Попроси ее о помощи

      Элинор никогда раньше не испытывала ненависти. Злость, раздражение, недовольство, порой даже омерзение, но не ненависть. Она считала это чувство слишком глубоким и верила, что ни одна недовольная соперница или слишком прилипчивый кавалер его не заслуживали.       И Элинор даже подумать не могла, что первым, кого она будет так люто и всею душою ненавидеть, окажется ее собственный муж.       Дни складывались в недели, недели превращались в месяцы, и она искренне верила, что однажды ей станет легче, но этого не происходило.       Элинор больше никто не запирал, но она сама редко выходила из своих покоев. В основном потому, что стала слишком часто болеть. Не серьезно, но к ней постоянно цеплялись мигрени, простуды и отравления. Если бы хотела, она конечно могла бы справиться с болезнями и на ногах, но Элинор не хотела.       Ей постоянно снился Ивейн. Иногда они говорили о каких-то мелочах, иногда он спрашивал про Рафаила, а порой они просто занимались любовью. Каким бы болезненным не было пробуждение, Элинор нравились эти сны.       При дворе ей было очень одиноко. Ровена уехала и увезла с собой последнюю радость. После смерти Ивейна и отъезда Рафаила Элинор была по-настоящему счастлива лишь однажды, когда Эдвин разрешил их детям прибыть во дворец.       Те дни были для нее раем. Она вновь почувствовала себя той самой Элинор, жизнь которой полна чудес и кипит весельем. Она проводила очень много времени с Кордейлой, которая должна была взять ее дочь Айлин к себе в фрейлины, беседовала с дамами, отдавала распоряжения портным и ремонтникам, чтобы те подготовили детям одежду и комнаты. Элинор даже почти перестала настигать дурнота после секса с Эдвином. Она могла улыбаться ему, пусть вымучено, но и без невыносимых страданий. А потом он передумал. Заявил, будто бы им будет опасно при дворе. Хотя Элинор и не интересовалась причиной таких волнений, она сама могла догадаться откуда растут их корни.       За то время, что Элинор не находилась в своих мрачных фантазиях, она успела понять, что управление государством дается Эдвину куда тяжелее, чем он, вероятно, рассчитывал. Эдвин, конечно, рос с королем, но его никто не учил быть этим самым королем. Он вряд ли в полной мере понимал, что надев на голову красивую корону, придется надеть на себя еще и все проблемы Лионесса. А их было предостаточно.       Первыми поддерживать Эдвина отказались крестьяне, поскольку довольно скоро стало понятно, что он не в состоянии снизить зверские налоги, которые им приходилось платить при Ивейне. Более того, Эдвин поднял их еще сильнее. Кто-то же должен был оплачивать армию наемников, что он привел из Финела.       Пока недовольные крестьяне, внезапно ставшие солдатами, бросали оружие и возвращались на свои пахоты, чтобы их дети не умерли от голода, знать молчала. Однако, как только придворные поняли, что и им не достанутся обещанные земли, они тоже начали проявлять недовольство. Судя по всему, никто из них всерьез не задумывался о том, что свержение королей дело очень затратное.       Элинор порой, одним ухом слышала беседы дам, которые возмущались, что очередные клочки земли достались не их мужьям, а кому-то из новоиспеченных рыцарей, в которые Эдвин с легкой руки посвящал всех отличившихся в этом походе. Большинство разговоров затихало при приближении Элинор, но все же она легко складывала детали пазла.       Эдвину становилось очень неуютно на троне, а единственный его союзник, который мог как-то повлиять на общественное мнение, затягивал с возвращением. К тому моменту, Бастенье был в поездке вот уже без малого три месяца.       Эдвин опасался за себя, и, наверное, опасался за детей, но Элинор от этого было не легче. После громкого скандала, в котором она обвинила мужа в собственном одиночестве, Элинор хотела уж было вновь запереться в покоях и не выходить из своего убежища, но ей не позволила Кордейла.       Эта молоденькая девушка вдруг начала отращивать броню. Она заявила, что им, как временно лишившимся детей, стоит держаться вместе. Кордейла посылала в покои Элинор слуг, она требовала, чтобы та являлась на все карточные игры и вновь принимала участие в подготовке балов. Кроме того, королева и сама порой наведывалась к герцогине. В итоге, Элинор даже не заметила, как не просто вновь втянулась в дворцовую жизнь, но и обрела подругу.       — Как вы считаете, Ивейн действительно мертв? — поинтересовалась однажды Кордейла, когда они сидели за чаем в старых герцогских покоях. Элинор так и не нашла в себе сил окончательно перебраться к Эдвину.       — А вы думаете нет? — Элинор ответила вопросом на вопрос.       — Не знаю, — Кордейла пожала плечами, а затем, понизив голос, заговорщицки добавила: — Все-таки они с Эдвином были близкими друзьями, быть может он отпустил его.       — Тогда отчего же Ивейн не дал о себе знать?       — Не знаю, — плечи Кордейлы вновь взлетели вверх. — Опасается, что его не поддержат, собирает армию.       Элинор грустно улыбнулась. Все-таки, не смотря на то, как Кордейла выросла за последнее время, в чем-то она все же еще была так молода.       — Не лелейте этих надежд, будет очень больно, когда они рассыпятся в прах, — медленно проговорила Элинор.       — Просто я не понимаю, история Эдвина звучит…       — История Эдвина ложь, от первого и до последнего слова, — холодно проговорила Элинор. — Я умоляла Ивейна бежать, он отказался. Его попросту не могло было быть ни в каком лесу. Падение с обрыва идеальный вариант для того, чтобы не показывать тела, однако, это вовсе не значит, что они не могли убить его другим способом.       — Леди Элинор, вы никогда не хотели отомстить? — вдруг задумчиво произнесла Кордейла.       — Отомстить?       — Вы любили его, — она улыбнулась. — Ивейн был моим мужем и, как я сейчас понимаю, честным защитником, но я никогда не испытывала к нему никаких чувств. Впрочем, как и он ко мне. Но между вами… между вами было что-то по-настоящему близкое. Вас лишили мужчины, забрали сына, вы никогда не хотели отомстить?       — Это опасные мысли, ваше величество, — Элинор тяжело вздохнула.       — Ой, ну что вы, это лишь разговоры двух расстроенных женщин, — Кордейла усмехнулась.       — Тогда как женщина, могу сказать вам, что я умею мстить лишь с помощью мужчин, а сейчас в королевстве не найдется ни одного мужчины влиятельнее моего мужа. Хочу я чего-то или нет, это не имеет значения, я бессильна, — Элинор на некоторое время замолчала, а затем грустно добавила: — На данный момент, я проиграла.       — Есть еще один, не менее влиятельный мужчина, — Кордейла расхохоталась. — Бастенье.       — О боже, — Элинор передернуло, — нет.       — А ведь когда-то я считала его милым, — Кордейла скривилась.       — Не вы одна.       — На самом деле, не обязательно спать с мужчинами, чтобы пользоваться их помощью. Я тут имела несколько очень приятных бесед с вашим братом, — неожиданно перевела тему Кордейла.       — С Карлом? — Элинор удивилась.       — Именно. По его словам, ваш отец приставил его заботиться о вас. Как вы считаете, граф Маклэр поддержал бы вас, пожелай вы мстить? Или же, если бы вы высказали какие-то притязания?       — Кордейла! — шикнула Элинор. — Нас обеих казнят, если кто-то об этом услышит.       — Эдвин вас не тронет, — Кордейла покачала головой.       — Однажды я и сама это говорила, однако…       Элинор не успела договорить, ее прервал жуткий шум. В первую секунду, она подумала о том, что вновь слышит колокола, извещающие о смерти короля, и ощутила приступ невероятной радости. Это чувство было мимолетным, но оно здорово ее напугало. А затем Элинор осознала, что это не звон, это был звук горна. Кто-то очень важный прибыл во дворец.       — Бастенье! — хором вскрикнули женщины.       — Лайза, — добавила Кордейла, подскакивая с места.       Это действительно была королевская процессия, и больше Элинор не радовалась.       Бастенье оказался невероятно талантливым актером. Он надел на себя скорбную маску, едва сошел с кареты. Затем, представ перед всем двором, он невероятно печальным голосом выразил свои глубочайшие соболезнования в связи со смертью сына герцога и герцогини Хоран. Если б Элинор не знала о том, что Рафаил давно живет у Ровены и вместе с ее старшими дочерьми изучает бабочек в их чудесном саду, то она была бы первой, кто поверил в эту душещипательную историю. Бастенье со слезами на глазах говорил о трагической случайности, унесшей одну маленькую и одну взрослую жизни: Рафаил подцепил какую-то серьезную лихорадку, а затем от него заразилась и кормилица.       — Королева тоже болела, — заявил Бастенье, и сердце Элинор упало в пятки. Никто из придворных еще не видел девочку. — Но с божьей помощью, она выкарабкалась.       Элинор не хватило времени, чтобы понять для чего был нужен весь этот фарс: едва Бастенье замолчал, ее обступили всхлипывающие дамы, и настала очередь Элинор отыгрывать свою роль. Она получила столько объятий и слов поддержки, что через некоторое время готова была и в самом деле расплакаться. Правда, не знала от чего больше: от благодарности, усталости или злости. Элинор страшно раздражало, что Эдвин стоял рядом и со скорбной миной принимал соболезнования.       Когда она наконец объявила, что хотела бы побыть в одиночестве, никто не стал ее останавливать.       Элинор попросила принести в покои пирожных и крепленного вина. Она праздновала.       Этой ночью ей опять снился Ивейн. Он очень долго молчал, глядя на нее печальным и чуть укоризненным взглядом.       — Ты обещала, — произнес он с легким разочарованием и нежно заправил прядь волос ей за ухо.       А затем лицо Ивейна задрожало, черты начали меняться и через мгновение перед Элинор стояла Кордейла.       — Леди Элинор, вы никогда не хотели отомстить? — произнесла она громко.       Слишком громко, почти визгливо.       Элинор открыла глаза. Пары тусклых свечей было недостаточно для того, чтобы осветить всю спальню, и Элинор со всех сторон отступили тени. Ее ночная рубашка намокла, и она не сразу смогла понять, где находится. Впрочем, самым странным было то, что Элинор до сих пор слышала крики Кордейлы.       Она поднялась на постели ровно в тот момент, когда дверь спальни распахнулась.       — Герцогиня в трауре, она отдыхает, — раздался испуганный голос лакея.       Следом послышались женские всхлипы, и кто-то уверенно отодвинул юношу.       — Леди Элинор, простите, — только и сумел произнести тот.       — Все в порядке, ты можешь идти, — Элинор махнула рукой. Вид рыдающей взахлеб королевы прогнал последний сон: — Кордейла, что с вами? — воскликнула Элинор еще прежде, чем юноша успел удалиться.       — Он… он пытался… — Кордейла зашептала что-то не связное.       Элинор усадила ее прямиком не заправленную кровать. Кордейла зашлась в рыданиях и опустила руки, которыми крепко обнимала себя за плечи. Верх платья, расшитый золотом, упал, обнажив ее грудь. Элинор ахнула, заметив, что ткань грубо порвана сбоку. Она, недолго думая, накрыла королеву одеялом.       — Кордейла, что случилось? — в попытках заглянуть в заплаканное лицо, Элинор пришлось опуститься перед ней на колени.       — Он пытался меня изнасиловать, — наконец ответила Кордейла, поднимая глаза.       — Что? Кто? — Элинор была растеряна.       — Бастенье. Эдвин устроил праздник в честь его возвращения, думаю, он выпил лишнего. Принялся со мной танцевать, потом начал приставать, — Кордейла захлебывалась словами.       — За вас кто-то вступился? — Элинор ощутила, как ее сердце падает куда-то в пятки.       — Нет, никого не было рядом. Я хотела увидеть дочь, он решил меня проводить. В коридоре начал лапать, я отказала, он порвал платье, я сбежала. Элинор, он сказал, что я должна… иначе он никогда не вернет ее мне.       — Боже, — только и сумела произнести Элинор.       — Почему они не могут оставить меня в покое? Лайза не дочь Ивейна, ведь это же видно. Зачем она им? Я хочу уехать к отцу, — Кордейла всхлипнула и замолчала. Элинор мягко сжала ее руку. — Почему бы им не посадить на престол вашего сына? — продолжила она.       — Мой сын мертв, — зачем-то ответила Элинор.       — О, я так не думаю, — Кордейла постаралась улыбнуться. — Нет, нет, я не виню вас, если бы я была умнее, если бы я могла, я бы тоже провернула нечто подобное. Зачем им совсем чужой ребенок? — еще раз повторила она.       — Кордейла, — Элинор взяла ее лицо в ладони и заставила посмотреть на себя, — никогда и нигде больше не повторяйте того, что вы сейчас сказали. Лайза дочь Ивейна, в противном случае вы отправитесь ни к отцу, а на плаху. Вы обе. А возможно и я следом.       — Он ведь заставит меня спать с ним. Я не могу…       — Вероятно, вам придется, — мрачно произнесла Элинор, поднимаясь.       — Что? Нет! — Кордейла задохнулась от возмущения.       Элинор долго молчала, глядя прямо перед собой. Она вспоминала жаркие объятия Ивейна, худого и мрачного Эдвина, освобожденного из темницы, холод ожерелья, что опустилось на ее шею… В голове Элинор зарождался отчаянный план.       — Вы спрашивали у меня, не хотела ли я отомстить, — наконец произнесла она, — а вы? На что вы готовы ради мести? Ради свободы?       — На все, — уверенно ответила Кордейла.       Элинор вздохнула, вновь думая о том, как же королева молода. На секунду она даже почувствовала ужасную вину за то, что возможно обрекает это дитя на страдания, но черная ненависть, которая вновь расправила свои крылья в ее душе, легко прогнала это чувство.       — Кордейла, послушайте, то что я вам предлагаю очень опасно и вполне может стоить вам головы. Если вас поймают, я вероятно ничем не смогу вам помочь, — честно сказала Элинор. — Советую хорошо подумать, прежде чем соглашаться.       — Я вас слушаю, — на удивление спокойно произнесла Кордейла.       — Бастенье питает страсть к разного рода эликсирам. Большая часть из них запрещена в Лионессе. Полагаю, что с помощью одного из его флаконов меня и пытались отравили во время беременности. — Элинор решила сказать лишь часть правды, оставив при себе историю про «Смертельную любовь». — А еще я полагаю, что он вряд ли ездит в Носин за каждым эликсиром в отдельности, а это значит, что где-то в его покоях хранится целая коллекция ядов. Вам нужно сделать вид, будто вы обдумали его предложение на холодную голову и приняли его. Соблазните его, переспите с ним, а затем, когда Бастенье начнет вам хоть немного доверять, украдите яд.       — Даже если допустить, что я сумею, что я буду с ним делать? — Кордейла казалась такой испуганной, что на секунду Элинор даже пожалела о том, что сказала. Но лишь на секунду.       — Вы — ничего, — она мрачно улыбнулась. — А я отравлю своего мужа и сделаю все, чтобы в этом обвинили архиепископа.