На той стороне (Иное лицо Аушвица)

Хельга: Постучать или не нужно? Нет, наверное, нужно. Оказывается, иногда и это — проблема. Собравшись с мыслями, Хельга все же постучала. Она не раз повторила, что пришла лишь спросить, все ли хорошо. В конце концов, не чужие люди. Она не будет мешать… — Ну, кто еще? Входите, — Хельга открыла дверь. — Здравствуйте, фрау Хасе… — женщина запнулась. — Я… — Заходи и закрой дверь. Знаю, что ты не по делу, — начальница села. Она была непривычно бледна, настолько, что даже макияж не мог этого скрыть. А ее глаза были красными, то ли от слез, то ли от усталости. — Ты как к вину относишься? — Спокойно, — Хельга пожала плечами. — Достань из шкафа, там, за папками, кое-что есть. Выбирай сама. И стаканы возьми сама, хорошо?  — Конечно, фрау Хасе, — Хельга подчинилась, выбрав бутылку наугад. — Но… Вам точно можно? — Нужно, — Хасе взяла бутылку из ее рук. — Садись. Не нужно бояться, считай, я тебя пригласила, — женщина разлила вино по стаканам. Почти доверху. Взяв свой стакан, Хасе на миг задумалась. — За победу? — подсказала Хельга. За победу пили все, когда пить было не за что. Хасе лишь подняла на нее взгляд, но и этого хватило, чтобы понять: сейчас лучше промолчать. Поставив пустой стакан на стол, женщина положила голову на сцепленные в замок руки, словно ограждая себя от Хельги. Но она сама позволила войти… Значит, придется подождать. Она наверняка ищет нужные слова. Такой Хельга ее уже видела. Еще одна деталь почти сразу бросилась в глаза Хельге: ногти начальницы были коротко обрезаны. Лак тоже отсутствовал. А ведь Вольф была права: с ней что-то серьезное. А если верить тому, что все пять дней в госпитале Хасе никого не хотела видеть… Хельге хотелось протянуть к ней руку. Дотронуться. Сказать что-то… Хасе на миг взглянула на нее, но, словно одумавшись, отвернулась, сделав вид, что смотрит в окно. Вот только на улице была ночь, и уловка не сработала. — Вы хотели что-то сказать? — Да, — все так же держа руки сомкнутыми, словно при молитве, женщина положила на них подбородок. — Но тебе будет больно. — Это не важно, — будет больно? Ей, Хельге? Что-то с Анни? — Важно, но если ты разрешаешь… Скажи, а когда… когда твоего ребенка не стало, как ты вообще выжила? — Не знаю. Но знаю, что выжить можно, — Хельга протянула к ней руку. Коснулась плеча. Обнять бы ее, вот только… Или же… или же можно? — Боль не уходит, но становится терпимой. Она больше не душит. Просто… Просто знаешь, что это было… Здесь важна поддержка. Мне не хватало кого-то близкого… Вы сказали родным? — Нет. Они ничего не знали, так зачем теперь расстраивать их? Написала, что приеду в отпуск. Думала сделать сюрприз. Я будто чувствовала, что так закончится… Они были моим подарком… Я ведь узнала о беременности сразу после Нового года. Даже не обрадовалась. Испугалась… Ты, наверное, помнишь… — Хельга кивнула. Теперь все встало на места. — Но боялась ошибиться, скрывала от родных… Ну и пусть не знают. Напишу, что отпуск сорвался, да и все. — А Филип? — Говорит, что рад, что я жива. Что дети еще будут… А что, если снова? И снова… Сколько я смогу пережить? — женщина резко встала, зацепив стул, и, увидев это, со злостью пнула его. — Какого… черта… — Хельге было жаль ее. Но понимание, что ничего уже нельзя сделать, связывало руки. — Причину сказали? — Нет. Но я знаю. Это селекция. И новый транспорт… Четыре часа на ногах… И эта женщина… — Хасе закрыла лицо руками. — Она не слушала приказы. Стояла растерянная посреди платформы… Я замахнулась на нее… Хотела ударить. Филип остановил меня: он сказал, что его предупредили. Что женщина потеряла ребенка. Что… Я не слушала дальше. Но и ударить не смогла. И отправила ее направо… Дала шанс… — девушка посмотрела на Хельгу, словно ждала ответа. — Или обрекла на более мучительную смерть? Всего через час или два я поняла, каково ей… Их не стало. А может… может уже тогда они умерли? — Они? — Да. Двойня. Ты видела своих детей? — Хельга отрицательно покачала головой. — Повезло. А мне наркоз не дали… и не уследили… Или нарочно… — ее дыхание сбивалось как при истерике, но глаза оставались сухими. — У них уже были ноготки. Крошечные ноготки на тонких пальчиках… Настоящие ручки. Настоящие ножки. Но очень маленькие… — Хасе перешла на шепот. — Это ведь за все то, что… здесь, да? Иначе… Иначе почему я должна была увидеть их разорванные тела? — Можно? — не получив возражений, Хельга обняла начальницу. — Я не знаю, почему так произошло. Но здесь есть те, кто точно заслужил подобного. Подумайте, скольких убил Таубе. А Менгеле? А Ирма, Ильзе, Лора… Вы поступаете жестоко, но ведь все они вас превосходят. — Зато я ненавидела беременных, — Хельга не отреагировала. Знала ли она? А кто не знал? Но Анни словно не замечала этого, и Хельга поддержала игру. — Могла отправить на спорт, дать тяжелую работу… Просто потому, что захотелось. Я ненавидела их за то, что им… им удалось недоступное мне… Ненавидела и мстила, оставляя за собой кровавый след… Кровь не рождённых детей… Теперь и своих… А может все проще. Менгеле говорит, что это из-за сигарет. Что я должна была бросить до… Или продолжать курить, снижая дозу. Я бросила в один день. Как только узнала. Хельга молчала. Любой ответ был бы подобен удару в сердце. Для них обеих. «А я что сделала? Меня за что?» — хотела спросить Хельга, но не решалась. Свет мигнул и погас. — Проволока, — Хасе отстранилась и подошла к окну. — Да, наверняка. Я тоже об этом думаю. Говорят — больно не будет. — Будет, — Хельга встала рядом с ней. В окно на них смотрела полная луна. — Родным. Друзьям. Подумайте о родителях. И об Анни. — И тебе будет больно? — Конечно, — Хельга вновь обняла ее, задев при этом цветок на окне. — Осторожнее. Мне пока еще плохо от запахов… И форма не застегивается… Все напоминает… Абсолютно все… — женщина ненадолго замолчала. — Знаешь этот цветок? Пеларгония. Обычно он очень красив. И совсем прост в уходе. Говорят, лишняя забота его убивает, — Хельга не понимала, к чему ведет начальница. Да и неважно: пусть говорит. Хоть о цветах. Это лучше, чем о проволоке. — Он с виду безобиден и почти незаметен, но лучше его не трогать. А если заденешь его — мигом напомнит о себе. Он та еще истеричка. Правда, похож на меня? — Нет. Вы… вы… — вместо слов Хельга поцеловала начальницу в лоб, после, опомнившись, отстранилась от нее. — Простите, я… — Разве я против? Это было странно, слишком странно, чтобы иметь название. Дружба на случай беды? Нет, это слишком… Хельга понимала, что завтра они снова приветствуют друг друга лишь взглядом, но это будет завтра. Сегодня же они одни, и можно не прятаться. Обнять, пока позволяет. Быть рядом, пока будет нужна, и даже дольше. Именно так поступала ее маленькая Анни… Что делать? Сказать, что все пройдет? Хельга прекрасно знала, что это прозвучит глупо, что мир ее начальницы рухнул, разрушен до основания. Оставалось только быть с ней. Не дать подойти к проволоке. Остальное сделает время. — Может, все же домой? — Нет, — даже не видя ее лица, Хельга поняла, что Хасе плачет. Ну и хорошо. Теперь ей станет немного легче. — Здесь проще делать вид, что ничего не было. И жизнь тут стоит намного меньше. «Жизнь тех, кто не дорог тебе» — хотела добавить Хельга, но промолчала. Должно быть, она забыла Агнешку. Да и не были они близки. Так, милая девчушка… — Присядем? — Хельга осторожно усадила ее на диван, и, сев рядом, снова обняла. — Слезы лечат. Хорошо, что вы можете плакать. — Только слезы у меня и остались. Вместо детей. Их больше нет… Их и не было, если подумать. — Можно скажу свои мысли на этот счет? — Хасе кивнула. — Те, кто говорит, что у нас нет и не было детей… Они не правы. Дети есть. Просто… просто они умерли. Мы ведь не зовем вдову незамужней, правда? Так и тут… Я хочу предложить кое что… Будет больно, но, в конце концов, может помочь… — Говори, — Женщина дрожала, словно от холода. — Думайте о них, как… как если бы они умерли после рождения. Нет разницы, умер младенец в утробе, или вскоре после… Дайте имена. Попробуйте представить, какими они были. Цвет волос, глаз… Что угодно. — Я даже пол не знаю, — прошептала Хасе словно оправдываясь. — А как вам кажется? — Девочка… И мальчик… — Хорошо. Как их звали? — Филип младший… И… Анна, как маму… — Хельга чувствовала себя стоящей на тонком льду. Шаг в сторону — и провал. Но пока они держались. Хасе сбросила туфли и села, поджав ноги под себя. Так было даже проще обнимать ее. — Молодец. Давай еще подумаем… На кого они были похожи? — На отца. Но глаза мои. А характер… У мальчика мой, у девочки… Она была похожа на Анни… Они бы наверняка дружили… «Анни стала бы им второй мамой» — хотела продолжить мысль Хельга, но остановила себя. Почувствовав, что начальница больше не сможет говорить, Хельга замолчала, позволив ей плакать. Это важно. Важно принять, что это было. И отпустить. Хельга коснулась губами ее виска. Вроде бы поцелуй… И вроде нет. Кто она, чтобы позволять себе подобное? Они не подруги и не были ими. Но, в то же время, Хасе знает о ней больше, чем остальные. — Я думала, что нет ничего хуже, чем похоронить новорожденного. Одевать его в последний раз. Завязать кружевной чепчик, отгоняя мысли, что на улице холодно, замерзнет… В последний раз поправить одеяло… Оказывается, страшнее — не сделать этого.  — Вы о племяннике? — Да. Прожил три дня, умер во сне. Никто ничего не услышал… Он просто уснул… Ему бы родиться чуть позже… — Вы не виноваты, — зачем-то прервала ее рассказ Хельга. — Ни тогда, ни сейчас. — Так ли это? Хельга не знала. Но будет лучше, если она поверит, что не виновата. Иначе конец, иначе проволока. — А похоронить можно. Точнее нет, хоронить не обязательно. Вам ведь нужно что-то вроде могилы? Это можно сделать и так. Найдите что-то, возможно игрушку или картину, которая будет напоминать о них. Пусть эта вещь станет их памятником. Любая вещь, да хоть одеяло… — Как у тебя? — Да. Сама вязала, чтобы заворачивать малыша. — Ты его любила, ты не виновата, это несчастный случай. А я сомневалась. Они не захотели быть со мной… Уверена, они были подобны ангелам, и не заслужили такой матери, как я. — А я уверена, что вы их любили. И другой мамы им было не нужно.

***

— У Гретхен какой срок? — Девятая неделя вроде. Она сама не знает. — Девятая? Ох уж это Рождество… Как она? Уже легче? — переход на беременность Гретхен удивил Хельгу. А как же «зависть»? Или… или теперь она, наоборот, будет оберегать беременных? — Нет. Даже хуже, с тех пор, как добавилась тошнота… Но зато есть новости о Вальтере… — Знаю. Очень тяжелый. Но идет на поправку, — Хельга выругалась про себя: ответ был так близко! Магде не стоило рисковать, Гретхен зря строила предположения… — Надо же, она и Вальтер… Я думала, он будет с Круспе. — Есть версия, что Ленни потому и покончила с собой. Вскрытие показало, что… Что она недавно сделала аборт… Мы не знаем, был ли ребенок от Вальтера. Но только слепой не видел, как она смотрела на него… — Нет, не от Вальтера. Он бы обязательно проболтался… Надеюсь, не аборт толкнул ее на тот свет. А если так — то я знаю, на ком ее смерть… Повисла неловкая пауза. — Вы знаете отца? — нет, невозможно! Откуда? Но начальница будто снова закрылась от нее. — Да. И не только это, кое-что еще… Давай не будем? Может потом… Береги Грету. Наших детей не вернуть, но у нас могут быть и другие. Другие? Да, у нее и Филипа. У Хельги не будет. Или… А ведь она права. Хельга и сама задумывалась об этом, но дальше мыслей дело не заходило… Но почему бы, собственно, нет? — Думаете, я подхожу? Ведь мой бывший муж… — И это именно ты на него заявила. Ты идеальная немецкая женщина. А если кто думает иначе… Так заставим его молчать… — услышав шаги в коридоре, Хасе взглянула на дверь. — Кажется, это Филип, — женщина мягко отстранилась. — Он… Тоже переживает. Не стоит ему видеть моих слез. — Зайти завтра? — почти шёпотом спросила Хельга, на секунду задержав руку на руке начальницы. Она не знала, что скажет завтра, но чувствовала, что эта встреча может быть полезна обеим. Да и… Хельга ни за что не призналась бы, но ей хотелось снова обнять Хасе. Снова остаться вот так, вдвоем… — Не стоит. Ты нужна Гретхен. Я не одна, в отличие от нее. А если что… Я позову. И ты тоже обращайся… Грета: Кто сказал, что беременность — самое счастливое время? Счастьем будет, когда это закончится. Грета села в кровати, и, подождав, пока глаза снова будут видеть четко, спустила ноги на пол. Сегодня она впервые пожалела, что пол в ее комнате не каменный. Было бы приятно поставить ноги на что-то прохладное. Девушка попробовала встать, но в глазах потемнело, да и тошнота тут же дала о себе знать. Вновь сев на кровать, Грета нащупала ведро. Что ж, не ее вина, она пыталась позавтракать… Вбежавшая к ней Иренка огляделась, и так же быстро покинула комнату. Впрочем совсем скоро она вернулась, захватив графин воды и даже в этот раз не забыв о стакане: — Держите, — трясущимися руками, отчего-то после рвоты ее всегда бил озноб, Грета взяла стакан, и, лишь сделав пару глотков, смогла вдохнуть полной грудью. — Спасибо. Побудешь со мной? — Конечно. Сейчас, — вернувшись с пустым ведром, Иренка села прямо на кровать. В какой-то момент они договорились, что это позволительно, если в комнате больше никого нет. Быть может, не стоило переходить черту… которой для Греты никогда не существовало. Она была профнепригодна, ведь так и не перестала считать заключенных людьми. — Фрау Майер… Фрау Майер. Заключенные не могли обращаться к ним по фамилии, считалось, что это сокращает дистанцию. Но Иренка сама стала звать ее так, а Грета не смогла отказать. Впрочем… — Когда мы одни — зови меня Грета, — Гретхен протянула к ней руку, Иренка тут же взяла ее ладонь в свои, словно согревая. Она знала, как нравится Грете… Но, быть может, и ей это было хоть немного приятно? — Спасибо, фрау… Грета… — Ничего, привыкнешь, — изобразив нечто подобное улыбке, Грета легла на бок и закрыла глаза. Иренка будет рядом, пока она не уснет. После приступов она всегда быстро засыпала, и Иренке не впервой сидеть с ней так, успокаивая, поддерживая. Порой хотелось большего. Попросить обнять, или хотя бы погладить по голове… Быть может, остаться с ней на ночь, ведь рядом с кем-то ей было бы легче… Но стоило сохранять чертову дистанцию.

***

В очередной раз Гретхен перечитывала письмо от сестры. Эта глупышка возомнила, что они справятся… Что могут они вдвоем? И как оставить маму? Но получить такое письмо было сродни глотку чистого воздуха. «Милая сестренка, прости. Когда я рассказала маме, я ожидала чего угодно, но не этого. Ты ведь знаешь, мама — человек верующий. Кто мог знать… Только узнав, я хотела поехать к тебе. Бог мой, тебе, моей самой близкой подруге, плохо, а рядом только чужие люди! Ведь я знаю, как важно иметь поддержку! Ты была со мной в обе мои беременности, и я должна бы отплатить, но… чертово но! Мама не позволяет ехать, а брать с собой детей… Ты ведь понимаешь, правда? В любом случае — я с тобой и за тебя, что бы ты ни решила. Быть может, мое письмо опередило мамино? Тогда знай: я поддержу. Вырастим, где два — там и три, не так ли? Люблю тебя». Вновь и вновь читая письмо, Грета не могла сдержать слез. Семья не отвернулась. Быть может, и мама со временем… В одном лишь Фанни была не права: чужих с ней не было. Разве была чужой Хельга, взявшая на себя ее команду? Или Вольф, договорившаяся с лагерными врачами, так, что обошлось без осмотра? Быть осмотренной мужчиной… как минимум унизительно. Или Иренка, все больше времени проводившая с ней, читавшая ей, когда читать самостоятельно не было сил, державшая за руку, когда было плохо и страшно? Магда и Зося были дальше, загадочнее, но и они давно перестали быть чужими. После смерти Ленни Зося все чаще оставалась с Гретой: должно быть, Вольф боялась второго суицида, а забрать Иренку из ревира было невозможно. Магда всегда была ближе к Хельге, но Гретхен слишком хорошо помнила, что сказала Магда о том письме… Да и в остальном Магдалена не оставалась равнодушной. Это она забрала у нее спицы, напомнив, что беременным вязать запрещено. Она приносила разные продукты, найденные в вещах, и способные облегчить токсикоз. Она… Она тоже не была чужой.

***

— Вальтер… Сквозь сон почувствовав прикосновение, Грета решила, что к ней снова пришла Иренка, но все же приоткрыла глаза. Вальтер улыбнулся ей, не так, как раньше… Он и не был таким, как раньше… — Тише. Мы поговорим утром, — мужчина лег с ней рядом, — а сейчас спи. Тебе нужно набираться сил. — А ты не сон? — Нет. Я абсолютно точно не сон… Хельга: Как хорошо, что она не привыкла ложиться рано. Иначе стук в дверь непременно разбудил бы Гретхен. Впрочем, она бы порадовалась. Наверное. Хельга стояла, скрестив руки на груди, и, не моргая, смотрела на вошедшего. Вальтер. Это был он. Но едва ли она узнала бы его, встреться они где-то на улице. С болезненно желтой кожей, впалыми щеками и сухими, потрескавшимися губами он был больше похож на заключенного, чем на надзирателя. — Привет, — Вальтер попытался улыбнуться. — Я пугаю? А так? — увидев, что Вальтер лишился волос, Хельга не смогла сдержаться. — В лагерь без формы тебе лучше не входить, примут за музульманина… — А я, если вдуматься, оно и есть! — Хельга поспешила взять из его рук объемную меховую куртку, отметив, что рубашка болтается на нем, словно на вешалке. — Но жив. А ты будто не рада… — Мне не до радости, — кивком головы Хельга пригласила его войти, — ты, наверное, не знаешь, что Ленни… что она покончила с собой? — Не знал, — Хельга безуспешно пыталась понять реакцию Вальтера. Быть может, он знает причину? Быть может, именно он и был причиной? — Глупышка… Она… Известно, почему? — Возможно — селекция. А может и нет, — все еще наблюдая за реакцией мужчины, Хельга пыталась понять, испытает ли он облегчение, услышав о селекции. Ухватится ли за эту ниточку? Но, вроде бы, Вальтер оставался равнодушен. — А Гретхен… — К ней можно? — Она спит. Садись. Налью тебе чаю, и мы поговорим…

***

— Значит, ты понимал, что ты у нее первый, и ничего не предпринял для… — Я и не думал, что она будет против, — Вальтер задумчиво посмотрел на дверь в комнату Греты. — Это ведь логично, если подумать… — А если подумать хорошо? — Хельге хотелось ударить его. Не подумал… Логично… — Вы даже не были помолвлены. Кстати почему, раз это логично? — Я делал намеки, она… Не то, чтобы была за… Хельга встала, чтобы сделать несколько шагов. Казалось, что если не дать этому выхода, хотя бы такого, она не сдержится, и непременно ударит его. Почти дойдя до окна, женщина резко обернулась: — Она не была за, и ты решил ее поторопить? — Выходит так. — Ты хоть понимаешь, что это насилие? Что… — Хельга беспомощно опустилась на диван. — Что, если бы и она сделала аборт и не смогла простить себе этого? Ты об этом подумал? — Ленни? — Хельга кивнула. Сев с ней рядом, мужчина обнял ее за плечи, и, к ее удивлению, это прикосновение не показалось Хельге опасным. — Бедная малышка. Я хотел поговорить с ней, но откладывал… Все видели, что она хочет быть со мной. Не знал, что у нее кто-то был. Что касается Греты — я уговорил отпустить меня к ней, перешел в руки самого Менгеле, лишь бы только… — Менгеле спас меня, — оборвала его Хельга. — Иди к Грете. Хотелось бы многое тебе сказать, но сделанного не вернешь. Грета: Ее мир изменился. Легче не становилось, но тошнота больше не давила на нее. Само присутствие Вальтера рядом придавало жизни смысл. Первым утром, вместо приветствия, он протянул ей кольцо, предложив стать его женой. Логично, но так неожиданно, что вместо ответа Грета расплакалась. Теперь она была невестой. И любимый был всегда рядом: из-за болезни ему пока не разрешали работать. Зашедший проведать его Менгеле обозвал их дом лазаретом, и даже позволил Иренке ухаживать за Гретой, пообещав найти ей замену. Услышав это, Иренка, казалось, лишилась дара речи, а ее испуганный взгляд выдавал, что заключенная не верит своему счастью, ждет подвоха… Теперь Грета, не опасаясь, представляла себе их с Вальтером дальнейшую жизнь. Совсем скоро у них будет ребенок. Мальчик или девочка? Не так уж и важно, но хорошо бы девочка… А Вальтер, наверное, хочет мальчика… Они будут жить у него, поближе к его родным. Когда малышка подрастет — заведут собаку… Иренка, которую они возьмут в качестве няни, наверное, останется с ними, а если вернется домой — они будут писать друг другу письма… Война к тому времени уже закончится. Жизнь будто бы налаживалась. Если бы только Ленни была жива… Хельга: Войдя в комнату Ленни, Женщина неожиданно для себя заметила там Иренку. Заключенная сидела на полу, обняв себя руками, словно ей было холодно, и, кажется, плакала. С этим предстояло разобраться. Одним движением сдернув с кровати одеяло, Хельга набросила его на плечи Иренки, сама же села на кровать, так, что, если протянуть руку, она могла погладить заключенную по голове. — Что произошло? — спросила она, понимая, что причина слез — не в смерти Ленни. — Я не справляюсь, фрау надзирательница, — тихо проговорила Иренка. — У нее отказывают почки. В любой другой ситуации я бы предложила аборт, но ведь я сама уговорила ее оставить малыша. И его отец при смерти. Но нельзя подвергать Гретхен такому… Гретхен? Вот как она ее называет про себя. Это хорошо. Значит, она видит не форму, а человека под ней. Значит, ей можно верить. — Может, нужно что-то? — Нет. Этого не купишь. Хельга опустилась на пол и притянула Иренку к себе. Та сжалась от страха, но не сопротивлялась. — У тебя остался кто-то на воле? Или здесь? — Нет, я одна… — Не одна. Мы тебя не бросим, — Иренка. Маленькая, милая Иренка. Хельга взяла ее за руку, отметив, что рука Иренки совсем не изменилась. А ведь Хельга каждый раз давала ей хоть что-то из еды. И Грета отдавала ей свой паек. И Вольф тайком подкармливала любимцев… Наверняка отдает все другим. Такое Хельга замечала и за Магдой, и даже, можно сказать, поощряла, но не ценой же собственной жизни? — Это продлится до самых родов? — Если через пару недель ей не станет легче — придется прервать беременность, — Иренка спрятала лицо. Хельга чувствовала ее дыхание, и то, как часто бьется ее сердце. Боится. Но как ей помочь? Или не нужна ей помощь, ей нужно то, чего нет даже у Хельги… Свобода. Там, за проволокой, все было бы совсем иначе. — Тссс, все хорошо. Мы будем верить в лучшее, — «как птенец»… Мысль, словно из глубин сознания, повлекла за собой воспоминания: «Мой птенчик… раненый птенчик»… Как же много это значило. Если бы снова, хоть на миг… — Иди сюда, — Хельга прижала девушку к груди, словно та была младенцем. Дыхание Иренки стало чаще. Ей не хватает воздуха? Или… — Что с тобой? — Хельга коснулась ее подбородка, заставив поднять голову. Одного взгляда в глаза Иренки хватило, чтобы понять причину ее страха. Она плакала, но теперь совсем беззвучно, обреченно, в ее глазах застыл ужас. — Ты… тоже так думаешь? — Хельга резко отстранила девушку, встала, но, не в силах справиться с собой, опустилась на кровать. — За что, скажи? — Женщина закрыла глаза. Иренка… И ты тоже веришь им… Хельга поймала себя на странной мысли: ей вдруг захотелось, чтобы рядом была Хасе. Как же не хватало ее холодного ума… Ее доверия… Она верила Хельге, а Иренка, за жизнь которой Хельга так боролась… — Простите! Пожалуйста, простите! — опомнившись, Иренка обхватила ее колени. Хельга взглянула на заключенную… Такая маленькая, беспомощная, жалкая… Она бы не смогла сопротивляться… Как и Хельга не смогла. — Я идиотка! Простите меня, умоляю. — девушка схватила руку Хельги, прижала к губам, и тут же, словно ошпарившись, отстранилась. — Теперь я понимаю, почему вас зовут грустным ангелом. Вы ангел, на самом деле… А я… я… — Иренка не могла справиться со слезами. — Забудь. И я забуду. Просто оставь меня, — во рту пересохло. Обида ушла, стоило Хельге представить, чему она только что подвергла Иренку. Стоило помнить о своей репутации. — Оставь меня одну.

***

Два ангелочка сидели, обнявшись, над венком из остролиста. Два младенца, бесполых на вид. Должно быть — мальчик и девочка. Пары секунд хватило Хельге, чтобы понять, что этот подсвечник не должен быть передан на склад. Заключенные, заметившие ее интерес, словно по команде отвернулись, когда Хельга опустила ангелочков в карман. Безделица по сути, но преступление по закону. Счастье, что она не раз так же отворачивалась, давая им возможность закончить то, чего ей видеть не стоило. Счастье, что они не знали, зачем ей ангелочки… — Фрау Хасе, — хорошо, что она была одна. — Привет, — начальница остановилась рядом с Хельгой, словно они были подругами. — Домой? — получив положительный ответ, Хасе жестом пригласила Хельгу пройтись. — Случилось что? — Нет. Я… В общем — вот, — порывшись в сумке, Хельга достала ангелочков. — Я подумала, что они подойдут. Простите, если лезу не в свое дело… — Ты идешь со мной! — едва ли это был приказ, но не подчиниться было бы глупо. Было странно остаться с ней наедине, в их с Филипом доме. Хельга украдкой осматривалась, пока начальница искала то спички, то свечу. Этот дом не был похож на комнату Анни, любившей мелкие безделушки. Здесь у каждой вещи было свое место и своя функция. Но многие вещи были нарочито шикарны. Кофейный столик резными ножками, ковер с длинным ворсом, изящный торшер… Здесь тоже чувствовалась рука хозяйки. Но совсем другой… — Вот, эта подойдет… Подожди еще кое-что, — из верхнего ящика комода была извлечена фотография маленькой девочки. На секунду задумавшись, Хасе поставила фото девочки рядом с ангелочками. — Вот так. Все вместе, — она зажгла свечу, — будем верить, что она там присматривает за ними… Хельга обняла начальницу за плечи, не решаясь сказать хоть что-то. Освещенные свечой, лица ангелочков казались почти живыми. Как кстати ей попался подсвечник. Но… Нет, лучше не думать. — Сестра? — шепотом спросила Хельга. Это было бы странно, но другого варианта она не могла предположить. — Нет. Дочка Фила, — голос начальницы дрожал. Еще бы, в такой момент. — Я не знала о ней. Однажды нашла фото, Филип сказал, что это дочь… Я накричала на него. Наговорила лишнего. Злилась, что скрывал. Кричала, что он обязан быть с ней… Он ответил коротко: «Тогда остается застрелиться» — в своей обычной манере, Хасе держала ладони сомкнутыми, словно читая молитву. — До сих пор не верит, что потерял ее… Теперь еще и мои… Как думаешь, есть там хоть что-то? — Не знаю. Но, если есть, то этого бога я не люблю. — Понимаю. Но сложно, наверное, в наше время быть богом… Не знаю, что страшнее: встретить его после смерти, или не встретить. Ему будет, о чем меня спросить… — Мы все ответим за грехи, — поддержала ее Хельга. — Грехи? Ерунда. Исповедовался, отмолил и нет их… А память… ее не стереть… Фил? — последнее слово она произнесла так тихо, что Хельга скорее не расслышала его, а прочла по ее губам. Хасе испуганно взглянула на дверь, за которой зажегся свет. — Да. Но уже поздно. Хельга тоже повернулась к двери. Что именно поздно? Она не знала. Быть может, Филип просто не любит гостей. — Лизхен? — ласково позвал вошедший мужчина, должно быть, не сразу заметив их. Он был выше Хельги, широкоплеч и явно силен. Хельга знала, что многие женщины считали его красивым. Считала ли она так же… Возможно. — Ну, ты опять? — Да, я опять, — Хасе посмотрела ему в глаза. Не с вызовом, как показалось Хельге сначала. В ее взгляде словно смешались испуг и вина. Но за что? — Когда ты уже успокоишься? — Фил протянул руку к свече, но Хасе е позволила ему это сделать, закрыв подсвечник своей ладонью. — Лиза, прекрати. Ты еще алтарь создай! — Создам, если будет нужно! — Лизхен, пойми, это глупо, — мужчина взял ее за плечи, пытаясь притянуть к себе. — О себе подумай. Тебя и так с трудом спасли, а ты еще и изводишь себя этим. Я знаю, ты хотела малыша. И я хотел. Но не все сбывается, — ком подкатил к горлу, но как бы ни было трудно смотреть на это, Хельга ни за что не решилась бы вмешаться. Она смотрела на начальницу, спрятавшую лицо в ладони, и будто сжавшуюся, закрывшуюся от всех. На Филипа, пытавшегося достучаться до нее, но не желавшего принять ее боль. Но даже это лучше, чем ничего. Ведь даже сейчас видно, что ему не все равно. — Своими слезами ты загоняешь себя в это… Бог мой, не одно так другое… Сколько я еще буду прятать от тебя таблетки? А теперь еще и это… Лизхен, услышь меня, — мужчина провел ладонью по ее волосам, — там ведь не было еще детей, только набор клеток. Ведь… — Были! Сколько тебе говорить, что они были! — Хасе подняла на мужчину взгляд. Она снова плакала. Похоже, теперь она не прятала от него слезы. — Лиза, не выдумывай. Ты хоть знаешь, что такое — хоронить своего ребенка? — Нет! Не знаю! Мне не дали их похоронить! — Хасе резко оттолкнула его, и, словно обессилев, опустилась в стоящее возле камина кресло. Хельга хотела было сесть рядом, обнять ее, но, увидев, как Филип смотрит на ангелочков, встала между мужчиной и камином, закрывая подсвечник. — Это нужно прекратить, — мужчина пугал ее. Сведенные брови, так, что на переносице появились складки. Словно в оскале, напряженные губы. Решительный и какой-то яростный взгляд… — Прошу вас, услышьте ее, — Хельге показалось, что кто-то открыл окно, настолько холодно стало в комнате. Женщина обхватила себя руками, пытаясь скрыть дрожь, и, быть может, согреться. Что может она против Филипа, который и сильнее, и старше по званию? Но отступить означало предать Хасе, именно тогда, когда ей так нужна была поддержка. Ведь еще и месяца не прошло. — Отойди, — Хельга заметила, что мужчина сжал кулаки. — Нет, — голова предательски закружилась. В висках стучало. Теперь ее резко бросило в жар. — Тебе помочь?! — Не посмеешь, — голос Хасе вывел Хельгу из оцепенения. Спокойный, твердый голос. Так она обычно выносит приговор. — Ты пальцем ее не тронешь. — Хельга глубоко вдохнула. Если бы она могла так же быстро взять себя в руки. Но нет, опять расклеилась. Хасе взяла Филипа за локоть, совсем легко, символично, но было в ней что-то, заставившее его остановиться. Теперь он выглядел растерянно. — Я не собирался, малышка, — мужчина сделал шаг назад. — Выглядело так, будто собирался. — Давайте так: я пойду остыну, а потом вернусь, и вы мне расскажете, почему я сегодня козел? Обняв Хельгу за плечи, Хасе лишь коротко кивнула ему. Поддавшись, Хельга позволила усадить себя на диван и с готовностью прижалась к начальнице, севшей рядом. С ней не страшно. Совсем. Вскоре вернулся Фил. Его волосы были мокрыми и смешно торчали в разные стороны. Должно быть, засунул голову под кран. — Можно к вам? — Хасе кивнула, и мужчина, придвинув кресло, сел рядом с ней. — Простите, что напугал. Фрау Рихтер, поверьте, я и мысли не допускал… — Дело в том, что ей хватает жеста, — перебила его Хасе. — сначала я думала, что она боится. А сегодня увидела, что ей физически плохо. — Значит все то, что болтают про ее мужа и «воспитание кулаками» — правда? — Не правда. Все намного хуже, — почувствовав себя лишней, Хельга отодвинулась на другой край дивана. Странно было бы обнимать ее при почти что муже, еще и во время их примирения после ссоры. — Я не стану пересказывать, но поверь, там был ад. Ночной кошмар, вот только без возможности проснуться… Еще и Таубе нравится доводить ее. А ведь ей больно, раны еще свежие… Ладно. Хватит. Просто пообещай, что не обидишь ее. — Это, разумеется, — Филип мельком взглянул на Хельгу. — Сам не трону и никакому Таубе не позволю. Повисла неловкая пауза. Хасе протянула руку Филипу, он с готовностью взял ее ладонь в свои. — Мы будем говорить о… — А ты готов услышать? — голос Хасе дрогнул. Должно быть, она снова пыталась сдержать слезы. — Я выслушаю тебя, а потом мы решим, что делать, хорошо? Так больше не может продолжаться. — Фил… Прошу, хватит… — поняв, что и этот разговор закончится ссорой, Хельга решила вмешаться. Снова сев рядом с Хасе и одной рукой обняв ее, женщина, насколько могла решительно, посмотрела в глаза Филипу. — Позволите мне говорить за нее? — Что вы можете знать? — Все. Я прошла через это. Дважды. То, что моих детей убил их отец, а у вас несчастный случай, меняет не так много. Ей так же плохо, как и мне когда-то. Но у нее есть вы, — мужчина кивнул. Приняв это за согласие, Хельга продолжила. — Вы уже теряли ребенка. Это… Нет, это не тяжело. Это делит жизнь на «до» и «после». И я понимаю, то вы боитесь повторения. Вам проще сказать, что детей не было. Вы еще не знали их, не видели… Сказать, что вы потеряли еще двоих, означает вновь окунуться в это горе. Я понимаю, вы не хотите… Но дело в том, что для нее все совсем не так. У нее уже горе. И вы нужны ей. Вы потеряли будущее, она — настоящее. Они уже жили в ней, уже изменили ее, как ваша дочь изменила вас. И как после этого сказать, что их не было? Хельга не знала, что еще сказать, но и молчание фила пугало ее. Мужчина, не отводя взгляда, и, кажется, не моргая, смотрел на Хасе, будто увидел в ней что-то, чего не замечал раньше. — Я не смогу… Она предлагала думать о них, как о родившихся… И умерших… — Примите ее право считать их умершими. Не говорите, что их не было. — Хорошо. Я больше не скажу этого. Пусть плачет, пусть устраивает все это… Я тоже творил много глупостей. Если оно поможет — готов терпеть. Лизхен, ты согласна так?