Герои должны уходить умирая

Силы удара хватило, чтобы корпус Стива Роджерса отбросило назад, а его пальцы коснулись гладкого пепельного цвета пола, предупреждая падение. И на миг всё замерло. Джеймс успел только тряхнуть ушибленной рукой и подумать, что с таким же успехом мог избить кирпичную стену, как его дёрнули назад, оттащили прочь из зала, за дверь, и приложили затылком о стекло. — Какого хрена ты творишь? — чёрные глаза Сэма яростно метались по его лицу, пока кулаки Уилсона упирались в его тяжело вздымавшуюся грудь. — Джеймс, эй? — осторожно попробовал Бартон, осмотрительно ограничивая давление встревоженным взглядом. Барнс не отвечал, не моргая отрешённо пялился куда-то сквозь говоривших и угрожающе играл желваками, а потом вдруг вскинул голову, тряхнув спутавшимися волосами, и, намертво вцепившись глазами в настойчиво мелькавшее перед ним лицо Сэма, начавшее опасно раздражать, небрежно откинул от себя его руки и тяжёлым шагом направился к лифту. Последнее, что уловил супер-солдатский слух в шуме закрывающихся дверей, были шорох неуверенного преследующего движения и предостерегающее «оставь его». Не глядя ткнув металлическим пальцем в кнопочную панель, Джеймс обессиленно упёрся той же соскользнувшей рукой в поручень и глубоко выдохнул, низко опуская напряжённые плечи. Его тошнило, в горле застрял жёсткий комок, который тот никак не мог проглотить, всё тело ознобно потряхивало. Он видел его на той чёртовой лавке, его седые волосы, иссушенные плечи, едва заметный тремор. Он уже тогда смирился с тем, что оказался по ту сторону его спины, что стал его прошлым, что снова остался один. Он уже снова силился утопить себя в доступном удовольствии, которое никогда не приносило ему облегчения, особенно теперь, когда на него перестали действовать легальные средства временного забвения. Он заново пытался убедить себя найти новые причины жить, которые не были бы связаны с проекциями затёртого до дыр в его воображении идеального высокоморального образа. Он помнил их короткий разговор накануне отправки, он помнил его отрешённое заматеревшее лицо, твёрдый взгляд и абсолютную уничтожительную холодность, установившуюся между ними с момента возвращения распылённых. Он помнил это движение бровей, болезненное, снисходительное — он врал тогда, пытался, но оба они уже тогда знали, что тот не вернётся. И всё это было так неправильно, так сухо, почти комично, так садняще-обидно… Джеймс, вырываясь из показавшейся ему душной и пугающе-маленькой кабины лифта, задел плечом не до конца раскрывшиеся створки, кинулся к двери своей квартиры, с ненужной силой шлёпнул на сканер тёплую ладонь и, едва дождавшись удовлетворительного писка и оказавшись наконец в изолированном маленьком кусочке потрёпанного подобия собственности, замер посреди комнаты. Он пытался восстановить спокойные сердцебиение и дыхание, оглядывая полупустое необжитое пространство, скользя взглядом по разбросанным немногочисленным предметам одежды, по чистому столу, несдвинутым стульям, нераскрытым дверям в спальню и ванную. Он не жил здесь; эта команда, это место не были его домом. Свой дом он покинул в сорок третьем, свой дом он потерял в сорок шестом, свой дом он оставил в восемнадцатом, со своим домом он простился в двадцать третьем. Он так мало приобретал — вещи, которые он отчаянно жаждал, были нематериальны, но так обыкновенны, что Абрахам ограничил бы их средними ступенями и посмеялся бы над тем, что он снова и снова возвращается к хлебу. Но только ведь это у него и было, верно? Всю его жизнь удовлетворённой оставалась одна физиология, а всё это время вынашиваемая сторге иссыхала и стенала в неутолении, но отчего-то не издыхала. А вот Стив Роджерс для него умер. И для всех тех, кто не тешил себя фантазиями о том, что такие люди просто так не уходят. Что такие люди не бросают друзей и полуразрушенную планету, не перекладывают ответственность на таких же уставших и обездоленных людей, не крадут и не проживают чужие жизни. Старик тогда даже не обернулся. Джеймс молча смотрел на прямую спину, скрытую серой курткой, душил в себе крик и пытался улыбнуться. Для Стива он был чем-то далёким, малознакомым и давно прошедшим. Для Джеймса прошло тридцать секунд. Старик даже не обернулся. Обернулся Сэм, спрашивая разрешения, удостоверяясь. Зачем? Кто он, блядь, такой, чтобы давать одобрение, когда чёртов Стив Роджерс всё для себя решил? — Сука, — с измученной ухмылкой сорвалось с языка. Он не стал тогда ничего дожидаться и просто ушёл, вяло достав руку из кармана и махнув ей на прощание Брюсу. Добравшись до базы и заперевшись у себя, он стащил начавшую его душить кофту и блестящими глазами уставился в потолок. «Всё будет нормально, Бак». Да пошёл ты. Пошёл ты нахрен, Стив. Боже, как же хотелось сбежать, вернуться в Ваканду, к глиняным хижинам, хозяйству, оранжевым восходам и ожиданию чего-то хорошего. На сколько он сейчас вернулся? Проверит и опять назад, к нормальной жизни? К Пегги, к замёрзшему себе и пленённому Джеймсу. Он позволил остаться им там, во льду Арктики и криокамеры? Или спас и делил любовь всей своей жизни с другим собой, или не делил и жили они долго и счастливо втроём? И он рядом, прямо в соседнем таком же белом домике с какой-нибудь очаровательной миниатюрной блондиночкой. — Пха, — болезненно прыснул и дёрнулся рот. И не было бы рек крови, искорёженной жизни длиной в век, несмолкаемого воя вины, тщетных попыток излечиться, редких тихих, странно-острых вакандских вечеров и смущённых полуулыбок, долгожданного выстраданного тепла. «Всё будет нормально, Бак». Да, будет, только не у нас, верно? — Мистер Барнс, к вашим апартаментам приближается Сэм Уилсон, — внезапно разнеслось над головой. — Запри дверь, — вздрогнув и проморгавшись, проговорил Джеймс. — У мистера Уилсона всё равно есть доступ, — женский голос звучал почти сардонически. — Класс, — он поджал губы и закатил глаза. — Пятница, открой окно. Высота третьего этажа не больно ударила в ступни, когда Джеймс спрыгнул на бетонную площадку, плитами выложенную вокруг базы. На разговор и любое другое взаимодействие с людьми он был не готов, поэтому он трусцой направился прочь от здания, снаружи замаскированного под заброшенный многопрофильный центр и во всех спутниковых данных, официальных отчетах и сметах числящегося как частная постройка, подлежащая ремонту и переквалифицированию. Пробравшись сквозь мешки мусора, неубираемый строительный хлам и сложную систему проволочных заборов, предназначенных для сбавления энтузиазма потенциальных случайных лазутчиков, не остановленных лабиринтом переулков, Барнс вышел к авеню Саундвью и, оглянувшись, ступил на оживленную улицу. Старая привычка, рождённая в тёмных подвалах лабораторий, в отвратительные моменты эмоционального дисбаланса гнала его на поверхность, в мир, в свет, где когда-то всё было много лучше, где с ним обращались иначе, где он голодал и с наслаждением после насыщался твёрдой разнообразной пищей, где одежда кололась и сидела часто не по фигуре, где уставало тело и набиралось сил из подушек и одеял, где он мог думать, чувствовать и говорить, где был кто-то очень важный, нуждающийся в спасении и спасающий сам. Он не мог сидеть в ограниченном пространстве, он не хотел, чтобы его спрашивали о его состоянии, чтобы предпринимали что-то для его стабилизации. Пусть даже теперь это делали другие люди, с другими намерениями, пусть даже не было больше белых халатов, холода, присосок, проводов, инструментов. Он справится с этим сам, он будет сам себя контролировать, в одиночестве, в плохих условиях, но сам. И Солдат больше не сунется за управление без его ведома, без его разрешения. Жмурясь от яркого апрельского солнца, Джеймс надел на макушку капюшон чёрной кофты, и кожаная куртка со скрипом натянулась на напрягшихся плечах. Он оказался в потоке: шум машин, визжащих шинами, поющих гудками, ругающихся раздражёнными водителями, гомон людей, обгонявших и проходящих мимо, окутали его. Он стал невидимой частью толпы, и он останется ею до тех пор, пока не захочет обратного. Где-то на базе Сэм Уилсон тяжело вздохнул, наткнувшись взглядом на спешно выброшенный телефон. День был хороший. Теплый, ясный, только пегое кольцо облаков у самого горизонта медленно надвигалось тяжёлым одеялом на город. Прохожие с меньшей яростью расталкивали копотливые преграды, почуяв перевалившую во вторую половину рабочую неделю. Заботливые мамочки и няньки колесили по тротуарам в поисках тележек со съестным, продвигаясь в сторону парков и игровых площадок. Под слабыми порывами свежего ветра колыхались цветастые юбки и широкого кроя штанины, обувь облегчалась, предвкушая весну. Можно было бы быть беззаботно-счастливым в такой день. Джеймсу было паршиво. Хотелось прохлады, дождя и обжигающей горло горечи во рту. Дойдя до авеню Стори, он свернул налево и, у Бранкер Экспрессвэй перейдя Бронкс, скрылся в подворотнях Моррисании. Южнее Мелроуз был небольшой круглосуточный бар. Питейные заведения всё ещё процветали, одаривая людей недолговечной истомой и в пьяной дымке обчищая не успевшие наполниться кошельки и карты. И сейчас Джеймс с удовольствием расстался бы с последней наличностью в пользу смышлёного предпринимателя. Тёмно-красная вывеска, сливавшаяся со стеной, уведомляла внимательного прохожего (определённо свернувшего не туда и заблудившегося) о расположении именно в этом здании, лицевой стороной смотревшего на узкую улочку глазами частной клиники, не слишком популярного бара. Правительство пыталось закупоривать алкогольный бизнес, который не могло контролировать, который способствовал заполнению больниц и участившимся преступлениям в состоянии опьянения, пыталось внедрить на рынок инновационные недешёвые антидепрессанты, витамины, некрепкие спиртосодержащие напитки, вытесняя и запрещая доступные препараты, способные заменить алкоголь и наркотики. Потому бары и клубы разбегались с главных улиц, ютились по закоулкам, заброшенным зданиям и подвалам в надежде зацепить пугливых посетителей сомнительными акциями, предложениями, временем работы и способами обслуживания. В баре «У Майкла» распылённым делали трёхпроцентную скидку на общий счёт, нужно было только показать удостоверение или трудовую книжку. В первый раз Джеймса это даже позабавило. В первый раз Джеймс оплатил выпивку полностью. С ним был Бартон, они не высовывались. Внутри людей почти не было: за барной стойкой, протирая бокал, стояла девушка-бармен, и угрюмо по другую сторону сидел пожилой мужчина; остальные четверо гостей были одиноко рассыпаны по тёмным углам заведения, тонущего в тени и освещаемого косым пучком солнечного света с высокого узкого окна. Джеймс с привлекающим внимание скрипом отодвинул стул от стола, стащил с себя тяжёлую куртку, повесив её на витую спинку, и, опустившись на жёсткое сидение, поднял заламинированную карточку меню. Голод остановил взгляд на сэндвиче с индейкой, к трём (желанные семь показались бы подозрительными) порциям которого Барнс заказал у подошедшей с планшетиком барменши пять стаканов пива. Девушка нахмурила подведённые бровки, но ничего не сказала и, стрельнув прищуренными глазами, ушла на кухню. В ожидании ланча, Джеймс недвижимо сидел, выводя холодным пальцем левой руки по столу узоры, прослеживая чувствительной подушечкой сколы и царапины, и совершенно точно не изгрызал себя мыслями о том, что случилось утром. Приём пищи он меланхолично растянул на несколько часов, медленно кусая и пережёвывая поджаренный и начинённый хлеб и запивая терпкой горечью тёмного. Под конец рабочего дня в бар начали стягиваться уставшие люди, обессиленно стекая по стульям, лениво приветствуя знакомых и болезненно хмурясь, разглядывая прайс-лист. Заказы перетекали из ртов в записи официанток (к пяти часам подошёл бармен и вторая девушка) и дальше, за барную стойку или на кухню. Пора было убираться, пока за частично свободный столик не начали подсаживаться. Сквозь стекло последнего опустошаемого пивного стакана Джеймс увидел пробирающуюся к нему официантку, обслужившую его днём. У неё был робкий и смущённый вид и пол-литра какого-то красноватого напитка. Ему это не понравилось. Нерешительно потоптавшись мгновенье у его столика, она наконец протянула тонкую руку со стаканом: — За счёт заведения. Это… — она запнулась и сглотнула, — это клюквенный морс, там немного брусники и лимона и… Вот. — Что, так плохо выгляжу? — Барнс поднял на неё тяжёлый взгляд и криво дёрнул заросшим уголком рта, пытаясь ухмыльнуться. — Хуже, чем в прошлый раз, — официантка виновато улыбнулась и, пожав плечами, начала теребить пальчиками подол тёмно-красного передника. Джеймс напрягся. Он бывал здесь несколько месяцев назад, пока не наткнулся на тот бар на Статен-Айленде, но не так часто, чтобы его можно было запомнить; значит, она его узнала. — О, извините, — спохватилась девушка, дёргая рукой. — Я… Я просто делала доклад про Вас в школе, а потом курсовую в колледже, — ладонь взметнулась вверх, заправляя за ухо выбившуюся из пучка прядь пшеничных волос. — Я, наверное, Вас в темноте даже узнаю, — она застенчиво опустила голову и, видимо справившись с собой, вдруг прямо глянула на своего гостя. — Вы были героем моего детства и… после всего, что с Вами сделали… В общем, Вы невероятно сильный человек и… — Деб, не хочешь помочь? — донеслось из-за плеча официантки. — Да, сейчас, — она мотнула головой в сторону источника звука и с улыбкой продолжила, будто для равновесия опираясь тонкими пальцами о поверхность стола. — Извините. Я никому не скажу, что Вы здесь бываете. И я… ха, простите, для меня Вы настоящий герой. — Спасибо, — Барнс дёрнул бровью и скользнул глазами по отворачивающемуся довольно красивому лицу. — О, и… — девушка остановила движение тела и метнула неугомонную ладонь к Джеймсу, но, не встретив под ней руку, на мгновение сконфуженно замерла, ища оправдание порыву, и просто закончила фразу. — И мне очень жаль ваших товарищей, особенно Кэпа. Вы были настоящими друзьями и это, наверное, тяжело. Простите. Сержант Барнс болезненно нахмурился. Он перестал загоняться почти на десять минут, и тут снова словно в живот пнули. Чёрт бы побрал этих сочувствующих. — Да, и мне, — еле слышно ответил он, поднимаясь. — Спасибо ещё раз. Последнее он из себя выдавливал силой, следя за тем, как достаёт из кармана наличные и всовывает их в раскрытые чековые корочки. — До свидания. Уличный прохладный воздух приятно лизнул горячий лоб и шею. Остро захотелось курить. Тех отвратительных горьких и крепких самокруток, что были точно гаже жизни, которую они проводили в сырых окопах, холодных лесах и тлеющих городах. Он всё ещё ярко помнил это: затянуться, продрать трахею и лёгкие, не сдержавшись, закашляться, обматерить Гейба за то, что притащил полыни и сосновых иголок вместо нормального табака, и на мгновение затеряться в пелене, обволакивающей растревоженный мозг. И смотреть потом на светлые брови, между которых пролегает складка, на разрезающие лицо морщины от скривлённого выражения, на морщащийся нос с горбинкой, и успокаивать заходящееся сердце, что кашель не астматический, что теперь и ему можно курить. Блядь. Джеймс вышел из переулка и пошёл по искорёженному асфальту соседней улочки, разыскивая продуктовый магазин. Тот нашёлся через пятнадцать минут и пару кварталов, со слепящей всеми неоновыми цветами вывеской, нелепой и не сетевой. Внутри было душно, большинство полок пустовало, ценники были напиханы в пластиковые ячейки друг на друга, многие перечёркнуты ручкой и переписаны. Джеймс не нашёл продуктовой корзинки, так что до кассы набранные продукты пришлось тащить в руках и вываливать всё скопом на неработающую ленту. Попросив пакет, спички и сигареты, он расплатился и стремительно вышел из здания. Сумка с оттягивающими её бутылкой молока, вяленой курицей в вакуумной упаковке и охапкой злаковых батончиков неудобно сползала по запястью и предплечью, пока он, шаркая красной головкой по тёрке и прикрывая ладонью пугливое пламя, пытался прикурить. Кисло и слабо; дым пах прогорклостью и горением. Прошипев проклятие и зажав сигарету между зубами, он перекинул пакет в левую руку, выдохнул облачко и побрёл к метро. Прямоугольники окон отражали серо-синее небо с проплывающими по нему обрывками грязных туч; похолодевший ветер порывами отбрасывал и кидал в лицо чёрные нити волос; встречных людей, прятавших в горловины верхней одежды мёрзнувшие носы, становилось всё больше. Сто сорок девятая улица встретила Джеймса раздражённым надломом: ньюйоркцы спешили домой, пытаясь обогнать, задавить или унизить таких же, как и они, целеустремлённых. Барнс шёл ночевать в парк. С Гарлем Ривер тянуло тоской и затхлостью, на Туманном мосту до дрожи зябко продувало. Джеймс слушал, как шелестят голые ветки, как тихо переговариваются между собой гуляющие, как истошно кричат вдалеке чайки. Он был здесь в тридцать четвёртом, в выходной гулял с семьёй. Тогда Департамент парков выгрыз недействующую водонапорную башню и пошёл слух, что её откроют для широкой публики. Вокруг шестидесятиметровой громады кружили стаи безнадежно в это верующих и страшно раздражали сторожей, и Джеймс ходил, высматривал лазейки, за тонкую ручку таская младшую сестру и уверяя её в том, что обязательно расскажет, как там внутри, когда проберётся туда. Господи, как же всё изменилось с того времени. Хайбридж-парк оброс высотками, проводами, цементом и железом, а Джеймс сбегал до преисподней и вернулся обратно, потеряв всех, кого только можно было. Оперевшись на ограждение, он смотрел на выцветающий ультрамариновый небосклон, исполосованный болезненно-розовыми, пробивающимися сквозь плотное полотнище нимбусов, лучами почти севшего солнца, и пускал в этот цветовой кошмар клубы уксусно-вяжущего дыма. Каждую сигарету приходилось заедать батончиком, чтобы избавиться от мерзкого привкуса во рту, но прекращать марафон мазохизма он не спешил. Пустив комету бычка в урну неподалёку, он зашуршал пакетом, достал курицу, порвал упаковку и бездумно сжевал мясо, запив молоком. Отвратительно. Когда-то его выворачивало от простой овсянки, и, прячась по трущобам европейских стран от правительства, Щ.И.Т.а и себя самого, он рыскал по местным магазинчикам в поисках разводимых порошков и пюре для детского питания. Ему нравились фруктовые, и, боже, он был по-настоящему счастлив, когда смог доесть своё первое яблоко и переварить его. Когда в парке погасли фонари, Джеймс ушёл с моста глубже в заросли деревьев и улёгся на одну из далёких лавочек, заложив ладони в подмышки и поближе к груди подтянув колени. Его наверняка видели на камерах слежения на улицах и в продуктовом, и так не хотелось, чтобы кто-нибудь лез сейчас к нему, так хотелось, чтобы кто-то позвал его по имени. К часу ночи заморосило, пришлось отворачиваться лицом к спинке скамейки и накрывать голову пакетом. Можно было бы задушиться. У него не было причин жить после всего, что с ним сделали, было бы действительно проще и безопаснее устранить Солдата, а не прятать его, не пытаться реабилитировать. Но рядом с Кэпом попирание жизнью казалось аморальным, и он оставался, раз за разом. День за днём заставлял себя открывать глаза и изображать выздоравливающую функционирующую личность, пока сам не поверил в это. Он открыл глаза. Через щели перекладин он видел росу на земле, сквозь которую начинали прорастать тонкие, нерешительные, мёрзлые трубочки травы, видел почти эфемерные волны тумана, прозрачной плёнкой накрывающие всё, что было ниже полутора метров, видел суетливо скачущего воробья, раскидывающего маленькие камушки в поисках крошек. Подумалось, что неплохо вот так наблюдать за окружающим миром, недвижимо, отдавшись на волю обстоятельств, подкидывающих тебе в поле зрения частички вселенной. Если бы колесо Сансары контролировало поток душ, он хотел бы, умерев, стать деревом, не способным на вред, лишь на пользу. Просто укреплять кореньями грунт, быть домом для термитов и птиц, обогащать загаженный воздух кислородом — что ещё делают деревья? — бить палками по голове невезучих насильников, мешать прокладке дорог, и в конце, пав смертью храбрых деревьев, стать альбомом для рисования (О, Грут бы оценил). Он хотел бы этой справедливости, хотел бы суда, разбирательств, обвинений, он их заслуживал, каждого злого ядовитого слова из уст людей, чьи жизни он поломал, чьих родных и любимых он безжалостно, бездумно убил. Он хотел бы иметь шанс искупить свою вину, выказать своё раскаяние, отсиживая пожизненное в Рафте или добровольцем взойдя на эшафот. Но Фьюри посчитал, что он может пригодиться; что, убивая на правительство, Щ.И.Т. и других «хороших» парней, он сможет договориться со своей совестью. И оказался прав, но лишь отчасти, однако этого вполне хватило, чтобы быстро наколдовать ему индульгенцию. Теперь у него были долг перед вышестоящим недосягаемым руководством, команда и снаряжение, маячившие на подкорке чувство вины и желание самоубиться и, врывающийся во всю эту рутину, призрак Капитана Америки. Вот вам сраное колесо Сансары со всеми его перерождениями по карме. Джеймс продрог, мышцы судорожно лихорадило, мысли были только о горячем душе, плотном завтраке и чистой одежде (и о том самом, неотпускающем). Пора было возвращаться — он достаточно остыл. С кряхтением столетнего старика он своротил ноги с лавки, покачиваясь, уселся и зябко потянулся, хрустя застоявшимися суставами. Съехавший на плечи мокрый пакет он смял и выбросил, встряхнул куртку, похлопав по карманам в поисках денег, — оставалась мелочь, которой не хватило бы даже на автобус; смиренно вздохнул и, попрыгав на месте и размяв голеностоп, потрусил по дорожке к мосту. Гарлем настырно горел и переливался розовым золотом, восходящее солнце обманчиво сулило избавление от холода — волны тепла сдувались влажным бризом, день начинался слишком рано, а Джеймс ненавидел утренние пробежки. Если бы были слушатели, он начал бы ворчать, но пришлось стиснуть норовившие начать стучать зубы и молча сносить ненавистное время суток и всё, что было с ним связано. Да в это время ещё спят даже трудоголики, в это время машин почти не было даже на Мэйджор Диган, в это время малочисленные прохожие были пьяными подростками, возвращающимися домой после бурной ночи. А выбежав на сто шестьдесят девятую улицу и у Гранд парка подцепив в сопровождающие заскучавшего бездомного пса, Джеймс осознал себя как Роберта Невилла, да и чёрной шерсти бродяга прекрасно подходила на роль Сэма. Уилсон, кажется, устраивая вечер фильмов, пытался провести нечто вроде шоковой терапии, Ванда тогда ушла в свою квартиру, а вот Лэнг загорелся, и «вечер» окончился под утро (такое же раннее и должное называться всё ещё ночью) титрами последнего фильма из трилогии «Кровь и мороженое». Как оказалось, это был самый удачный общий внемиссионный сбор. Да, в это время все нормальные люди ещё спят, но небольшая команда честных работяг, берущая своё начало внутри двух грузовых автомобилей и концом исчезающая за тяжёлой дверью крыльца явно не бедствующего пятиэтажного многоквартирного дома, вызывала не больше подозрений, чем толпа вычурно одетых леди, по одной голосующих на обочине. По рукам, облачённым в форменные объёмные куртки компании доставки, текли самые обыкновенные заклеенные картонные коробки разных размеров, и вот одну из этих коробок Джеймс едва не опрокинул на асфальт, по невнимательности влетев в грузчика. — Чёрт, извините. Задумался, — он схватился за твёрдый картон, удерживая ношу от падения. — Смотри, куда прёшь, клошар, — рыкнул рабочий. — Простите, ещё раз, — Джеймс замешкался, пытаясь проскользнуть мимо доставщиков. — Не пропустите? Я здесь живу. — Ага, а я в Белом Доме. Обойдёшь. — Папарацци тоже ведутся, — он по-приятельски осторожно подтолкнул рабочего локтем, весело подмигнул, всё же протиснувшись между плывущих по заданному курсу коробок, легко преодолел последние метры и, придержав дверь для одного из мужчин, зашёл в дом. Уверенным шагом направился к лестнице и, пытаясь не мешать отставшим на втором этаже доставщикам, поднялся до седьмого пролёта. И там, зайдя за промежуточную дверь этажа, остановился. Какой товар могут свозить человеку в достатке частные грузовые компании в четыре часа утра с минимальным количеством случайных свидетелей? Точно не китайский фарфор. Блеск ствола автомата с водительского сидения одного из автомобилей, непроминающийся картон упаковки и неожиданно тяжёлая коробка, французский акцент рабочих… Интересно, как сильно на него взъестся Щ.И.Т., если он ошибся? Но больше Джеймса интересовало количество вооружённых людей и уровень их подготовки. Он был один, без сведений, защиты и оружия, голодный и в паршивом настроении. Хотя последнее станет скорее проблемой противника. Он закрыл глаза, глубоко вздохнул, размял шею и плечи, тряхнул, разогревая, левую руку, открыл дверь и спустился по ступеням на начало пятого лестничного пролёта. — Вам, парни, помощь не нужна? — кинул он настороженно замеревшим с коробками доставщикам. — Как бы тебе она не понадобилась. Парень, — медленно проговорил крепкий мужчина, понадёжнее перехватывая груз. — Bon jour, bonne œuvre, — наклонив голову, прошипел Джеймс и двинулся вперёд, боковым зрением выискивая конечный пункт доставки. — Central, nous avons un suspect, — шепнул стоящий ближе всех к раскрытой квартире жилистый рабочий с выкаченными глазами, поднеся руку к ушной раковине. Барнс собрался и кинул своё тело в атаку. Первый замах левым кулаком прилетел в висок невысокого мужчины с небольшой коробкой и уложил его пол. Противники мгновенно среагировали: оставшиеся двое, стоявшие на площадке, бросили ношу в сторону пучеглазого, заталкивающего за дверь посылки и себя самого, и бросились на нападающего. Крупный в последний момент поднырнул вниз, намереваясь сбить с ног, но встретился лицом с выкинутым вперёд коленом. Второй, бородатый, успел вытащить из-под куртки маленькую Беретту, снять пистолет с предохранителя и тут же выронить его от сильного удара по предплечью, а затем слёг и сам, получив по затылку. Джеймс шагнул было к квартире, но топот позади заставил обернуться. Искры от выстрелов вскинули в защитном жесте вибраниумную руку, встретившую четыре пули с разных позиций. Прижавшись правым боком к стене, Барнс скользнул вдоль неё к ближайшему стрелку. Поднимая раскрытую металлическую ладонь на уровень своей головы, он подошёл к оружию и дёрнул его на себя за корпус, увлекая за собой противника и правой глубоко впечатывая его в стену. Схватил оставленную под ногами тяжеленную квадратную коробку и с силой швырнул её во второго стрелявшего, про себя сравнивая звук чего-то бьющегося с возможностью нахождения в упаковке чёртовой китайской фарфоровой вазы. Третий с четвёртым оказались слишком близко для прицельного огня и рухнули без движения от точных молниеносных ударов с ноги в грудину и головой в лоб. Из-за двери высунулся ствол автомата и расцвёл вспышками выстрелов, с лязгом отрикошетивших от вибраниума, показавшегося из-под порванного маскировочного рукава. — C'est le Soldat D'hiver! — истошно раздалось по ту сторону квартиры. Ловя звуки поднимающегося подкрепления, Джеймс с разбега утопил по локоть левую руку в двери, в механизм запора, и рванул конструкцию внутрь. Он придавил троих и, пройдя по их распластанным телам, жадно обвёл помещение взглядом. В просторной гостиной у окна неудачно стоял тот самый рабочий с выпученными глазами и вскинутым дрожащим пистолетом, у смежной глухой стены — ещё один доставщик с ещё одним огнестрельным и прячущийся за ним элегантно одетый сухой мужчина средних лет. Между ними были небольшая прихожая с встроенным в стену шкафом и отдельно стоящей полкой для обуви, обеденный стол и стулья. Рывком уйдя вниз и влево, Джеймс подцепил полку, вышвырнул её в ноги пучеглазого и, проехавшись на боку вдоль ряда стульев и игнорируя рассыпающиеся вокруг пули, выпрыгнул на скрючившегося от боли рабочего и выкинул его через стекло на улицу, выхватив неиспользованное оружие. Он вильнул корпусом, уходя от выстрелов, пустил три пули по запястью с пистолетом и коленям доставщика и, точным ударом ноги выбив из него сознание, оказался лицом к лицу с беспомощным перепуганным хозяином квартиры. Но прежде, чем он смог что-либо сделать, из прихожей захлопали вспышки. Нырнув к полу и частично скрывшись за столом, он высмотрел число и расположение передвигающихся ботинок. Барнс пнул стул с противоположной стороны стола в коридор и, поднявшись, выпустил в растерявшихся противников из Берсы весь поменянный магазин. Вошедших первыми подкосило, остальные продолжили огонь. Наткнувшись глазами на большую продолговатую коробку рядом с осевшим на запачкавшийся кровью и грязью ковёр мужчиной, Джеймс рывком поднял её и, прикрываясь ей как щитом, пошёл на стрелявших. Коробка оказалась тяжёлой и, судя по металлическому звуку, с которым с ней встречались пули, внутри был железный ящик. Оглушив противников об импровизированную броню, он метко выпустил последние три пули, отбросил оружие и щит, схватил за грудки опешившего стрелка и швырнул в последнего в коридоре, добив обоих выверенными ударами локтя. Наступившая тишина больно надавила на уши, но секундное благословенное привыкание одарило Барнса успокаивающимся боем собственного сердца, скулежом хозяина квартиры и хрипом раненных доставщиков. Он нагнулся над ближайшим к нему, вытащил из уха коммуникатор и, проговорив в средство связи «Tout va bien. Le Soldat est neutralisé.», с него же стянул куртку и вложил в глубокий карман его выроненный пистолет. Оглянувшись на мужчину, молча подошёл к нему, мысленно жалея и снисходительно презирая перетрусившего, и ухнул по виску, выбивая сознание. Вышел из квартиры, осматриваясь, спустился по лестнице, замер, встретившись глазами с обескураженным взглядом шатающегося и пахнущего перегаром паренька, многозначительно приложил к губам палец руки, в которой держал огнестрельное, — тот только убеждённо вскинул к голове раскрытые ладони — и, толкнув дверь крыльца, уверенно шагнул на улицу. Встревоженные водители метались по салонам, всматриваясь в знакомую форму и пытаясь разглядеть выражение лица. Два чистых точных выстрела с секундным промежутком, отданным на красивое движение переведения руки на новую цель, ужалили блестящие от пота лбы. Джеймс направился к одному из грузовиков, раскрыл дверь, придержав и пихнув поглубже в салон обмякшее тело, нашарил в складках его одежды телефон, по памяти набрал номер связного Щ.И.Т.а. — Агент Барнс. На угол сто шестьдесят девятой и сто шестьдесят седьмой улиц команду зачистки, медиков и следователей. Контрабанда, — отчеканил он и отключился, выкинув телефон на приборную панель. Джеймс стянул с плеч куртку и, немного подумав, вернулся в квартиру: длинная коробка манила предположением. Осмотревшись и не найдя поводов для беспокойств, он ободрал картон с металлического корпуса ящика, левой рукой смял замок и раскрыл створки. Изящный, заканчивающийся невероятной тонкостью лезвия, с удобной золотой рукоятью меч покоился в форменном углублении футляра. Стрэндж несколько месяцев назад — объявившись на базе для заключения договора о распределении и передаче в руки той или другой стороны и последующем хранении всех обнаруженных Мстителями и Щ.И.Т.ом внеземных предметов, нечеловеческих технологий и магических артефактов — привёл в пример объекта, подлежащего передаче магу, утерянный при битве с Таносом меч «Драконий Клык», принадлежащий Валькирии, и весьма прямо намекал на то, что этот предмет при обнаружении обязан оказаться именно у него. Щ.И.Т. любил прибирать, изучать и хранить подобного рода вещи, и те, попав в отчётные листы и протоколы, уже никогда не покидали стен лабораторий и складов. Потому Джеймс, задумчиво нахмурившись, медленно закрыл ящик, собрал и смял обрывки картона и, перешагивая через тела, вышел из здания с мечом подмышкой.