самой лучшей, но Акерлунд действительно пропал. По своей воле или нет — кто его знает. Пауль, если подумать, как-то пропустил тот момент, когда эксцентричного шведа, потомка индейцев — даже звучало это великолепно, швед, потомок индейцев — не стало рядом. Он недостаточно хорошо знал Йонаса, чтобы строить предположения на его счёт, но, как ему казалось, даже Акерлунду хватило бы ума не растворяться драматично в темноте с таинственным видом. Уже хотя бы потому, что когда у всех нервы на пределе, то за внезапное появление из той же самой темноты можно сначала получить в зубы, чисто на автомате, а уже потом — восхищённое «вау, как тихо ты ходишь». Наверно, стоило поискать что-то для самообороны, но ничего на пустом чердаке не находилось, да и, к тому же, Пауль не особо верил теперь, что проблему Дума можно решить грубой физической силой. Стоило только вспомнить, как тряслась дверь сторожки, когда тот вздумал ломиться в неё… Шнайдер очень подходил под старую присказку — против лома нет приёма. Впрочем, как ни странно, сейчас о Думе Пауль почти не беспокоился, его куда сильней тревожило состояние Тилля. Ситуация как-то слишком быстро прогрессировала. Если прежде они радовались тому, что в отеле можно отдохнуть, а завтра — уехать, то теперь они радовались тому, что кто-то ещё жив. Не здоров даже, просто жив. Звать Йонаса он не стал. Очень не хотелось нарушать тишину чердака. К тому же, нет гарантии, что на зов откликнется именно Акерлунд. Оказавшись в последней комнате, из которой они изначально пришли, Пауль долю секунды не мог понять, что здесь изменилось. Потом сообразил — теперь в полу не было прямоугольника света. Видимо, Оливер и Йонас, шедшие последними, подняли за собой лестницу, когда взобрались по ней, и… Сердце в груди совершило что-то очень похожее на сальто и радостно ухнуло в желудок. Пауль успел затормозить только в последний момент, подавшись назад так, что едва не приземлился на пятую точку. Фонарик на телефоне погас, видимо, он нечаянно его закрыл. Йонас и Оливер не поднимали за собой лестницу. На этаже просто погас свет, и Пауль едва не полетел в проём, успев лишь в последнюю секунду заметить, что собирается шагать в пустоту. Отдышавшись, он потёр глаза — темнота внизу была не сплошной, очертания лестницы вполне угадывались. Пауль попытался включить фонарик снова, но телефон отказывался проявлять признаки жизни. Мысленно выругавшись, он сунул бесполезный теперь телефон в карман, предчувствуя неловкое объяснение с хозяином вещи, и, помедлив, принялся очень осторожно спускаться по тёмной лестнице. Остатки гордости не позволили ему спускаться, сидя на заднице, хотя, наверно, так сделать было бы лучше. Оказавшись на ровном полу, Пауль подошёл к правой стене, положив на неё ладонь, и двинулся вперёд. В какой-то момент он вдруг понял, что старается дышать как можно тише, но сам не мог себе объяснить, почему. Несмотря на то, что на этаже темнота была не такой сплошной, как на чердаке, она казалась куда более враждебной. У лестницы кто-то говорил. Пауль затаил дыхание и подкрался ближе. -… не понимаю, — за поворотом коридора, на лестнице, судя по всему, стоял Акерлунд. — Их ведь даже не пятеро… отпусти их, зачем они тебе нужны. Йонас продолжил, кажется, чуть громче. Пауль вдруг понял, что тот здорово волнуется… боится? — Они ведь даже не сочетаются никак! Я имею в виду… три птицы — я могу ещё это понять, хорошо… но лось? Я не понимаю, — Акерлунд явно к кому-то обращался. К кому — тут не составляло особого труда догадаться, но оставалось непонятным, почему его голос дрожит так, будто он готов расплакаться. В ответ раздался тихий и очень сдержанный смешок. Пауль почувствовал, как пронеслась по спине ледяная волна. Значит, Дум там. Совсем рядом. И этот чокнутый Акерлунд не просто его не боится — пытается говорить с ним. — Почему это не могу быть я? — голос мужчины дрогнул, но он, видимо, справившись с собой, продолжил. — Я готов занять их место. Пауль, сам того не заметив, прижал ладонь к губам. Вот тебе и чокнутый… такого самопожертвования сложно было ожидать от друга, даже брата, а Йонас, который лишь недавно их встретил… — Или убить для меня? Голос Дума прозвучал неожиданно холодно и насмешливо. Неожиданно громко. — Всё для тебя. Пауль опустил руки и сжал кулаки. Он больше не понимал, что происходит, на чьей, на самом деле, стороне Йонас, но одно он осознал сейчас чётко — в этом сумасшедшем городе верить нельзя никому. Если они и выберутся отсюда, то только сами. Собравшись с духом, он осторожно выглянул из-за угла. Йонас стоял на площадке между этажами, прислонившись к стене. Пауль видел его в профиль, но очень нечётко — падающего из окна света не хватало. — Скажи, и я… — Замолчи. Я не хочу отвлекаться сейчас, — Дум стоял на первой ступеньке ведущей наверх лестницы, приложив обе ладони к стене и вытянув при этом руки. Пауль мгновенно нырнул обратно, пытаясь осознать, что именно он сейчас увидел. Лицо Шнайдера то и дело освещало тусклое сияние, очень похожее на свет от экрана старого телевизора. Но почему? Затаив дыхание, Пауль высунулся ещё раз, буквально на долю секунды, и снова спрятался, больно кусая нижнюю губу, чтобы случайно не издать ни звука. Дум внимательно смотрел на одну из картин — Пауль мельком видел такие, развешанные на пролётах между этажами и с претензией на красоту. Картина светилась. Этот свет очень походил на свечение экрана телевизора и… «И воду», — он будто вновь очутился в озере, когда Дум неторопливо провёл рукой по воде, и та засветилась, показывая Паулю… не просто показывая, позволяя прожить ту, другую, новую жизнь, в которой он остался здесь. И этому невозможно было ведь не поверить! Только сейчас озера под рукой не оказалось, зато был телевизор. И «утопить» Дум пытался уже Тилля… Пауль в своей жизни совершал много поступков, которые потом друзья или окружающие называли смелыми. А на деле всё было куда прозаичней — он просто не успевал подумать, прикинуть все за и против, взвесить аргументы и струсить. Сейчас тоже особо размышлять времени не оставалось. Он не знал, как сказывается влияние Дума на людей, но внешний вид Тилля мягко намекал, что сказывается оно не очень хорошо. А, значит, он снова уподоблялся Белому Кролику, который вечно опаздывал… Он рванул с места так, будто в школе на треке сдавал очередной норматив, поспорив с Рихардом, что перегонит его, только вот никакого азарта не было. Выскочив из-за поворота, Пауль с силой оттолкнулся обеими ступнями от верхней ступеньки и прыгнул вниз. «Пиздец мне», — пронеслось в голове. В этот момент он вполне чётко себе представлял последствия такого прыжка, но с мстительным удовольствием предвкушал, что последствия с ним разделит Дум. Тот, услышав шум в самый последний момент, начал поворачивать голову, когда его буквально снесло Паулем. Кажется, он даже издал какой-то звук — то ли вскрик, то ли стон, и в следующее мгновение гравитация сделала своё дело. Дум оказался частично под Паулем, любезно смягчив падение, но всё равно, от соприкосновения с горизонталью дух вышибло начисто. Двух секунд хватило на то, чтобы продышаться кое-как, Дум уже активно отбивался, пытаясь выбраться из-под Пауля, но тот решил, что никуда его уже не отпустит. Он почувствовал, что кто-то — Йонас — пытается оттащить его от Кристофа, ткнул кулаком назад, не глядя даже, и, судя по вскрику и ощущению под кулаком, попал. Воспользовавшись секундной передышкой, Дум извернулся, сбрасывая Пауля с себя, попытался встать хотя бы на колени, но тот бросился снова, перехватывая Кристофа за пояс. Он прекрасно понимал, что здесь двое против одного, но нужно было выиграть время хотя бы — вдруг Оливер или Рихард его услышат, и… — Нет! Не смей! — крикнул Дум. Пауль инстинктивно дёрнулся в сторону и сперва ничего не понял, а потом взвыл, лягаясь. Правое плечо прошило болью, Йонас навалился сверху и втроём они покатились вниз по лестнице. Джаз-квартет взял передышку на тридцать секунд, а затем снова заиграл. Плохой парень Сай Коулман прочно вписал своё имя в историю, и, хотя тема Плейбоя никогда не казалась Тиллю особо стоящей, именно сегодня, этим вечером и в этой атмосфере, он по достоинству оценил ненавязчивую мелодичность мотива, покачивая головой в такт. — Который час? — Поздний, но вечеринка только начинается, крошка, — ухмыльнулся очень хорошенькой брюнетке, с которой Тилль недавно танцевал, Джексон. Этот старый сукин сын знал, где копать, чтобы найти настоящее сокровище, и, судя по всему, собирался обогатиться за чужой счёт. Тилль подумал, что может и сам уйти с ней, но для этого нужно было сделать то, чего делать совершенно не хотелось — уйти. Джексон, конечно, тот ещё мудак, но он прав. Вечеринка только начиналась. Глубоко затянувшись, Тилль включился в обсуждение того, чем теоретически может обернуться интерес Советского Союза к Гавайским островам. Все сходились ко мнению, что обернуться этот интерес может исключительно ядерной войной, но сейчас красная угроза не казалась страшной. По крайней мере, пока есть столько здравомыслящих джентльменов вокруг, о какой войне можно говорить? Он допил свой мартини, взял новый, отстранённо подумав, что неплохо было бы перейти на что-то посерьёзней, и понял, что тема беседы, по счастью, сменилась. — Джентльмены, недавно мне попался очень интересный вопрос на обсуждение… существует ли понятие инцеста в ласках сиамских близнецов? Хохот поднялся к потолку, Тилль, ухмыляясь, покачал головой. Он всегда любил эти вечеринки — уровень откровенности ровно такой, какой можно позволить себе в узком кругу друзей, небанальные темы для беседы и всегда, всегда возможность встретить интересных собеседников. А всё благодаря радушному хозяину. — Боже мой, я не верю своим глазам! Вы же Тилль Линдеманн! Нет? — С утра был, — с улыбкой ответил он, поворачиваясь к своей новой собеседнице. — Я же тебе говорила, что это он! — шикнула та подруге и принялась рыться в своей сумочке. Тилль вежливо улыбался, приподняв брови, и периодически делал страшные глаза подталкивающему его локтём Джексону. — Красавица, если вы ищете в сумочке револьвер, чтобы выстрелить, то не трудитесь, я уже сражён в самое сердце! — Хуже, чем это, я уже давно не слышал, — заметил Тилль. — О, дружище, вчера за ужином с клиентами этот подонок начал волочиться за миссис, прямо при её муже! Я уж думал, что мы потеряем контракт, и… Из сумочки появилась книга, ещё не потерявшая своего витринного лоска, но уголок уже поистрепался — Тилль машинально отметил для себя этот факт. Он любил чуть потрёпанные книги, ведь это означало, что их читали. — Я прочитала все ваши книги! — вдохновенно произнесла женщина и чуть кокетливо добавила. — Умеете же вы нагнать жути, мистер Линдеманн… можно мне ваш автограф? Тилль взял книгу в ладони, машинально отмечая её объём, хорошую бумагу и сдержанно-стильную обложку. На обратной стороне его собственный, уменьшенный портрет, смотрелся достаточно… изысканно. Краткая биография сообщала, что Тилль Линдеманн, плодовитый автор уже шести бестселлеров, получивший несколько престижных литературных наград, возвращается с новым потрясающим мистическим триллером… — Позвольте поинтересоваться… где вы черпаете свои идеи? — её голос стал ниже и вкрадчивей, а серые глаза так откровенно сияли, что даже глубокое декольте не могло соперничать с ними. Тилль дежурно улыбнулся, доставая свою любимую ручку, и размашисто расписался на обложке. — Это всё у меня в голове… — Джанетт. — Джанетт. Вот здесь, — он шутливо приставил ручку к своему виску, словно дуло пистолета, и ожидаемо получил смех и недоверчивый взгляд. Его кто-то похлопал по плечу, Тилль обернулся. — Пожалуйста, без самоубийств, — Кристоф улыбался прежде всего глазами. По-своему обыкновению, с хитринкой. — Мы не можем потерять самого талантливого писателя поколения… — Ну уж так и поколения… — буркнул он, немало смущённый, но по-дружески приобнял Шнайдера. — Замечательный квартет играет, где ты их откопал? Кристоф закатил глаза, словно говоря, что своих секретов не выдаёт, и, подхватив бокал с подноса проходящей мимо официантки, произнёс: — Я рад, что ты наконец-то пришёл… я ненавижу, когда меня мягко отшивают, Тилль. — Я работал, — справедливо возмутился тот. — Надеюсь, над новым романом? — Я не выкладываю своих карт на стол в начале игры, Кристоф, — самодовольно отозвался Линдеманн, краем глаза заметив, как к их разговору прислушиваются остальные. Что приятно радовало, у его творчества в поклонниках значились не только экзальтированные барышни, но и серьёзные люди: политики, писатели, учёные… Тилль гордился не столько своими премиями и объёмами продаж книг, сколько тем фактом, что он сумел перебороть общественное мнение, доказав, что жанр «мистика» в названии не означает дешёвку. Что это может быть действительно сильно. — Это не игра, детка, это вечеринка… а вечеринки — это весело, — сощурился Дум, но дружески ткнул его кулаком в плечо. — Иногда я думаю, что стоит остаться на вечеринке навсегда. Кому хочется возвращаться домой? — Тем, у кого дома хорошенькая жёнушка в тёплой постельке поджидает, разве нет? — Комнаты для гостей всегда в распоряжении моих гостей, Фрэнк, и, поверь мне, в тёплых постельках там спать никто не собирается, — парировал Кристоф. Потом повернулся к Тиллю, отводя его чуть в сторону, и произнёс. — У меня есть предложение… сначала выслушай. — Звучит уже довольно подозрительно и заманчиво, — хмыкнул Тилль, поискав взглядом пепельницу. Её нигде не оказалось, он стряхнул пепел прямо на пол и мысленно скривился от такого свинства. Не то, чтобы его можно было назвать чистюлей, но он старался соответствовать установленным собой же правилам. Сколько раз он говорил Рихарду, что… Тилль замер, вдруг почувствовав головокружение. Кому? Вместе с ним, казалось, замерла и вечеринка. Воздух стал липким, а квартет выводил одну бесконечную трель, вгрызающуюся в висок серебристой болью, и… — Тилль? Ты в порядке… друг? — пальцы Кристофа сжали его запястье почти больно. Отрезвляюще. Тилль мотнул головой и облегчённо выдохнул, улыбаясь. — Да… что-то здесь душно, — момент прошёл. — Видимо, голова закружилась. — От успехов, дружище, от успехов, — глаза у Кристофа были удивительные. Холодные и такие ярко-голубые, словно озёрная вода, хотелось в них окунуться. Тилль поспешно отвёл взгляд, затягиваясь. Не хватало только, чтобы Шнайдер его неправильно понял. Или кто-то ещё. Но самое замечательное в Кристофе, что он всё и всегда понимал правильно. С ним можно было говорить о серьёзных вещах, глупо шутить, делить дорожки кокаина — очень тонкие и маленькие, которые только помогут раскрепоститься немного, заказывать молоденьких танцовщиц и хриплым от количества выпитого голосом приватно заявлять о том, что готов попробовать всё то, что запрещается в приличном обществе, и… — Как насчёт того, чтобы превратить твою новую книгу в фильм? У меня есть на примете молодой актёр, который идеально подойдёт на главную роль, — Кристоф говорил легко, как и всегда. У него всё получалось легко. Тилля это в нём восхищало. — Пойдём, я познакомлю вас… — Подожди, ты слишком торопишься… я ещё даже не обдумал… — Никаких обязательств. Я просто представлю тебя. — Я не пишу сценарии, Кристоф. — Пока. Пока не пишешь, — обаятельной улыбке Шнайдера сопротивляться не получалось. Тилль покорно проследовал за другом через танцующих и смеющихся людей, попутно кивая знакомым, с которыми ещё не успел поздороваться. — Он тебе понравится. — Ты обещаешь? — иронично поинтересовался Тилль. — Я тебе гарантирую. Ещё до того, как Кристоф указал на того самого актёра, о котором он говорил, Тилль сразу понял, что это именно он. Герой его новой книги. Мужчина похлопывал себя по карманам, явно пытаясь найти зажигалку — в зубах у него была зажата сигарета. Тилль машинально вытащил свою, не отводя взгляда от молодого холёного лица, и… Остановился. Кристоф пропал. Он только что шёл рядом и вдруг исчез, будто по щелчку пальцев. Тилль огляделся по сторонам, пытаясь понять, что произошло и… — Где я?! — он выронил зажигалку, бешеным взглядом окидывая застывших повсюду людей, теперь куда больше походящих на манекены. — Что происходит? Он обхватил виски ладонями, чувствуя, что сходит с ума. Кто-то стучал в тёмный провал окна. Шатаясь, Тилль подошёл ближе, приставил обе ладони к стеклу и… вспомнил. — Выпусти меня, ублюдок! Выпусти меня немедленно! — заревел он раненным медведем, раз за разом вколачивая кулаки в стекло, оказавшееся телевизионным экраном. — Не торопись… — ответил Тиллю его же собственный голос. — Куда ты собрался? Вечеринка… продолжается… Тилль отошёл от окна и, разбежавшись, бросился на него снова, теперь уже плечом. Свет погас. Камера замерла под неудобным углом, гости вечеринки тоже застыли, Оливер и Рихард переглянулись… Тилль вдруг зашевелился, задышал быстро, прерывисто. — Что с ним? Оливер не знал, как ответить на этот вопрос, он молча придержал Тилля, который забился так, будто через него проходил электрический ток. «Если он подавится языком…», — пронеслась в голове Риделя страшная мысль, но Тилль успокоился… потом пошевелился, встрепенулся и хрипло спросил: — Где я? — Ты зачем вышел из номера, дубина проклятая… — крепко стиснув мужчину в объятиях, гаркнул ему на ухо Рихард. — Мы думали, что потеряли тебя! — Я… я не помню, чтобы я выходил куда-то, — Тилль похлопал Рихарда по спине и, осторожно отстранившись, с трудом поднялся на ноги. — Я сел писать рассказ и… — Ты как себя чувствуешь? — перебил его Рихард. — Башка раскалывается… а так нормально… — поморщился Тилль. — Мы вообще где? — На чердаке отеля. Мы тебя долго не могли найти… а как нашли, то разбудить не могли, — Оливер кивнул. — Что у тебя в руке? Только в этот момент Тилль понял, что сжимает в ладони какой-то предмет. Он с трудом разомкнул пальцы и… — Фу, что это… — брезгливо сощурился Рихард. — Откуда ты это взял? Это… ручка такая? На ладони мужчины лежало нечто, напоминающее длинную кость. Кончик кости был заострён, как стилус. — Я не знаю, — совершенно искренне ответил Тилль. Он повертел кость в пальцах, потом сунул в карман и нахмурился. — Что здесь происходит? Торопясь и перебивая друг друга, Рихард и Оливер кратко описали ситуацию, в которой они оказались. — Как вы могли отпустить Пауля?! — Пошли уже отсюда, сколько можно, — Оливер двинулся первым, освещая дорогу постепенно тускнеющим фонариком. У телефона, видимо, быстро расходовался заряд. — Осторожно только. Лестница оказалась позади быстро, Пауль на удивление ничего себе не сломал, только приложился пару раз затылком, но не смертельно. Он принялся выпутываться из-под Дума, рвано и тяжело дышавшего ему в ухо, обмякшего так некстати всем своим немалым весом на Пауля. Никакого страха он не испытывал, только злился, а ещё больно ныло плечо. На этаже света тоже не было, но хаотично носились по коридору тени, совершенно ничего общего не имевшие с реальным миром. Такие тени даже самый оптимистичный реалист не смог бы списать на качающиеся за окном ветви деревьев или фантазию. Они метались по сторонам, почти осязаемые, но беззвучные, и, казалось, можно протянуть руку и почувствовать ветер от их движений. Всё это Пауль отметил машинально, пока пытался спихнуть с себя Дума, и ему это удалось, когда кое-как на ноги поднялся Акерлунд. — С-сука… — выдохнул Ландерс, скорей констатируя ситуацию, чем обращаясь непосредственно к Йонасу, но тот не обратил на него никакого внимания, только охнул вдруг коротко и перепуганно, и снова бросился к ним. На долю мгновения Пауль даже поверил, что сейчас, пользуясь своим выигрышным положением, Акерлунд врежет ему с ноги куда-нибудь в район носа или виска, но тот припал на колени, причитая что-то нечленораздельное, и потянул Дума на себя. — Ебанутый, — буквально выплюнул Пауль ему, наконец, спихнув с себя Шнайдера. Йонас не обратил на это внимания, в его руках Дум задрожал, застонал и явно не пытался никак нападать. Пауль с трудом привалился к стене, ощупывая себя на предмет повреждений — все рёбра, ноги и руки оказались целы, только плечо ныло и намокло. «Этот мудак пырнул меня ножом!», — сообразил он. Несмотря на то, что пальцы намокли, верилось в это с трудом. Йонас не казался агрессивным, он… -…мне так жаль! Что мне сделать? Что мне сделать, скажи? — дрожащий голос Йонаса в темноте звучал почти истерично. — Отпусти… меня… — сдавленно отозвался Дум. Кое-как приняв сидячее положение, он обхватил что-то сбоку и рывком выдернул, а потом и отбросил от себя нож. Тут же прижал ладонь к повреждённому месту в инстинктивном жесте, чтобы остановить кровь. — Не нужно так… нужно остановить, нужно… — Не трогай! — взвыл Шнайдер, и тени, яростно метавшиеся по коридору, помчались к нему. Пауль понял, что ждать больше нельзя. Не понятно, что происходит с этими двумя, кроме очевидного — Йонас бросился на него, Пауля, с ножом, но в ходе драки нож оказался где-то в боку у Шнайдера. Он не хотел проверять, насколько Дум неубиваемая тварь… он хотел убраться отсюда подальше. По логике нужно было бы со всех ног бежать вниз по лестницам, выскочить в темноту, пользуясь тем, что Думу сейчас откровенно не до него, но друзья остались наверху… спасаться от маньяка на чердаке — это, конечно, сильно… и, тем не менее, выбора не было. Он промчался мимо Йонаса и Шнайдера, перепрыгивая через несколько ступенек, и бросился к чердаку в конце коридора, где уже плясал свет фонаря. — Пауль? С тобой всё нормально? — голос Тилля из темноты словно придал ему сил. Значит, сработало! — Да, я в порядке… там Дум внизу, Йонас нечаянно пырнул его ножом… они заодно! — Где?! — Рихард, спустившийся следом, завертел головой. — На лестнице… он через какую-то картину как будто что-то делал с Тиллем, я на него прыгнул и… — тут Пауль замолчал, услышав себя со стороны. Он сделал глубокий вдох, чтобы объяснить, что же всё-таки произошло, но сказал только. — Давайте валить отсюда по-быстрому. Пока Дум ранен. — Внизу, говоришь, — коротко уронил Тилль и быстро пошёл к лестнице. — Ты куда?! Не надо! Не вздумай! Нам надо валить! — Тилль, подожди! — Да куда вы все, блядь, рванули?! Тилль, не слушая товарищей, быстро достиг лестницы. В его движениях проступила очень опасная целеустремлённость, совсем как у человека, который решил прыгнуть в бассейн с вышки, хотя боится высоты, и теперь не собирается никуда отступать. Пауль бросился следом, на ходу врезавшись плечом в Оливера, бегущего рядом, и зло шикнул от боли. — Где он?! — рявкнул Тилль снизу. — Ну?! Послышался звук удара, жалко вскрикнул Йонас. — Говори! Куда делся Дум?! — Я не знаю! — истерично выкрикнул он. — Я не знаю, понятно тебе?! — Тилль, у него был нож, — предупреждающе произнёс Пауль, замерший на площадке между этажам. — Это всё из-за тебя, козёл! — Йонас рванулся в руках мужчины, но Тилль держал крепко. — Это из-за тебя! — Что из-за меня? Ты пырнул Дума ножом, а не меня?! Ну извините пожалуйста! — уровень неадекватности зашкаливал и накрывал, словно волна. Пауль почувствовал, как смех рвётся из самой глотки. — Ты ему помогал?! — Тилль встряхнул мужчину так, что зубы Акерлунда застучали. — Ах ты мудак… Лампы вдруг затрещали и в коридоре стало светло. Все сощурились, как по команде, но если у Йонаса и были мысли попытаться вырваться и убежать, то они так и остались невоплощёнными. Тилль держал его крепко, свирепо моргая и щурясь. — Пауль, у тебя кровь, — вдруг произнёс Оливер. — Да, этот, — Пауль кивнул на Йонаса. — Бросился на меня с ножом. Хорошо, что я увернулся. — Это не ты увернулся! Это он тебя закрыл! Свинья неблагодарная! Тилль молча потащил мужчину за собой вверх по лестнице. — Надо тебе перевязать рану… — отрешённо заметил Рихард. — Глубоко резанул? — Надо сваливать отсюда, пока Дум ещё не вернулся! — отмахнулся Пауль. Сейчас его даже спасение Тилля интересовало постольку-поскольку, хотя он был уверен, что сыграл свою роль уже хотя бы тем, что отвлёк Дума. — Удачи! — расхохотался вдруг Акерлунд и продолжил смеяться, даже когда получил пинок от Рихарда. Так, впятером, они ввалились в свой номер.