Чудеса случаются

Самая прелесть августа — это конечно же тёплые ночи. Час, когда темнота обволакиевает точно бархатом, а светлячки напоминают упавшие звезды начавшегося метеоритного дождя, кажется волшебным, одухотворенным, глубоко религиозным. Если прибавить сюда массовые ритуальные танцы и вывешенные у каждого дома оранжевые фонари, то без труда можно догадаться о самом таинственном и запредельном празднике О-бон, поминовении усопших. Ночь, когда души мёртвых пытаются навестить дом и потом отыскать с миром дорогу в царство мёртвых, несмотря на сказочное тепло может подчас вызывать и мурашки по коже. Уши и усы мыши лихорадочно подрагивали, а дыхание участилось — ей впервые снился кошмар. Змееобразный пустой с разбитой наполовину маской, пытался поразить несчастное животное зарядом электрического тока, и воспоминания о зверских опытах Куроцучи Маюри подкрепляли страх быть зажареным. Улькиорра бежал. Со всех лап. Как никогда в своей жизни не перемещался, кроме как в сонидо. Куда и девалась его вальяжная самоуверенная походка Куатро Эспады, достигшего Сегунда Этапа? Нет, сейчас он постыдно уносил ноги, дрожа за свою шкуру сильнее зайца, потому как… Что? Он не хотел быть съеденным? Он не хотел умирать вновь так бесславно? Он не хотел оставлять женщину опять, не дав и попрощаться? Множество причин подстегивало мыша бежать во весь опор, и сердце его готово было выпрыгнуть через горло. Улькиорра понятия не имел, почему перестало действовать его серо, почему этот пустой так на него взъелся, почему дорога никак не кончалась, и он бежал, бежал, бежал от монстра, которому словно заткнули кляпом рот — он всё мычал, вопил, тянул к нему свои костлявые пальцы, пробивавшие током, и… …и тут Улькиорра проснулся в холодном поту. Казалось, будто его опять искупали в тазу с мылом — каждая завернувшаяся шерстинка неприятно тянула, да еще и на покрытой мурашками коже. Мыш поежился, оглянулся — в комнате с задернутыми шторами было не настолько темно, учитывая вывешенный за окно традиционный фонарь, и не настолько темно, чтобы звериным зрением не распознать мужской силуэт, застывший в комнате. — Кто ты? — строго спросил арранкар, словно заявляя права на это место. Существо не принадлежало к миру живых, и он ощущал это ясно. Фигура пошатнулась и сделала шаг к нему. Мышь непроизвольно отпрянула назад и собрала в лапке энергетический шар; не во сне его способности остались на месте и грозили приличной дырой в грудине. Но, похоже, гостя это не испугало: одетый в тёмный костюм, который теперь хорошо был виден при зареве серо, он приблизился к кровати еще на шаг, а потом опустился на колени. — Же… — Улькиорра одернул себя: разумеется, это была не она, но на него смотрело похожее лицо, только волосы были стрижены и совершенно не рыжие. — Ты обещаешь помогать Орихиме? — пролился в темноту спокойный, немного печальный голос. — Она очень сильная, но ей нужно на кого-то опереться, понимаешь? Ему кивнули, и гость, заметно обрадовавшись, осклабился и сложил руки как для молитвы. — Хвала богам, что они послали ей тебя, а не меня. Всё и должно было случиться так, как случилось. — О чем ты говоришь, дух? — Улькиорра пытался найти рациональное зерно, смысл этой беседы. — Что значит «всё»? — То и значит, — пояснил безропотно мужчина, — под Новый год она попросила, чтобы ей вернули близкого человека. Я думал, что она говорила обо мне, но всё вышло иначе. Не хуже, не лучше, а так, как хотело оно… Улькиорру пронял привычный скепсис — путанные истории он не приемлил: — Кто «оно»? — Ее сердце… — слетело с чужих губ, и силуэт растаял в воздухе аккурат до того, как дверь в спальню приоткрыли, впуская длинную полосу света. Мышиные глаза, привыкшие к темноте, резко зажмурились, словно в них песка сыпнули. — Улькиорра-кун, ты уже проснулся? А я как раз шла тебя будить. — Для чего еще? — Он бросил взгляд на часы — показывало без четверти десять вечера, а затем перевел взгляд на женщину — та стояла в дверях при параде. — Мы куда-то идём? Она кивнула. Тихо прошла, шелестя лишь подолом юката, мимо кровати, открыла окно и втянула огромный фонарь обратно в комнату. — Нужно сплавить фонарики по реке, чтобы души родственников не заблудились, возвращаясь назад. Такая традиция. Улькиорру удивила ее наивность: женщина прекрасно знала, куда попадали души одних, других и третьих. Никто не мог возвращаться сюда ради какого-то праздника, прилетая на свет фонаря, точно мотылек на огонь. Всё это сказки невежественных людей, красивая ложь, чтобы облегчить утрату, или просто обман для верующих; наверняка храмы в такие дни увеличивали свои доходы от пожертвований и продаж ритуальных вещей втрое. Арранкар уже хотел было открыть рот и уличить женщину в глупости, как вспомнил явившегося ему призрака. Тот не походил на иллюзию спросонья, и это оставляло вопрос открытым. Правда, когда Орихиме проносила мыша мимо прихожей, он зацепился взглядом за стоявший на столике портрет, который считал не более чем элементом декора комнаты. Теперь же человек, запечатленный на нем, привлек его внимание всецело. — Кто это? Орихиме непонимающе воззрилась на Улькиорру, затем обернулась в ту сторону, куда он смотрел, и печально улыбнулась: — Это Сора. Мой старший брат. Он вырастил меня, но погиб в аварии десять лет назад. Улькиорра продолжал смотреть без эмоций, но это не означало, что в голове у него недавний разговор не стал складываться в ясную картину. Получается, вызывали одного, а явился другой. Боги ли, судьба, карма, кто-то да напутал: для человеческой девчонки куда больше пользы принес бы именно родственник, а не мелкий грызун с сомнительными познаниями здешней системы ценностей. Орихиме передернула в руке фонарь: — Это для него. — И поспешила выйти в коридор. На улице уже потянулись целые колонны из подобных людей и огней, и девушка примкнула к одной из них. Некоторые танцевали в толпе; это был танец в благодарность предкам, как пояснила Орихиме на молчаливый скепсис Улькиорры. Генсейские обычаи поражали его чем дальше, тем больше. Впрочем, мириады фонарей на мерцающем полотне реки под небом, сыпящим звёздами, смотрелись по крайней мере необычно. Фонари побольше, фонари поменьше, квадратные, круглые, ромбовидные, на миниатюрных лодках или цветочных венках — эта своеобразная процессия тихо и медленно сплавлялась вниз по воде вплоть до самого горизонта. Река в какой-то момент, казалось, превратилась в обитель гигантских светляков, и это зрелище вызывало восхищение пополам с грустью. Минорное настроение Куатро будто обрело визуальное выражение и заразило всех вокруг. Орихиме тоже шмыгнула носом, заставляя мышь поднять к ней нос и немигающе уставиться в ожидании ответа: — Если бы вместо меня к тебе вернулся брат, женщина, ты была бы более радостной? Она испуганно взглянула на него и тут же, не раздумывая, мотнула головой: — Я очень рада, что Улькиорра-кун вернулся к жизни, ведь… у него не было никого, кто мог бы зажигать для него фонарь в О-бон. Мышь снисходительно фыркнула: — Арранкары — не пустые, они не проходят обряд очищения и души не возвращают. Орихиме смотрела вдаль, выуживая из моря огней свой, украшенный букетиками гибискуса. Заколки с такими же цветами сегодня держали ее причёску не для битвы, а в память о том, кто их подарил. — Как знать, Улькиорра-кун, как знать… История с Сорой доказала ей, что любовь способна вернуть ей тех, кто дорог. Она ласково посмотрела на комок меха в своих руках и порывисто обняла его, прижимая к щеке. Сцена, где Куатро Эспада рассыпается пеплом, тоже никак не исчезала из ее памяти, и она действительно радовалась его возвращению. Стоило ли говорить, что мышу подобные приливы нежности были не сильно понятны? Но глядя на то, как удаляются безвозвратно фонари с душами чьих-то родных и близких, он тоже ощутил чёткую потребность быть здесь и сейчас, а не где-то в который раз тщетно пытаться ухватиться за протянутую к нему руку.