Поиск образа

      Это был не первый случай творческой истерики у Чака, и, возможно, не последний на дню. Не слишком ли они затянулись? Мортис рассматривал свои руки, стоя за коморкой дирижёра. В голове всё ещё отдавался плач, а в груди неприятно скребло. Поддержка не была сильной стороной вампира и заставляла помотать нервишки, но судя по тому, что тихие объятия оказывают на маэстро действие, он делает всё правильно. Личности, настолько любящие своё дело, как Чак музыку, воспринимают утрату способностей к ней близко к сердцу. Мортис призадумался. А вот лишись он возможности вести похоронный бизнес, тоже плакал бы? Он сложил руки на груди. Нет, различие всё же есть. Одно дело вести бизнес, другое — выражать свою душевную составляющую. Мортис усмехнулся и самодовольно погладил себя по волосам, хваля за такое умозаключение. Кончик уха дёрнулся: дверь открылась, а из-за неё выехала коляска. Понесло табачным запахом. Чак устало волочил колёса и создавалось впечатление, что он вот-вот свалится на пол. Мортис не предлагал помощи, так как знал, что дирижёр в яркой манере откажется, несмотря на своё подвешенное состояние. Жёлтые волосы были взъерошены и мешали посмотреть на лицо.       — Ну что, катафалк, куда едем? — слегка хлопнув спутника по спине, спросил вампир. Он оглядел Чака и что-то в его внешнем виде мозолило глаз помимо отсутствия былой живости.       Маэстро недолго помолчал.       — В зал, я хочу... — он поднял взгляд, — Что такое?       — Подожди-ка.       Мортис наклонился и развязал малиновый шарф на шее дирижёра, чтобы уложить его получше. Вампир убедился, что это не нюх его подвёл, а от Чака действительно пахло табаком. Тяжёлый и цепляющийся в носу запах, что очень хорошо описывает состояние маэстро, который погряз в болоте творческого кризиса. Но не то, что бы гробовщик был чувствителен к такому. Его больше забавлял вид точек, явно выделяющихся на бледно-жёлтой коже — маленькие шрамы. Дирижёр в это время тёр собственные пальцы, смотря на Мортиса. Спокойное и лёгкое выражение лица, жёлтого цвета склеры — всё это вызывало в сердце мелкую дрожь и волнения, которых на мгновение становилось больше, когда его спутник случайно касался шеи холодными костяшками. Может, стоит почаще неопрятно повязывать шарф?..       — Кто это тебя так покусал, а? — поправив аксессуар, с усмешкой произнёс Мортис. — Вампиры завелись?       Он отдалился, убеждаясь, что теперь со внешним видом дирижёра всё в порядке. Чак рад бы ответить, но силы были только на толкание коляски. Взгляд маэстро цеплялся за обогнавшего его вампира. Мужчина вслушивался в еле заметный писк, доносящийся из-под чужого плаща, в спокойный стук каблуков и шорох чёрного подола. Гробовщик знал, что на него смотрят, отчего шёл более уверено, чем обычно. Он качнул головой, колыхнув фиолетовые пряди, сжал свои запястья за спиной, делая кончики пальцев ещё бледнее. Роль музы толкала Мортиса на действия, хотелось позабавиться и сделать что-то странное. Маэстро однажды попросил его вести себя естественно, но а желание сделать что-то странное будет к этому относиться, верно?              Клавесин нарастал. Незнакомец расставил руки в стороны, показывая призраку, что он не опасен. Пришёл не посмеяться над одинокой и разбитой душой, а ободрить. Он видит, как банши успокаивается, а шторм стихает. Он говорит с ней под звук пианино, сопровождаемого игрой кларнета. Призрак смотрит своими пустыми глазами, а под его ногами создаётся рябь...       Мужчины вышли в пустой зал ожидания. Большую разбитую люстру качала зелёная дымка, создавая впечатление, что вот-вот её обрушит на неприбранный пол. Мортис давно поравнялся с инвалидной коляской спутника и пинал жестяную банку, пугая спрятавшихся под сиденьем енотов и крыс. Чак глухо напевал пойманную по дороге мелодию. Ему понравилось начало, и он интенсивно старался придумать ей продолжение, подбирая интонации. Не получалось.       Поправив шарф от ощутимого сквозняка, он посмотрел на своего спутника. Мортис, быстро придя в реальность из своих мыслей, пересёкся с ним взглядом.       — Чего замолчал?       — Ты меня слушал?       Уголок губ вампира приподнялся, обнажив острый клык.       — Тут другого и не услышишь. — Мортис понял, что сейчас самое время для чего-то странного. Он сделал руки рупором и крикнул в пустой зал. Эхо пронеслось меж сидений, разбитых касс, распугало голодных крыс и улетело в пролёт. Чак медленно моргнул на это действие и снова посмотрел на вампира.       — А я слышу, — произнёс он. Его глаза и губы двигались как механические и без эмоций, словно дирижёр пытался так сохранить весь свой малый запас сил.       — И что же?       Маэстро наклонил голову и стал медленно перечислять:       — Банка, трёп енотов, моя коляска, — но неожиданно задал вопрос, — У тебя пять мышек с собой?       Мортис взялся за край плаща и приподнял его. В тени сверкнули десять любопытных глаз его маленьких подопечных.       — Шесть, — он осёкся, — одна спит. Получается пять. — На лице Мортиса всплыла улыбка. Он опустил плащ, пряча малышек. — Как ты понял?       — Просто послушал, — пожав плечами, ответил маэстро. — Для меня это явно слышится.       Вампир глухо засмеялся, спрятав половину своего лица в высоком воротнике плаща. Он любил моменты проявления тонкого слуха.              Они подошли к спуска на центральной платформе. Взявшись за перила, Чак стал осторожно скатываться на уровень ниже.       — И тебе нормально зацикливаться на этом? — Мортис вальяжно спускался по невысоким ступенькам и пнул преграждающую ему путь коробку. — Я бы с ума сошёл без тишины.       — Я с ума сойду в тишине, — произнёс дирижёр. — Это мука для меня.       Мортис почесал свой нос и спрятал руку в карман. Мука, видите ли. От нарастающего шума станции внутри вампира начало всё сжиматься. Ему не нравились переполненные общественные места, хоть сейчас их и окружала такая же нежить, как и он сам. Приятнее всего было находиться вампиру в собственном одиноком морге, чем в скоплении неупокоенных душ, делающих вид, что они ещё живы. Мортис покосился на Чака и поставил свои рассуждения под сомнения. Он ведь пришёл ради одной, значит, не только холодный морг даёт комфорт. Стал бы гробовщик тратить время на прогулки с тем, в ком нет толка?       Наконец они спустились на главный перрон, по бокам которого из тёмных туннелей быстро выезжали призрачные электрички. Вагоны становились ярче, как только останавливались, а привидения исчезали в них, сливаясь с общей цветовой гаммой. Чак остановился у колонны и закрыл глаза. Мортис облокотился на спинку коляски и стал наблюдать за плавающими призраками. Голова маэстро медленно покачивалась. Он уловил тихий звон колокольчиков, с которыми любил играться зелёный туман. Скрип разбитых люстр, шёпот приведений и тиканье сломанных часов над головой. Голос, объявляющий прибывшую электричку, звучал как из сна. Чак почувствовал прикосновение к своему затылку. Мортис игрался с лимонным загривком, накручивая жёсткие волосы на палец.       — Ты катался тут, когда станция не работает? — вдруг задал вопрос вампир. — Я к тому, что всегда ли тут так... людно?       Чак приоткрыл глаза и повернул голову к Мортису.       — Правильнее будет сказать, когда Станция спит, — увидев недоумённое выражение лица спутника, Чак продолжил. — Она живая, Мортис. Просыпается и засыпает.       — А-а-а... То есть зелёный туман — это её туалет?       Мортис громко прыснул смехом, на секунду привлекая внимание призраков вокруг. Не будь маэстро в притуплённом состоянии, он бы тоже засмеялся, хлопнув вампира по шляпе за такую шутку. Сейчас же он с приоткрытым ртом смотрел на смеющееся лицо Мортиса. Выраженные клыки блестели на свету, характерный большой нос сморщился, а кончики длинных ушей подрагивали. Слабое тепло бухнуло в сердце. Яркий и живой смех, отличимый от гробовой усмешки. Чак потёр край своей перчатки; молча, только шевеля губами, произнёс имя вампира. Любая его улыбка обладала своей харизмой и красотой.       Банши наклонила свою голову и смотрела в воду. Хилыми руками она провела по воде и брызгами стала умывать уродливое лицо. Кларнет звучат убедительно, а глубокие ноты фагота заменила животворящая флейта. Резвыми вдохами она меняла лицо призрака, делая его более нежным в очертаниях. Незнакомец в шляпе продолжал говорить, шагая по берегу, замечая, как же менялась банши...       Мортис боднул Чака головой в плечо, выведя того из мыслей. Он постепенно успокаивался, но широкая улыбка всё ещё не сходила с его лица.       — А вот раньше ты бы, — ткнув маэстро в руку, сказал вампир, — посмеялся!       Чак тяжело выдохнул и взял его ладонь в свою. Пальцы незамедлительно сжали.       — У тебя есть дела сегодня?       — Нет, я полностью в твоём распоряжении, — приобняв за плечо, ответил гробовщик.       — Хочешь её послушать? Останешься со мной до вечера? — Дирижёр заглянул Мортису в глаза.       — Заинтриговал так заинтриговал, — оставаясь в игривом настроении, клацнул зубами вампир и выпрямился.       Постепенно стихающие коридоры привели их к двойным тяжёлым дверям. Со старыми и обшарпанными длинными ручками, до которых не хотелось прикасаться без перчаток. Чак вынул из кармана ключ и быстро открыл замок. Массивная дверь не сразу поддалась, но вскоре с шумом и скрипом открылась. Дирижёр вымученно вздохнул и въехал в концертный зал. Перед широкой сценой стояло несколько рядов истерзанных, как после драки, сидений, а за ней открывался вид на одну из железных дорог. Яркие, периодически мигающие зелёные фонари освещали сцену, под потолком медные трубы облюбовали пауки, а каменные колонны украшали улыбчивые шестиконечные звёзды — символы Старр Парка.       На сцене в первую очередь внимание привлекло пианино. От одного взгляда на него внутри заскребло от тоски. Чак перебрал пальцами по колесу. Он словно подвёл его и сейчас боится подойти поговорить. Мужчина поджал губы, вжался в кресло и сцепил руки в замок. Мортис вскочил на сцену и поднял крышку. Поблямкав по клавише, он посмотрел на Чака и качнул головой, молча зовя его подъехать. Маэстро вскоре сидел у инструмента и смотрел на клавиатуру, не решаясь прикоснуться к ней.       — Мортис, я не знаю, — наконец выдавил из себя Чак и закрыл лицо рукой, закачав головой. — У меня не выйдет.       — Мы сюда по твоему желанию пришли, забыл? — вампир обошёл коляску и положил свои ладони на чужие плечи. — Значит, ещё хочешь сыграть.       — Хочу, но оно для меня...       Маэстро напрягся, поняв, что писк летучих мышей прекратился. Лицо Чака повернули и заставили посмотреть в жёлтые, широко раскрытые и будто гипнотизирующие глаза, взгляд которых был холоден, как прибрежный ветер. В тени замигавших зелёных фонарей черты до жути серьёзного лица Мортиса заострились, выдавая его трупную натуру. Было видно, как его желваки напряжены и чётко выделялись на фоне всего бледного лица. Окаменелого, без эмоций.       — Выходит, что рядом со мной бездарность?       Негромкий, низкий голос гробовщика вызвал мороз в груди и по спине. Каждая буква была адресована Чаку и только ему. Слишком ощутимая интонация, слишком осязаемый звук. А какие обидные слова... Вампир взял маэстро за запястье и положил чужую руку на клавиатуру.       — Не ты ли оживил целый орган в моём склепе? — Он убрал прядь жёлтых волос за ухо и кончиками пальцев приподнял подбородок. — И ты говоришь, что у тебя не выйдет сыграть на каком-то пианино?       ...это приближается электричка, или сердце Чака так громко стучит? В дирижёре что-то переключилось, он заворожен. Исходящий холод, отсутствие запахов, голос, проходящий через всё тело. Такой характеристикой должна обладать озёрная банши. Одновременно страх и восторг должен ощущать незнакомец в шляпе. Тяжёлая кисть надавила, и до уха донеслись родные ноты.       У маэстро дрожали уголки губ. Его голос украден, он не может ответить. Горло неприятно пульсировало от нервного комка. Мортис провёл по шее Чака большим пальцем, слегка надавив на кадык. В медленном дыхании вампира слышалось его раздражение, он кривился и шипел сквозь зубы, был готов сжать пальцы на бледной шее. Облизнул губы, хочет что-то сказать...       Люстра качалась, но её скрежет был писком по сравнению с внезапным громким гудком, заполнивший зал и туннель. Зазвенели трубы, попрятались крысы и пауки. Призрачная электричка, со свистом тормозя, вызвала мигание фонарей, а её грохот заставил стулья и пюпитры затрястись. Мужчины то появлялись, то исчезали на сцене во тьме, через пару мгновений слившись в единый силуэт.       Рука в перчатке двинулась смелее и сыграла пару минорных аккордов.       Гул электрички стих, а свет перестал мигать. Мортис медленно отстранился.       — Ты сегодня на меня так много смотришь, я аж смущаюсь, — прошептал он и легко улыбнулся, с большим теплом смотря на дирижёра. — Продолжай, я не против.       Глаза Чака приоткрылись, из них шёл постепенно набирающий силу лаймовый свет.       — Что это было? — спустя короткую паузу, смотря на свою ладонь на клавишах, спросил маэстро. Повторный поцелуй в губы — и в голове что-то щёлкнуло. Чак ощутил, как внутри него стали раскрываться бутоны. Слипшиеся лепестки с трудом расходятся, выпуская из себя искры чувств. Скрипящий страх, дрожащий восторг, шуршащее предвкушение! Это оно!       Композитор часто заморгал.       — У меня идея, — прошептал он, вынимая из-под пиджака дирижёрскую палочку.       — Только давай что-нибудь медленное... — Мортис пальцем толкнул крышку пианино на руку маэстро.       — Ай!       — ...потанцевать хочу.       Вампир с ухмылкой отошёл подальше, напоследок проведя ладонью по плечу шипящего от боли Чака. Извинился. Дирижёр повернул голову на своего спутника. Нет, он не может злиться на него. Такие маленькие шалости были так обычны для Мортиса, что не вызывали ничего, кроме снисходительного тепла в сердце. Заметив, что гробовщик уже переминался с ноги на ногу, готовясь упасть в объятия музыки, Чак повёл дирижёрской палочкой, поднимая инструменты, и нажал на клавиши...