Герои должны уходить умирая

Было ещё раннее утро, а палящий белый диск уже пытался выжечь всё то немногочисленное живое под собой, что сумело приспособиться к засухе и вечному жару. В полные двадцать пять градусов тепла хотелось оказаться в Парке Мейн стрит в тени Манхэттенского моста и низких стриженных деревьев, хотя именно в этот момент стоять на голом песке без возможности укрыться в прохладе было гораздо предпочтительнее. Стив заметил приближающийся пикап издали, а когда смог разглядеть лица людей, сидящих в машине, не раздумывая оставил надзор над бегающими агентами на одного Роудса и направился за территорию лагеря. Всю свою силу воли он направил на сдерживание шага, чтобы не броситься беспечно обрадованным ребёнком навстречу автомобилю, везущему к нему друга, поэтому заполошно бьющееся сердце и абсолютно глупо-ликующая улыбка неодолимо вырывались навстречу. Его смутил только вынырнувший из-за пикапа мотоцикл, но тот держался на почтительном расстоянии и по всей видимости был безобидным сопровождающим. — Привет, — Стив подошёл к водительской двери и, жмурясь от пронизывающих воздух солнечных лучей, заглянул в душный салон. — Привет, — негромко отозвался Баки, поворачивая ключ и заглушая мотор. — Помочь с вещами? — А нет у нас вещей, — Клинт с соседнего сидения дотянулся до Ванды, спящей позади, и легко дотронулся до её колена, будя. — Все там оставили. — А это кто с вами? — Роджерс, скользя глазами по запылённому посмуглевшему лицу Барнса, указал на светловолосого мужчину, проходившего с вещевыми мешками мимо автомобиля и уверенно направлявшегося к лагерю, уже размахивая знакомым свободной рукой. — Хей! Ну, как прошло? — приближаясь к пикапу, крикнул Сэм и смерил оценивающим взглядом остановившегося перед ним парня, который тут же представился и коротко объяснил своё пребывание здесь, доведя Уилсона до скептической оторопи. — Без потерь, — Бартон, кряхтя, вылез из машины, громко хлопнул дверцей и со стоном несдерживаемого наслаждения потянулся, щёлкая суставами и разминая затёкшие в дороге мышцы. — Кто провинился? — О. Это, — Сэм повернулся на указывающий кивок головы и усмехнулся, поглядывая на тяжело бегающих в отдалении солдат, сбивающихся и растягивающихся в неопределённые кучи потных тел, — отрезвляющие меры. — Ты как? — склоняя заросший подбородок к груди и порывисто хватая Барнса за плечо, одними губами спросил Стив. — Нормально, — Баки сощурил глаза в кислой усмешке и дёрнул бровями. — Борода, значит? — Ну, — Роджерс почувствовал укор, — оказывается, с ней меня практически не узнают. — Закончив осмотр внешнего вида Барнса, он нахмурился, мыслью цепляясь за растянувшийся ворот грязной износившейся футболки, которую, насколько он помнил привычку друга, не изменяющего ей даже в полевых условиях, пора было давно сменить. — Я могу одолжить тебе пока свою одежду. Ближе к делу выдадим форму. В душ не хочешь? — Кто-то сказал душ? — вдруг вклинился Бартон, успевший уже отойти с Сэмом и Вандой вперёд. — Боже, лук бы отдал сейчас взамен душа. — Идите, пока эти, вон, заняты, — Уилсон пожал плечами и, надзирательно вытягивая шею, гортанно крикнул агентам: — Эй, не отставать! Ещё пять кругов! Успеете? — последнее снова относилось к только что прибывшим. — Ага. Дамы вперёд, — Ванда пихнула Клинта плечом и, улыбаясь, ускорила шаг. — Сэм, — окликнул его Стив. — Ванде тоже, наверное, одежду надо. — Пусть Роудс одеждой делится, хоть в размер будет. — Я всё слышу! — донеслось из пыльной тучи, рассеиваемой десятками сильных ног и тяжёлых армейских ботинок. — Откуда у вас вообще душ посреди пустыни? — Баки взлохматил засалившиеся волосы. — Мы все два месяца простояли на одном месте. Оборудование располагал Щ.И.Т., мы сами удивились, когда эти коробки увидели, — Роджерс, останавливаясь у своей палатки, кивнул в сторону ряда небольших хлипких на вид кабинок и смущённо улыбнулся. — Единственное, воды не так много, так что приходится экономить, чтобы на всех хватило. Как раньше. — Куда нас перекидывают? — взгляд Барнса похолодел. — Под Бу-Краа. Последний фургон, который удалось отследить вчера, направлялся в тот район. Стив шагнул за штору и принялся шарить в рюкзаке, где неопрятным комом переплетались футболки, носки, провода и упаковки орехов. Отыскав всё необходимое, он ещё мгновение раздумывал, стоя над раскрытым мешком, всё же сунул руку в карман и достал небольшой пузырёк, заворачивая его в одежду. После душа начали собираться. Палатки и личные вещи свернули и оперативно запихали в военные автомобили, оружие разобрали по рукам и разместили там же, остальное оставили на совесть группы зачистки. По машинам расселились после неплотного обеда и выползли на пустынную дорогу, откатив пару сотен километров по растрескавшемуся асфальту, увлажняющемуся лужами миражей, и остаток пути мелко трясясь по истёртому камню. Внутри металлической коробки было душно, но открывать какие-либо окна в наружный мир никто даже не пытался — вялый климатизатор всё-таки выполнял свою функцию, и в салоне было прохладнее, чем снаружи, где солнце, казалось, испарило даже облака. Команда была в сборе. Ехали молча, рассевшись сработавшимися группами. Тишина и шум дороги, кажется, никого не занимали, все были поглощены собственными мыслями, пока Бартон из угла не зашуршал полиэтиленом, расправляясь со съестными заначками. — Это что, кондиционер? — наконец не выдержал Сэм, нарочито принюхиваясь к воздуху, в котором запах синтетического апельсина витал с того момента, как Баки залез в автомобиль. — Барнс, какого хрена? Где ты вообще отрыл кондиционер для волос? Тот лениво глянул на Уилсона и, переводя подчёркнуто испепеляющий взгляд, расплывающийся насмешливыми морщинками у глаз, на прыснувшего Роджерса, пнул того ногой в ботинок. — Так, ладно, это странно, — Сэм в поисках поддержки обвёл глазами остальных. На беззвучный зов о помощи откликнулся только Клинт. — Не самое странное, что могло произойти здесь. — Ну, да. Потому что ничего в своей жизни страннее улыбающегося Барнса я не видел. — А что насчет поющего Барнса? — Стива было не удержать — он почувствовал свою безнаказанность. — О, Роджерс, заткнись, пожалуйста, — предостерегающе простонал Баки, но его тут же перебила встрепенувшаяся Ванда. — Что? Джеймс поёт? — Хотите послушать? — ухмылка вышла угрожающей. — Не знаю… — Сэм настороженно повёл плечом, предощущая неладное и косясь на Роджерса, который казался вполне воодушевлённым. — Мне не нравится его выражение лица… — Нет, он правда неплохо по… — Кто в трудный час Америке-е может помо-очь? Глаз не сомкнёт и врага будет бить день и но-очь? Всегда у него есть пла-ан. Наш звё-ёздный орёл Капита-а-ан, — последние слова оборвались под пинок Стива, восторженно-недоумённые взгляды Уилсона, Ванды и Клинта и выражение лица Роудса из разряда тех, что обычно мелькает на лицах старших братьев, когда младшие совершают нечто воспринимаемое обществом как забавное, но оборачивающееся для круга семьи испанским стыдом и слишком сильно закатанными глазами. — Что? Не нравится эта? — Она бесила тебя точно так же, как и меня. — Как и твой нелепый костюмчик. Ладно. Тогда другую, — Баки тряхнул головой, откашлялся, глубоко вздохнул и зачастил: — Назад, в тысяча девятьсот двадцать седьмой. У меня была маленькая ферма, и я называл её раем. Цены поднимаются вверх, а капли дождя падают вниз. Я возил урожай в свой город… — Да как ты смеешь?! — Стив давился смехом и негодованием. — Так. Ну, с первой ещё понятно, — вмешался всё-таки Воитель. — А что не так со второй? — Это же Вуди Гатри? — сквозь хруст и шелест прорвался едва различимый вопрос Клинта. — Это кантри! — Ты лицемер, Роджерс, — напрягая челюсть, чтобы унять улыбку, проговорил Барнс и, прикрыв глаза с чувством выполненного долга отмщения за выходку с подсунутым кондиционером, откинул благоухающую голову на нагревшийся бок машины. — Он ненавидел его за то, что тот попал на радио, будучи коммунистом. А ещё он покусился на «Боже, благослови Америку». — «Эта земля — твоя земля»? О, ну, она неплоха, и в ней, кажется, больше свободы что ли. Что? — Берегись теперь, Роудс, — Баки коротко стрельнул в него взглядом и снова спрятал его под веками. — Да что такого? Когда это личное мнение стало поводом для травли? — прочитав на лицах уничижение, он скрестил руки на груди. — Эй, у нас свободная страна! У нас есть Первая поправка и вся моя свобода слова! — Он придёт к тебе ночью и будет петь национальный гимн, пока ты не признаешь свою ошибку, — заверил его Сэм. — Я… Да знаете, что, идите к чёрту. — Ла-адно. Может, кто-нибудь ещё поделится самым странным, что он когда-либо испытывал в своей жизни? — Уилсон оглядел салон, тщетно надеясь обнаружить добровольца. — Кэп? — Встретить себя из будущего и согласиться на первое же его предложение о смене вселенных. — Н-да, отлично, — Сэм устало потёр лицо ладонями и после затянувшейся паузы предпринял свою последнюю попытку спасти эту беседу. — Кто-нибудь ещё? — Огромные килограммовые мармеладные медведи? — из угла салона донеслось чавкающее бормотание Клинта. — Серьёзно. Дети от них в восторге, но они просто месяц ходят вокруг его красной туши, а потом кусают за уши и лапы и всё. Типа потом этот жевательный инвалид просто остаётся сохнуть на столе… Слова Бартона растворялись в шуме машины и сплавлялись с ним, позволяя окутать сознание воспоминаниями минувших дней. Те три месяца, действительно, были самыми странными в его жизни, в сравнении с которыми меркли все остальные события, включая те, когда он остался жив после поездки на Циклоне, когда перестал влезать в старое отцовское пальто, которое всегда было ему велико, когда на глазах после синей вспышки гидровского оружия без остатка испепелился человек.

***

Пустая тёмная комната насторожила его — она не была похожа на палату госпиталя, в которой он мог оказаться, разбившись на «Валькирии» и чудом выжив. Но потом вошла Пегги. Зелёное строгое платье с длинным рукавом на талии перетягивал чёрный пояс, волосы были убраны, на губах не было помады, они едва подрагивали, ослепляя улыбкой. Она прошептала приветствие, и рука сама дёрнулась к ней. — Не хочу прерывать трогательный момент. Он, несомненно, тянет на хорошую мелодраму, но у нас тут дела, Пег, — Говард Старк влетел в помещение, хлопая дверью, шелестя бумагами и начиная громыхать приборами. — Стив, — как мягко на её язык ложилось его имя, — послушай меня, пожалуйста, внимательно. Мне сейчас нужно, чтобы ты нам верил. Ты помнишь, что с тобой случилось? — Мы договорились пойти на танцы, — собственный голос звучал отстранённо и робко. — Да, — она опустила голову, чтобы скрыть блеснувшие на глазах слёзы. — Стив, сегодня двадцать второе октября тысяча девятьсот сорок девятого года. Стив! Послушай, — она удержала его порыв подняться с кровати и встревоженно глянула на противоположную стену, где Роджерс только теперь заметил огромное зеркало. — «Валькирия» затонула во льдах Ледовитого океана. Мы с СНР и Говардом искали тебя несколько месяцев, пока тебя не признали погибшим. Война закончилась в сорок пятом. Но недавно нам… помогли найти тот бомбардировщик. Так что… теперь… Стив, о том, что ты выжил знаем только мы. Говард смог вернуть тебя из крио-комы… — Продолжаю вообще-то. Не все тесты ещё пройдены, — он ткнул ручкой в направлении Стива, — но основные показатели в норме, так что, думаю, можешь попробовать подняться — проверим твою координацию. — Кто вам помог? — настороженно спросил Роджерс, садясь на кровать и отмечая, что чувствует себя вполне неплохо. — Стив, — Пегги взяла его за руку, ободряюще сжимая пальцы, и снова оглянулась на зеркало. Он был в комнате допроса — вдруг ударило в голову догадкой — а за стеклом Гезелла был третий человек, тот, кто знал координаты крушения. — Всё хорошо. За дверью послышались шаги, и тихий тонкий скрип её, запустивший в помещение высокую фигуру, заставил Роджерса вскочить на ноги, сбрасывая крепкую хватку агента Картер, и настороженно уставиться на самого себя, замершего в проёме. — Что происходит? — сквозь зубы прошипел он, на пробу напрягая мышцы. — Ого, надо было попкорна захватить, — раздосадовано донеслось из-за вычислительных машин. — Стив, это не враг и не галлюцинация, — Пегги встала между ними, заставив мельком взглянуть на себя. Он не знал, что делать. Хотелось выбежать на воздух, прийти в себя, собраться с мыслями. Пять лет прошло. Победу одержали без него. — Пегги, Говард, оставьте нас, — его голос жёстко вырывался изо рта напротив, и просьбе, звучавшей как приказ, с волнением и сожалением подчинились. Напряжение навалилось на плечи, со страшной силой прижимая к земле и выбивая из угрожающе наклоняющейся головы все здравые мысли. — Кто ты такой? — Я Стивен Грант Роджерс из будущего, — непреклонно грохотало в ушах почти смехом, почти удавшимся коварным злодейским планом. Это был бред, отравляющий бессмысленный бред, который нельзя было слушать, который нужно было заставить проглотить и выменять на правду. — Что, по-твоему, заставит меня тебе поверить? — Баки жив.

***

Это сочетание букв затолкало в горло все язвительность, злобу и решимость, которые кипели под солнечным сплетением, разогревая и без того горячую кровь, не давало просочиться в гортань ни единому звуку. Он не мог сказать этому «нет». Как можно было, когда сознание ещё до сих не приняло смирение разума, когда продолжал двоиться компас перед глазами на приборной панели, когда одно из бумажных лиц совсем недавно смотрело на него живыми глазами и выдыхало в пространство тёплый воздух? Стив слушал все эти странные слова, долгие истощающие рассудок недели он слушал самого себя, отражением сидевшего рядом или напротив, беспрестанно смотрящего куда-то сквозь окружавшие его вещи, в прошлое и грядущее, напоминавшего оракула, встретившегося на пути к своему несмышлёному двойнику с ужасными призраками прошлого и приобретшего всю отведённую жизнью мудрость, слушал и крепче сжимал кулаки. То, что он слышал, было предельно просто, понятно и до нервной дрожи смущающе, но он точно знал, был абсолютно уверен в закономерности всего того, что произошло с ним в будущем. Кроме одного. Когда Роджерс стал говорить о Сибири и Ваканде, он словно стянул с себя тугую маску, перетягивающую лицевые мускулы и глотку, и позволил себе наконец по-настоящему окунуться в воспоминания, упуская механические сухие детали и всё больше утопая в молчаливых паузах и пробивающихся сквозь поры эмоциях. А потом он вдруг просто сказал, что влюбился. В Баки. В другого, сломленного, прошедшего адище калечащих лет, продолжающего даже после терапии кричать по ночам, скручивая собственные пальцы и вырывая клоки волос, в забытье стискивать мёртвую хватку на его шее и позже утыкаться в неё же, лихорадочно сотрясаясь всем телом и бессвязно шепча мольбы о прощении, сидящего у реки, широко и спокойно улыбающегося впервые за долгое время. «И ты оставил его? Недолеченного, непредупреждённого?» — колотило в висках от потрясения. Но для него нынешнего это не имело значения — не было тех обстоятельств, что вызвали в нём эти эмоции и чувства. Это он не был должен Баки, это не принадлежало ему. «Ситуация никогда в полной мере не определяет наших поступков. Любому выбору предшествует что-то глубинное. Ты знаешь это», — сказало отражение с улыбкой, от которой малодушно похолодело нутро. Стив нашёл взглядом Барнса, задумчиво рассматривая его лицо. Друг был жив, друг его почти не ненавидел. С остальным он разберётся позже. Приехав на место, они довольно быстро разбили новое временное пристанище, ожидая долженствующих поступить в скором времени указаний. За несколько часов небо заволокло пыльной мглой, выкрасившей небо, низкие холмы и пустыню у горизонта в оранжевый, словно перед глазами опустили витраж. Роудс предположил, что атмосферное явление может повлиять на данные спутников и было бы не лишним разведать обстановку своими силами. Развалившийся в своей палатке на койке Сэм идею поддержал со скрипом и невнятными ругательствами, и на закате Сокол и Воитель вылетели в направлении ближайших населённых пунктов, где ожидали зашевелившихся боевиков. Джеймс вернулся спустя четыре часа, осмотрев свой квадрат и не найдя ничего подозрительного, а вот от Сэма последние вести поступили около полуночи, однако сам он в лагере так и не объявился, и, хотя он довольно часто улетал в затягивающиеся вылазки, предчувственное напряжение подступало с каждым часом всё ощутимее. В час ночи Баки ушёл за территорию лагеря. Стив нашёл его развалившегося на голой земле под одиноким высохшим деревцем, шелестевшим тонкими колючими ветками и цеплявшим макушкой распростёршийся над ним тёмно-синий кобальт неба. — Пить хочешь? — тихо начал он, подходя со спины к Барнсу. Тот, не меняя положения, лениво уронил с груди на землю раскрытую ладонь, в которую Стив вложил бутыль, усаживаясь слева от него. Баки приподнялся на локтях, открутил крышку, в три глотка опустошил пластик, небрежно отпихнув тару Стиву на колени, и снова улёгся, возвращая взгляд к звёздам. Роджерс ещё несколько мгновений смотрел на профиль друга, впитывая ожесточившиеся острые черты и думал, что уже не раз пропускал, как тот необратимо меняется. Когда его призвали в сорок первом, когда он пропал на два года в Висконсине, до волнения редко отвечая на письма, когда вернулся в сорок третьем в превосходно сидящей военной форме и глупо свёрнутой на бок фуражке, Стив впервые заметил это — как Баки уходит от него, растёт, мужает и готовится проститься. Тогда Роджерсу было по-глупому обидно, он словно оставался на месте, пока мимо проносились составы неуёмного поезда жизни всего человечества. Он один, казалось, оставался неизменным, больным, щуплым и бедным, сидевший одиноко на железной лестнице старой квартиры, за которую едва мог платить, и вынужденный провожать оттуда взглядом огромную светлую часть своего мира, которая могла к нему никогда не вернуться. И Роджерс тогда эгоистично не хотел отпускать Баки на фронт, просто потому что с той стороны возвращались только трусы или счастливчики, к которым тот никогда не относился. Стиву безрассудно хотелось на передовую, приносить пользу, пуская в дело всего себя, каким породила и воспитала его родная земля, и стараясь задавить своими идеалами извращённое чудовище нацизма. Баки не мог справиться с этим без него, не мог оставить его в стороне от самой страшной заварушки в их жизни — так было нечестно. Роджерс пошёл бы за ним туда, плетясь по пятам его чести, храбрости, острого ума и юношеского безрассудства, вечно восхищенный им и немного искательно влюблённый (Это было не то, он не собирался сейчас соглашаться с тем, о чём рассказывал ему другой Стив, что считал неправильным, недопустимым по отношению к другу, это… было другое чувство. Нельзя, нельзя было быть знакомым с Баки Барнсом и не оказаться в него чуточку влюблённым!). И каждый раз после долгой разлуки, когда он смотрел, как тот изменился внешне, Стив чувствовал, что друг неизменно вёл бой внутри себя, не проигрывая слабости, не сдаваясь до конца. Поэтому он был сейчас здесь, лежал по правую его руку — серьёзный и усталый — и смотрел на раскинувшееся над ним африканское небо. — Месяц на рога похож, — Роджерс наконец задрал к звёздам голову и в предвкушении улыбнулся. — Ждёшь от меня комментария? — неохотно отозвался Барнс, закидывая руки под голову. — Да, брось, Бак, — он едва ощутимо пихнул его в бок локтем. — Ты точно что-то знаешь. Он тяжело вздохнул, прослеживая на аспидно-фиолетовом небосводе светлую полосу Млечного пути и нависший над ним белый серп луны. — В Египте есть легенда о дочери одного древнего фараона, — тихим поскрипывающим голосом начал Баки, и внутри Стива сладостной болью завыли воспоминания о бруклинских промозглых вечерах и разделённых ночных дежурствах в войну, когда они вот так же немногословно коротали бессонные часы. — Этот фараон построил третью пирамиду среди великих пирамид Гизы. Его имя было Микерин, сын Хеопса. Когда единственная дочь фараона умерла, он долго оплакивал её смерть, но так и не смог справиться с горем. Поэтому он повелел жрецам сделать из самой лучшей породы дерева пустотелую статую коровы и поместить туда тело своей любимой дочери. Животное считалось воплощением богини неба Хатхор. Микерин искупал корову в золоте, символе солнца, а рога сделал из белой слоновой кости, чтобы те походили на месяц. Геродот писал, что статую не погребали, как требовал того обычай, а поместили открыто в царском дворце, в прекрасных покоях принцессы. Каждый день перед ней сжигали всевозможные благовония, и каждую ночь ставили горящую лампаду у её ног. Корова была закрыта пурпурным покрывалом, только её шея и голова были обложены толстой золотой бляхой. Ежегодно статую выносили из покоев, когда приходило время всем египтянам оплакивать Осириса, и ставили на свет, чтобы лучи отражались от её позолоченных боков и освещали все, даже самые тёмные уголки царства. Так просила своего отца делать дочь, чтобы хотя бы раз в год она могла видеть солнце, когда всё остальное время она пребывала в ночной тьме. Когда Барнс затих, Стив всё ещё жадно впитывал каждый его шорох. Это было похоже на воскрешение из мёртвых: под слабый гул собственных слов, рисующих картины древнего мира, Баки выходил из темноты недвижимой фигурой, распластанной на земле, и как только заклинание, произносимое его голосом, растворилось в далёком прерывистом смехе гиен, шаркнула по песку рука и торс поднялся над пустыней. Теперь только убедиться, что призрак облачён в живую плоть. Баки сел, складывая руки на коленях и взглядом пытаясь отыскать в рассыпанных по небосводу соляных крупицах культурное наследие древних звездочётов. Он никогда не видел в этих случайных скоплениях зверей и птиц, геометрические их соединения не рождали в голове ассоциаций. А когда он узнал, что все эти плеяды существуют только для жителей Земли, поскольку в трёхмерном пространстве звёзды могут быть расположены очень далеко друг от друга, совсем разочаровался в них. Но девушек этим можно было увлечь, ткнуть пальцем в небо, непременно попадая в созвездие с печальной романтической историей, и получить ненужный ему поцелуй от очередной обворожительной юной дамочки. И Баки заучил их все, самые яркие звёзды и самые известные плеяды. Ну, как оказалось, не напрасно — потом пару-тройку раз пригодилось для ориентирования. — Вон созвездие Тельца, — он наклонил голову к кисти и коротко указал пальцем направление. — Чуть ниже Пояса Ориона. — «Небесная корова»? — придвигаясь к Барнсу, чтобы удобнее было проследить по подсказке местоположение звёзд, и прищуриваясь, догадливо уточнил Стив. — Нашёл? — Баки повернул голову и наткнулся на взгляд Роджерса, который тот тут же метнул вверх. — Да-а… — Ты даже не пытаешься, — разочарованно выдохнул он и отворотил от него корпус. — Да нашёл я. Вижу Альдебаран, — тихо послышалось из-за плеча, и следом за отзвучавшим словом Баки почувствовал неуверенно лёгшую на спину тяжесть — Стив прижался ухом к левой стороне торса и замер так. — Что ты делаешь? — Барнс уложил подбородок на левое холодное плечо, играя желваками и стараясь не выдать охватившее его смятение. — Прости, — вибрация от голоса волнами прокатывалась по позвоночнику. — Прости, я просто вспомнил. Знаешь, после сыворотки память стала отличной, но воспоминания до неё, они… всё такие же избирательные, только иногда всплывают забытые. Я помню, ты делал так, когда я болел. Тогда, в тридцать девятом я простудился… — Ты слёг с ангиной, Стив. Я четыре дня пытался температуру сбить, — Баки дёрнул плечом, пытаясь скинуть голову Роджерса, и тот напоследок уткнулся лбом в спину, и, отпрянув, сел ровно. — Вот уж где было звёздное небо. Ему было страшно. Тогда он действительно думал, что может потерять его. Вот так, просто из-за того, что тот отвратительно питался, редко одевался по погоде, попадал в метро в час-пик, да просто жил, и всякий раз отказывался от помощи. Он болел уже два дня, когда Баки зашёл к нему и обнаружил в ворохе тряпья, которое тот смог собрать по всем углам своей квартиры. Его знобило, весь он был бледный и мокрый от пота, говорил с трудом и пытался выдавить виноватую улыбку. Барнс был уверен, что как только этот мелкий засранец поправится настолько, что сможет бегать, он догонит его и побьёт. Он вызвал ему врача и спустил все заработанные за полтора месяца деньги на прописанные лекарства. После первой ударной дозы препаратов, полоскательных смесей, силой запиханной в рот овсяной каши и литров ромашкового чая Роджерс отказался вылезать из-под одеяла в принципе. И его лицо с растрескавшимися приоткрытыми губами и торчащими во все стороны волосами он смог увидеть только ночью, когда тот в неспокойном забытьи раскутался и, отдрожав в проветренной комнатке первые пять минут, затих. Баки кинулся к лежащему на животе тонкому телу, пытаясь привести в сознание, беспорядочно зовя по имени, трогая горячие лоб и щёки, прикладывая смоченные холодной водой лоскуты, ловя еле заметные хриплые вздохи, и до самого утра, пока Стив не пришёл в себя, слушал, прислонившись ухом к левой стороне спины, редкие удары сердца. — А содовые растворы каждый час, — Роджерс скривился. — Ты просто издевался надо мной. — Я пытался не дать тебе умереть у меня на руках, тупица, — нахмурившись, проговорил Барнс и, тоскливо ухмыляясь, добавил: — Я, блядь, всю жизнь этим занимаюсь. Ты… ты просто делаешь эту свою обычную херню, а мне приходится смотреть на это и по возможности спасать твою задницу. — Дерьмовый из меня вышел друг, да? — смущённо поджав губы, покаянно почти утвердительно сказал он. — Рот тебе за такие слова, Роджерс, надо вымыть. — Только не снова, — уткнувшись носом в сложенные руки, застонал он. — Уроки Сары запоминаются надолго, — тихо напомнил Баки, посерьезнев и впившись глазами в землю под ногами. — Особенно, когда попадало за дело. — Ты придурок, Стив, — Барнс поднялся с песка и отряхнул пыльные штаны. — Мало кто об этом знает, но ты им был и до эксперимента Эрскина. И, смотри-ка, до сих пор ничего в этом плане не изменилось. Так что не заморачивайся по этому поводу, — он ощутимо хлопнул его по плечу и, сжав челюсть и едва уловимо дёрнув лицевым мускулом, молча кивнул ему и бесшумно зашагал прочь. — Спокойной ночи, — шелестом донеслось до уха и влилось в ответную полуулыбку. Через пятнадцать минут оглушительно шаркнул коммуникатор, проглатывая фразы, и после того, как Роджерс переспросил пытающегося связаться, устройство запыхавшимся голосом Сэма выдало: — Кэп, у нас проблема. Мы в жопе.