Дважды разбитое сердце

      Больно. Настолько больно не было давно. Боль, от которой трясутся руки. Перекашивается лицо. Мир расцвечивается в оттенки серого. Слова не лезут из горла, забитого вполне себе ощутимым комком. Просто хочется не быть. Не существовать. Не чувствовать. Обратиться в камень. Камни же ничего не чувствуют, не живут, правда? А еще камни не плачут. Тут они похожи: у него заплакать тоже не получается. А хочется. Просто уткнуться в подушку, выплакаться, успокоиться и прийти в себя. Побыть маленьким ребенком, вернуться в те времена, когда у него еще была мама — человек, который его любит. Любила. Но нет, Неудача его не оставляет — плакать он тоже разучился. Не получается. Только дико раздражающе слезятся глаза, утомляя и не принося облегчения.       Даже в худшие моменты боя ему легче. Точнее, не в худшие, а в наиболее болезненные. Потому как худший — тот, где страдает его Леди. Не его Леди. Когда страдает Ледибаг. Когда страдает он сам — не так страшно.       Непонятно, почему ему настолько больно именно сейчас. Несмотря на двести тринадцать отказов на предложение познакомиться поближе, он не терял надежды, что Леди все-таки полюбит его. Ведь он Кот Нуар, секс-символ для девочек-подростков Парижа, конкурирует с которым, как ни иронично, только Адриан Агрест.       Любовь к его Леди — его благословение и проклятие.       Благословение — потому что видеть ее, сражаться с ней бок о бок, а иногда и намного (намного!) ближе — истинное наслаждение. А их совместные патрули, во время которых он мечтал, что когда-нибудь они будут так же гулять вместе, но уже на полноценном свидании.       Проклятие — потому что… невероятно обидно и больно после каждого отказа. Очередная попытка — и какое фиаско! Невольно перестанешь удивляться, что Кольцо Неудачи досталось именно ему. Она не просто ему отказала, не просто заявила, что не любит — отчеканила, что любит другого… А ведь казалось, что наконец смягчилась. Перестала сопротивляться попыткам взять в плен поцелуя ее ручки, не скалилась на ласковые прозвища, не так яростно отказывала в свиданиях. Иногда даже смеялась над его шутками.       Может, он слишком поторопил события, и вместо попытки штурма сердца его Леди (не его Леди — кольнуло в груди) стоило ограничиться тем, что есть? Продолжить планомерную осаду? Нет, это тоже не выход. Кот Нуар отлично знал, что он на грани. Его «вечная любовь» оказалась не такой уж и вечной. Что есть двести тринадцать отказов против вечности? Так — пыль. Но ему настолько плохо после каждого отказа, что решился. Терять особо нечего. Если Леди его все же не любит — что ж, как ни было больно, надо попытаться жить дальше. Завести роман… Или десять… Ходить на нападения акумы, сбросить с глаз иллюзию, что их патруль — нечто большее и почти свидание. Признать, что даже свобода быть Котом Нуаром не принесла ему счастья. Ни капельки. И сосредоточиться… да хоть на учебе.       Но израненное отказами сердце шептало — «а вдруг?» Не может же быть, чтобы она ну совсем ничего не чувствовала.       Та «проверка», на которую он питал надежды — не сработала, и стало еще хуже, чем раньше… А ведь он почти взлетел в небеса, когда его Леди, как думал в тот момент, стала отвечать на поцелуй. Тем ощутимее было падение в ад. И каждое ее слово с неотвратимостью циркулярной пилы резало его пополам.       Значит, его она не полюбит никогда. Ни его смелость, ни его самоотверженность, ни попытки подбодрить и отвлечь — ничего из этого ее не привлекает. Странно, как он вообще ничего себе не переломал и относительно целым дошел домой в ту ночь. Сколько раз за ночь сорвался вниз с крыши, не считал. Это даже помогало. Физическая боль ненадолго глушила душевную.       Он настолько растворился в своей боли, что на утренних фотосессиях ходил на полном автомате. Бездумно вставал как надо, принимал выбранные фотографами позы, изображал эмоции. С последним фотографам повезло, коллекция называлась «Зимняя печаль», потому как с коллекцией «Весеннее веселье» он бы точно провалился, и пришлось бы объясняться с отцом.       Еще одна причина для расстройства. Он иногда думал, что вообще не является для отца самостоятельной личностью, а так — ходячим манекеном. Средство для продвижения бренда «AGRESTE». Все успехи в фехтовании, изучении китайского — никак не котировались, воспринимались как должное, не говоря уж об успехах в школе. Даже Горилла проявлял больше участия и интереса, чем собственный отец. «У тебя сегодня две фотосессии, Адриан», «тебе завтра надо быть в Тюильри после одиннадцати, Жак будет тебя ждать», «видел твои оценки, сносно для Агреста», «соревнование по фехтованию ты пропускаешь, ты должен быть на примерке». Ну и его «любимый» ежеутренний разговор с отцом (если тот случайно еще никуда не уехал): «Утро, Адриан. Ешь»       Отец даже с утра не смог или не захотел увидеть, что с сыном что-то не так. Он, конечно, пытался все скрыть, но от тех, кого волновало его состояние, не удалось. Натали даже пришлось успокаивать, отговорился небольшими проблемами в школе.       Когда после утренней фотосессии в том же состоянии сомнамбулы он зашел в класс, Нино не на шутку перепугался. Весь день пытался его отвлечь. Безуспешно. Так он и проходил весь день, выведенный из морального ступора лишь ближе к вечеру, вопросом от одной милой, немного неуклюжей и чем-то смущенной девушки.       Этот вопрос настолько выбил его из колеи, что решил переспросить. Но и так донельзя смущенная милая Маринетт побледнела, покраснела и вылетела из класса. Осведомился у Нино о сути вопроса, получил утвердительный кивок. Не обращая внимания на испепеляющий взгляд Альи, игнорируя всех остальных, вылетел за дверь.       Природная неуклюжесть подруги сыграла ему на руку. Долго бежать не пришлось. Поднял девушку с пола, обхватил за талию. Движение, больше достойное Кота Нуара, но, как выяснилось вчера, его-то как раз никто не ценит. Не давая ей убежать, негромко проговорил:       — Маринетт, я согласен. Я пойду с тобой на Рождественский бал, — и добавил фразу, больше свойственную его второй ипостаси: — И мне интересно, как именно ты собралась поднимать, — он интонацией выделил последнее слово, — настроение, — и ухмыльнулся так, что стой Маринет к нему лицом, она бы точно заподозрила неладное.       — Ятбячнь лблю Адриан, — сумела выпалить Маринетт, и не видя реакции, почти сползла в обморок, пробормотав что-то похожее на «как дрга»

***

      У Адриана раньше были крайне низкие социальные навыки, ему было трудно начать общаться со сверстниками. Но вот дураком и подлецом Адриен Агрест не был. Поэтому, когда Маринетт, смущаясь и путая слова еще больше, пробормотала что-то похожее на признание, остаться равнодушным не мог. Он, конечно, новичок в человеческих отношениях. Тем более, в отношениях между мужчиной и женщиной. Но даже ему понятно, насколько Маринетт должна была отчаяться обратить на себя его внимание, чтобы дойти до подобного. И насколько ей будет больно, когда он ей откажет.       О, последнее он знал слишком хорошо, и отлично понимал, что никакие слова о дружбе и совместной работе эту боль не заглушат. Да, это помогает. Знать, что всегда будет рядом, пусть только как друг. Но противную, непроходящую, ноющую боль где-то внутри, боль, от которой выворачивает наизнанку, от которой плохо настолько, что лишь мысль о том, что оставлять партнершу одной нехорошо, удерживает от прыжка вниз с Нотр-Дама или с Эйфелевой башни без костюма. А иногда заползает предательская мысль, что, может, это и не худший выход. Только сначала надо вернуть квами. И, может, другому Коту Нуару удастся то, что не удалось ему. И от этого тоже больно.       Это было не первое признание, что женщины к нему относятся по-особому. Его мордашка модели привлекала женщин уже несколько лет, причем иногда — он внутри скривился — и существенно постарше. Его вежливый, но твердый отказ следовал после каждого признания. Но тогда он еще не знал, насколько больно осознавать, что взаимности нет и никогда не будет. Каким высушенным изнутри ты после этого себя чувствуешь.       Но вне зависимости от его пустоты, солнечная девочка Маринетт точно не заслужила этой боли. Пусть она, как многие до нее, повелась на красивую мордашку и мягкие манеры. Она точно не охотница за семейным состоянием или пустоголовая дура, желающая популярную модель в свою коллекцию парней. Он достаточно хорошо знал Маринетт и хорошо понимал, что она не из этого типа девушек. Интересно все-таки, чем он ей так понравился… Сама она часто привлекала его взгляд, как и взгляды многих других парней, но он и думать не мог, что нравится ей — так. Нет, он не любит ее. Во всяком случае, точно не как девушку. Но, как ему казалось, мог бы полюбить.       Она красивая, очень-очень милая, добрая, дружелюбная, милая — да, он уже думал, что милая… И даже — Адриан немного покраснел — соблазнительная. Такая девочка заслуживает многого — симпатии, дружбы, страсти и, возможно — любви. Но она не заслуживает примененного без малейшего наркоза острого скальпеля правды. Того, что применила к нему Ледибаг.       Эти мысли в доли секунды пронеслись в голове, но Адриан Агрест чувствовал себя гулким и пустым, неспособным ни на какие осознанные действия. Только мысль о том, что она его совсем не знает, прогудела последней. Адриан остолбенел. И, как бывало в таких случаях, наружу вылез скрывавшийся не особо глубоко внутри Кот Нуар. Безумно влюбленный в свою Леди, но совсем немножко — самую чуточку — влюбленный во всех женщин вообще. И намного более решительный, чем Адриан Агрест.       Значит, так: первым делом — не дать ей сбежать, а то знает он ее.

***

      Утро Маринетт началось не лучшим образом. Расстроенная и своей реакцией на поцелуй Кота, и тем, как он выглядел после отказа, она долго не могла заснуть. А когда заснула, ей снились кошмары про Черного Кота, Белого Кота, КотоВолка и много другой ерунды. Встала невыспавшейся и недовольной, но полной решимости так или иначе разобраться с Адрианом. Пришла в школу, села за свою парту, вспомнила, что у Адриана с утра фотосессия, дождалась его прихода. Адриан напоминал несвежего зомби. Решимость моментально исчезла, и она задумалась, сколько у стилистов ушло на него грима, эту мысль перебила другая: что, к Бражнику, с ним случилось?! Нет, она должна, повторяла про себя, она обязана. Даже к вечеру ей все еще не хватало решимости, но вдруг она увидела перед глазами убитое лицо Кота Нуара. И смогла. Дошла. Она дошла до стола Адриана и смогла пробормотать: «Адриан, я тебя…я хочу… я на бал…я…я…» И убежала, впрочем недалеко.       Адриан… Идеален. Вот как он может быть таким! И как бедной девушке не влюбиться в него заново. Догнал, позвал, успокоил, на бал пригласил.       После того, как она смогла натужно выдохнуть из себя повторенную тридцать два раза с утра фразу признания, Адриан с почти пустым взглядом уставился на нее. Потом сделал шаг вперед и мягко обнял, не давая упасть от нервного напряжения. От объятий и такой близости Адриана у нее подкосились ноги, она чуть еще раз не отъехала в обморок. В лучших традициях непробиваемого Кота он оперся спиной о стену и усадил Маринетт на колени. Зашептал на ухо:       — Маринетт, я очень хорошо к тебе отношусь, извини, что не могу ответить тебе тем же, — Маринетт подурнело, однако Адриан продолжил, — но я сейчас никого не люблю, — Адриан, сердце которого отзывалось болью при слове «люблю» врал, причем очень нагло. А в голове Маринетт зазвучали колокола свадебной церемонии, и она могла думать только о том, что он не сказал «нет». Ее перемешанному с ужасом счастливому сознанию показалось, что ей послышалось сказанное Адрианом дальше:       — Через месяц будет рождественский бал, и мне хотелось бы, чтобы ты пошла со мной. Надо постараться общаться побольше в это время.       Адриану в самом деле хотелось. Может, присутствие этой дарившей всем счастье девочки поможет немного приглушить боль в сердце. Глядя в пустые глаза девушки, Адриан повторил и легонько чмокнул в красную щечку. Потом помог ей встать и поднялся сам.       — Так ты согласна? — неужели и она ему откажет, но он же слышал, она же сказала…       Маринетт от шока («он сказал! он пригласил!») даже перестала мямлить и заикаться:       — Конечно, Адриан. Я буду рада.