Чудеса случаются

Лужи оторачивал первый лед, серые тротуары вдалеке начинали сливаться с низким свинцовым небом; кажется, что небо давило на облысевшие ветви, устремленные по привычке к солнцу, и деревья от этого казались еще хрупче, тоньше, совершенно беззащитными перед грядущей зимой. Для кого-то ноябрь неприветливый, холодный, серый, даже уродливый, но были и те, для кого этот месяц преисполнился ярким теплом. Рыжая спутанная макушка, длинные трепещущие ресницы и румяные круглые щечки — Орихиме не могла вспоминать родившегося у Тацуки-чан и Куросаки-куна сына без улыбки; малыш походил вправду на маленькое солнышко, и сейчас она поднималась по высокой, не имевшей ни конца ни края, лестнице к самому древнему храму префектуры, чтобы помолиться за счастье и здоровье маленького Ичиру. Улькиорра не понимал ее. Они долго тряслись в поезде, затем их чуть не раздавили в автобусе, а теперь женщина, совершенно запыхавшись, упрямо продолжала свое восхождение для чего? Чтобы попросить милости фантомных богов, что можно было проделать и дома? Нет, Улькиорра, конечно, наслышан, что японцы — глубоко религиозная нация, но он знал лишь одного бога и тот говорил с ним. В господина Айзена можно было поверить, а в излишнюю помпезность храма на горе и в незнакомых жрецов не менее незнакомых ему богов — вряд ли. Политеизм Улькиорра считал нелогичным. — Ты не могла выбрать храм еще дальше, а ступеньки еще круче? — съязвила мышь, голова которой торчала из рюкзачка на спине Орихиме — на плече мыша замутило уже через десять минут подъёма. — Говорят, чем больше усилий воздашь, тем больше на тебя снизойдет благодать, — не теряя оптимистического настроя ответила девушка, хотя улыбалась она заметно через силу. Нет, она не могла выбрать иной храм — этот единственный в округе был с божеством, покровительствующим браку и семье. Боль от неразделённой любви со временем притупилась, обиды на подругу не было никогда, да и зависть к чужому счастью недолго прожила в ее добром сердце. Когда же Орихиме увидела Ичиру, то он обрушил с ее души весь ворох тех печалей, что она волокла за собой целый год. Это было чудо, откровение, то, чего ей не хватало, и ради чего она бы преодолела бы еще с пять гор. — Женщина, у тебя что, открылось второе дыхание? — Мышь перелезла вновь к ней на плечо, когда та едва ни одним рывком преодолела последнее расстояние, и теперь, раскарасневшаяся как помидор, но определенно гордая собой, рассматривала величие того места, что открылось перед глазами. Старые врата, от которых вела к зданию чисто подметенная аллея, бежала между высоких могучих сосен. Многие из них были обвязаны рисовыми верёвками с бумажными лентами-талисманами, и это приносило в сердце лёгкий трепет. Здесь жили боги. Хвоей на территории храма запахло больше чем благовониями, и это напомнило так кстати о грядущих новогодних праздниках. Орихиме вдохнула полной грудью, ощущая как чистота и святость этого места проникает в каждую ее клеточку, и, словно облачко, неторопливо поплыла по тропе, оглядывая священные деревья, статуи, фонтаны и других паломников. Последних было не так много, как на праздники или в поминальные дни, но всё же здешний храм пользовался популярностью, и его не постигла печальная участь иных синтоистских святилищ. Семья почиталась японцами не менее серьезно. Сделав пожертвование для богов, девушка попросила у них всех благ для маленького члена семейства Куросаки, и купила деревянную табличку тому на удачу, прикрепив с его именем к храмовой стене. Увешанная сотнями таких же, она служила символом человеческого неравнодушия. — Хочешь сказать, что это действует? — Улькиорра с привычным скепсисом нивелировал всякое вмешательство сил свыше в судьбы такого мусора как людей. — Конечно, — ему возражали с прежней неустанностью, — главное — верить, и всё непременно сбудется… Постой! — Тут она с повышенным интересом взглянула на мыша: — А может нам попробовать попросить богов, чтобы они и тебя вернули в прежнее тело, Улькиорра-кун? Он даже закрыл глаза, не в силах выносить такую ее наивность. — Ты явно не в своем уме, женщина. Мое тело развеяно над крышей Лас Ночес. Как я могу его себе вернуть, подумай? Орихиме приложила пальчик к губам, действительно задумалась. — А может гигай Урахары-сана подойдет? М, странно, что он не предложил переместить в него твою душу сразу. — Зато я прекрасно помню, что он предложил в прошлый раз. Если ты хочешь, то можешь побеседовать с этим корыстолюбивым ученым еще раз, а у меня возвращаться туда желания нет и не будет. За спиной странной парочки посетителей тактично прокашлялись. Это был низкого роста сухенький старичок, с неестественным румянцем на щеках и смешными морщинками вокруг глаз. Он по-доброму улыбался гостям своим беззубым ртом, и специфические одежды выдавали в нем местного жреца. — Извольте спорить о провидении, молодые люди? Извините, что невольно подслушал ваш разговор. — Скорее о перерождении… — Орихиме испуганно взглянула на мыша — тот забылся и беспечно отвечал ей за границами дома и пределами их компании. Но Улькиорру, похоже, это вообще не волновало — он напротив требовательно уставился своими зенками в старика: — Тебя не смущает, человек, что перед тобой говорящее животное? — Отнюдь, — улыбнулся еще шире жрец, — сюда много странного народу ходило, и ходит, и будет ходить. Все хотят взаимопонимания, всем нужно счастье. Орихиме не могла не согласиться кивком, а потом, вспомнив давнюю историю храма, которую прочла на досуге, поинтересовалась: — Правда ли, что здесь в свое время могли пожениться люди и разные существа? Тэнгу, кицунэ, другие оборотни?.. Дедок покивал: — Правда-правда, Оокинуши всех примет, Оокинуши всех выслушает и всех благословит. — Он указал на резные врата храма, не только выделенные причудливыми зверушками и вензелями, но испещренные изнутри всяческими магическими символами. — Эти тории пропускают только любящие сердца. Тех, в ком есть корысть, безразличие, зло, они свергают на самое дно. — Он жестом показал как бы скатился со ступеней неугодный храму посетитель. — Я даже знаю, на ком это опробовать, — бесстрастно ответил мыш, проводя параллели с хитрым торговцев и его кошкой. Орихиме же вновь поморщила лоб, напряжённо думая, как бы это всё могло помочь Улькиорре вернуться в нормальное состояние, арранкара или человека. Возможно, ей стоило еще раз помолиться? Или написать его имя на табличке на удачу? Или преподнести подаяние храму побольше: не только деньги и цветы, но и еду с кувшинчиком саке? С этими вопросами она и обратилась к жрецу. Старик одарил ее снисходительным взглядом и чуть заметно мотнул головой. Он вошёл в храм и вернулся оттуда с несколькими веточками сакаки, которые символизировали очищение и благополучие. Он трижды взмахнул ими над головой девушки с мышью, а потом передал их той в руки как подарок. — Вера в лучшее заставляет нас каждое утро открывать глаза и встречать новый день. Верь, дочка, что боги однажды отблагодарят тебя за это. Орихиме, твердо кивнув, крепко прижала к груди благословленные веточки и поклонилась в благодарность. Жрец выдал ей храмовую табличку как знак признательности за визит и подношения, а потом, сколько бы мышь не оборачивалась, еще долго вглядывался в спины удалявшихся гостей, сложив руки в молитве. — И что он там нес? — в равнодушном тоне Улькиорры слышались ноты непонимания. — Словно ему есть до нас какое-то дело? С ним не стали вступать в полемику, лишь загадочно улыбнувшись: люди были более добрыми существами, и желать кому-то счастья просто так умели, по зову души. Пустым этого не хватало. Орихиме поняла сдова мудреца куда лучше, уже планируя вплести сакаки в традиционную новогоднюю икебану. Если память ей не изменяла — хотя это спорно, — то она просила в канун прошлого Нового года не быть одной. Абстрактно. Просто рядом с тем, кто бы ее понимал и разделял ее жизнь, время, пространство… И судьба преподнесла ей неожиданный подарок. Рыжая ничуть не гневалась на такое, напротив — с Улькиоррой у них остались недосказанные слова и недовыстроенные отношения, а главное — недобитая до конца надежда. Верить в лучшее, просто верить, поверить в свои силы и в него, потому как больше некому… Окрыленная, Орихиме понеслась домой так, будто до нового года оставался один день, а не один месяц; мышу даже спрятаться обратно в рюкзак пришлось от ее скорости на виражах. «Странная глупая женщина», — для Улькиорры ровным счётом ничего не поменялось и слова жреца новой истины не открыли. Человек ли, арранкар он или зверь, тории храма за него уже всё сказали. Желать большего бывший Куатро Эспада скромно не стал. Любить вроде без души нельзя? Значит, он достиг цели, и это было… приятно.