Белая сирень

Дорога до Вергена была не из легких. И, увы, трудным был путь не из-за отвесных скал, то тут, то там встающих перед путниками, и не из-за диких животных, что время от времени встречались на лесных тропах. Ведьмак преодолел бы все препятствия за пару дней, отправься он в дорогу один. Однако позади Плотвы плелся юноша, что с каждым днем становился все более медлительным, но, к сожалению охотника, ничуть не менее упрямым. Юлиан буквально валился с ног, но продолжал каким-то чудом плестись вслед за Белым Волком. А тот окончательно оставил попытки образумить друга и просто ждал, когда же менестрель признает свою неправоту, откажется от идеи поимки джинна, попросит воина повернуть назад, к одной из придорожных безымянных таверн для того, чтобы занять там комнату и дождаться лекаря. Геральт ждал и молчаливо наблюдал со стороны за тем, как юноша все больше бледнеет, за тем, как затухают искорки в голубых глазах, за тем, как покидает музыканта надежда. И, как бы ни хотел признавать охотник, что-то человеческое глубоко внутри покрытой шрамами груди болезненно сжималось от этого вида. В одной из прогнивших таверн, что встретилась на пути друзей, было слишком людно. Посетителей было достаточно много, чтобы знаменитого Белого Волка окружили вниманием любопытные путники и несколько девушек из прислуги заведения. Лютик, который в таких случаях обычно быстро овладевал вниманием публики, сейчас только молчаливо обогнул образовавшуюся вокруг Белого Волка толпу и скрылся из виду охотника, занимая место за крайним столиком. Уже оттуда он бесстрастно наблюдал за тем, как ненавидящий всех и вся ведьмак своим скверным поведением постепенно разгоняет потенциальных слушателей. На деле же он вел себя как всегда, то есть молчал, недовольно хмурился и игнорировал глупые вопросы о чудовищах. Постепенно толпа поредела, а потом и вовсе исчезла. Любопытные зеваки поняли, что от охотника не дождешься интересных повестей, утоляющих любопытство слушателей. — Мог бы и помочь. — хмуро буркнул ведьмак, грузно оседая на стул, напротив барда. — Сплетни и пустые разговоры, как-никак, по твоей части. Должен же ты быть хоть на что-то годен. — добавил охотник, явно пытаясь задеть спутника. Где-то в глубине души Геральт надеялся, что юноша обиженно сверкнет глазками, надует губы и выкинет что-то из разряда: «это называется творчеством!». Но бард только пожал плечами, переводя пустой взгляд на серый пейзаж за окном. Привычной шутливой обиды он не чувствовал. Только что-то склизкое, мерзкое, холодное вновь поселилось под сердцем. Так и застыли два друга, думая о чем-то своем, отстраненном, как они считали. И никто даже не предполагал, насколько их мысли одинаковы, ведь обе головы были заняты думами друг о друге. Вскоре блаженная тишина была нарушена. Юная особа с весьма нескромным декольте приземлилась за столик друзей, тут же сотрясая воздух восхищенным щебетанием, обращенным в основном к Геральту. Тот не просто помрачнел, он едва сдерживал себя, чтобы не рыкнуть на надоедливую девицу, что так не вовремя решила проявить любопытство. И вот, когда ведьмак был уже готов взъесться на девчонку, тем самым обеспечив себе участь остаться в данной таверне без еды и выпивки, Юлиан сжалился над другом. Через силу юноша выдавил из себя любезную улыбку и повернулся к девушке: — Простите, я и мой друг очень устали с дороги. Не думаю, что сейчас вы сможете выдавить из него хотя бы несколько слов о своих подвигах. Но я к вашим услугам. Это помогло. Юная особа вмиг притихла и уставилась на поэта, словно только сейчас заметила его присутствие. Сейчас менестрель не был столь обворожителен, как обычно, но привлечь внимание собеседницы он все же смог. Оценивающий взгляд пробежался по мятой одежде, бледному лицу и неаккуратно зачесанным кудрям, а потом зацепился за лютню. — Ох, так вы бард? Может быть вы исполните что-нибудь для нас? Что-то увеселительное или, может быть, геройское, о подвигах вашего друга? — льстиво улыбнулась девушка, явно не намереваясь покидать ведьмака. Геральт кинул абсолютно нечитаемый взгляд в сторону умолкшего барда. Ведьмак, казалось, тысячу лет не слышал, как тот поет. Согласится ли сейчас скрытный менестрель исполнить хоть что-нибудь? — Я, на самом деле, не в голосе сейчас… — приробел музыкант и постарался осторожно уйти от предложения, но ему не позволили. — Ну что вы, бросьте скромничать. — не унималась девушка. Вот уже и остальные посетители с любопытством наблюдали за странной парочкой за крайним столиком. Юлиан нервно сглотнул, чувствуя, как данному действу мешают цветы. Голубые глаза в поисках поддержки и защиты забегали по знакомому лицу напротив, но безуспешно. Геральт тоже смотрел на друга в ожидании и препятствовать явно не собирался. — Н-ну…хорошо. — сдался юноша. В конце концов, это ведь всего одна песня, верно? Ничего не произойдет, если он ее исполнит. Взяв драгоценный инструмент в чуть дрожащие руки, бард направился в центр комнаты, скорее по привычке, нежели намеренно. Он ведь привык специально привлекать к себе внимание посетителей таверн. А сейчас Юлиан сделал это неосознанно, о чем тут же пожалел. Зал притих в ожидании, а в голове менестреля все равно было шумно. Мысли не хотели собираться в кучу, запутанным клубком засели в черепной коробке, гудели, словно рой пчел. А потом стало еще хуже. Они стихли, оставляя барда наедине с пустотой. О чем петь? Десяток пар глаз наблюдали за Лютиком, а тот все молчал, не решался вступить, ловил среди этого десятка только один взгляд, золотистый, и тут же спешил отвести свой. Отчего-то только одна баллада шла на ум. И менестрель, прочистив горло, неуверенно начал. Голос его был хриплым, будто простуженным, но все равно мелодичным и звонким. — Я не сказочник. Нечего мне рассказать. Вам сказанья и мифы не стану читать. Мне и в жизни чудовищ хватило сполна. В моих пальцах порвется любая струна. В противовес словам юноши, чуть подрагивающие пальцы ловко и нежно перебрали струны. А вот тот, чьи грубые руки действительно могли одним неловким движением переломить гриф лютни, не отрываясь, наблюдал за певцом. Кошачьи зрачки расширились, брови свелись к переносице. — Зазвенит в тишине, словно чистая медь, Вторя смерти, что мне не позволит допеть. И закончится воздух, померкнет вдруг взгляд, Не позволит старуха закончить баллад. Проклятые цветы копошились где-то в глотке, будто живые существа, способные чувствовать эмоции больного человека, читать их. И сейчас они ощущали волнение, страх и боль. А еще животное отчаяние, что с каждой секундой все больше давило жалкие останки надежды. — Что мне вам рассказать? О пути без конца? О предательстве, лжи и мольбе подлеца, Над чьей шеей навис угрожающе меч, Что стремится снести ему голову с плеч? Лютик чувствовал, как сирень раздирает глотку, но остановиться не мог. Словно от песни зависела жизнь барда. От песни и от тех бездонных золотых глаз, смотрящих в душу поэта, прожигающих насквозь. Казалось, отведи взгляд и все, пустота. — Может быть о любви, что сберечь не смогли? Иль о тех, кто растаял в дорожной пыли? Но на эти рассказы не хватит мне слов. Да и кто я такой, чтоб судить мертвецов? Нежные пальцы коснулись грубой мужской ладони. Только вот пальцы эти не принадлежали юноше. Они принадлежали навязчивой девушке, что, воспользовавшись отсутствием менестреля, незаметно придвинулась к ведьмаку и рискнула сократить расстояние. Тот вздрогнул и был вынужден оторвать взгляд от лазурных глаз. Два человека в этот момент словно вышли из транса, вернулись в реальность. Только вот для Юлиана будто что-то оборвалось. Что-то, похожее на струну, только не металлическую и не медную. Оборвалось что-то жизненно важное. Голос сорвался, неожиданно превратился в страшный хрип и кашель. — П-простите… — только и смог просипеть бард. Ну конечно, цветы. Они не могли потревожить Лютика позже. Бард уже не видел, как резко и грубо одернул Геральт руку от чужого, неприятного прикосновения, не видел, как тот вскочил, гневно поджав губы. Юлиан выбежал из таверны так быстро, как только мог, оставляя слушателей растерянно переглядываться между собой. Первые капли крови упали на землю, недалеко от того места, где находилось стойло для лошадей, где Плотва задумчиво жевала сено и наблюдала за знакомой, кудрявой шевелюрой, склонившейся над каким-то дырявым ведром, о дно которого ударилось окровавленное соцветие белой сирени. Менестрель как раз вовремя успел утереть кровь рукавом рубашки и смахнуть со щеки одинокую слезу. Так и не понятно, от физической ли боли она проступила. В следующее мгновение из таверны стремительно вышел Геральт, продолжая гневно раздувать ноздри и недоумевать, отчего женское прикосновение так взбудоражило его. Белый Волк порывисто подошел к спутнику, скривившись от неприятного, металлического запаха крови и еще одного, не менее сильного, сирени. Но с ними он разберется позже. — Ты…в порядке? — сдерживая эмоции произнес ведьмак, глубоко вздыхая, успокаиваясь. И вновь ответа не последовало. Только молчаливый, быстрый кивок.