Герои должны уходить умирая

Окружающее пространство было ярким до ослепления: воздух и небо тонули в оранжевом дыме, словно всё вокруг заперли в маленькой душной комнате и накурили внутри; впереди у мечети в красных одеждах стояла женщина, алые всполохи из её рук смяли дуло огромной пушки. Её взрывающаяся башня утонула в огне взрыва, который почему-то, вспыхнув, не разлетелся, а сжался в комок света и начал распадаться в карминовые чернила. Женщина хрипела и кричала, подгибаясь в коленях под невидимой тяжестью. Когда взрыв рассеялся в пространстве, ноги её не удержали, и она устало опустилась на землю, где её обхватил руками темноволосый мужчина с колчаном за спиной. У объекта были странные люди. Агент прошёл мимо, проверяя магазины пистолетов и игнорируя призывы какого-то Барнса. Он выстрелил под колено смешно бегущему впереди человеку в длинном белом платье и с пультом в руке, он начал перестрелку с оторопевшей группой, стерегущей вход в храм, он первый, перешагивая через трупы, вошёл в мечеть и, неуловимо скользя по помещению, переполненному воняющими потом и испражнениями заложниками, вырубил две трети боевиков. За ним по пятам шли неплохо подготовленные солдаты, не мешающиеся под ногами и быстро реагирующие на ситуацию. От них Агент узнал, что в городе есть ещё гражданские, прячущиеся по домам и ожидающие конца штурма. Яркими вспышками блестели дула оружий, направленные на него из переулков и разбитых окон, но блестели коротко, остывая вместе с кровью своих хозяев — активных боевиков оставалось всё меньше. Много цвета было в жилых строениях: одежды, мебель, фотографии, лица людей: белые, жёлтые, зелёные, розовые, больше было розовых и мокрых. Слепил глаза солнечный луч, отражённый от лобовых стёкол джетов, которые уже отрывались от земли и уносили куда-то раненых солдат, русоволосую женщину и объект. Агент замешкался, вытаскивая из-под столов и кроватей заложников, сгоняя их к людям с медицинскими приборами, и теперь хмуро провожал взглядом корпус удаляющегося летательного средства. Он завершил задание, данное главной директивой, он не знал, нуждалась ли та в отчёте его действий, но нечто внутри, бившее по стенкам черепа, беспрестанно требовало контакта с объектом. Со всё возрастающим раздражением он отметил ускоренный сердечный ритм, не вызванный повышением физической нагрузки и означавший либо неисправность в работе организма, либо подчинённость эмоциям. Оба варианта были плохи, потому что влекли за собой обеспокоенные и злые глаза, возникающие перед ним в обрамлении белых халатов и переливах режущего металла, а потом всегда следовал шлем и острое парализирующее сокращение всех внутренностей. Агент бесконтрольно передёрнул плечами. Холодно не было. Значит, всё-таки эмоции. В подкорке ворохнулось убеждение, что не будет больше кресла, что уже не будут холодные липкие руки опрокидывать в тиски устройства, что не будут снова светлые волосы и низкий голос отдавать фальшью и старостью. Нужно найти объект. Агент огляделся в поисках темнокожего мужчины, который громко ругался и оставался с директивой, когда он ушёл исполнять приказ. Тот стоял в нескольких десятках метров от него, в толпе гражданских, склонившись над мальчиком, и что-то, улыбаясь, ему говорил. Ноги немедленно понесли к нему, сквозь трясущиеся, хаотично двигающиеся тела, левая рука жёстко вцепилась в прочный наплечник и дёрнула на себя. — Эй, мужик, поосторожнее, ладно? Да что с тобой, Барнс? — чёрные глаза недоумённо уставились на него. — Куда увезли Роджерса? — голос был твёрдым и уверенным, не подвёл, не выдал волнения. — В госпиталь… — мужчина нахмурился и опустил к плечу голову. — Ты в порядке? — Куда именно? — Чёрт, да не знаю я. В Марокко куда-то. Они передо мной не отчитывались. — Запроси информацию, — холодно процедил Агент сквозь зубы, сжимая вытянутую вдоль торса неживую руку, чувствуя, как в ней сосредотачивается напряжение и сила. — Мне нужны координаты. — О, а мороженого тебе не запросить? — странно изменившимся тоном проговорил мужчина, опуская взгляд на широкое устройство, которое покрывало предплечье, и тыкая белой подушечкой пальца в гладкую поверхность, осветившуюся и выдавшую какие-то цифры и знаки. — Центральный госпиталь Мохаммеда Шестого, Марракеш. Не так и далеко, на джете часа три. Отправимся туда, как только разберёмся здесь. Эй, Барнс! Стой! С тобой точно… — мужчина схватил за плечо Агента, направившегося уже из толпы в сторону улиц, и, рывком развернув к себе, наткнулся на его взгляд, горевший до ужаса спокойным обещанием неминуемой смерти. Тёмное, блестевшее потом лицо переменилось, разжалась держащая рука, из приоткрытых полных губ вырвалось тихое: «Боже…». Солдата узнали — Солдат видел этого мужчину впервые. Оставив за спиной замершего человека, он неколебимо сквозь ворошившихся гражданских зашагал на север, к парковке, где видел не пострадавшие в штурме автомобили. Вслед летели слова, звучанием схожие с лаем натравленных голодных собак. По пути на стоянку Агент зашёл в магазин, где у самого входа среди стекольной крошки, отстреленных гильз и опрокинутых товарных стеллажей отыскал стенд с картами и брошюрами Марокко, несколько сунул в карман. Добравшись до стоянки, Солдат остановился у ближайшей машины, мельком осмотрел на внешние повреждения, заглянул в багажник и, удовлетворившись наружным состоянием, принялся за внутреннее. Разбив окно и открыв дверь, он нырнул внутрь, обшарил вещевые ящички, карманы на креслах и светозащитных козырьках в поисках ключей, и, отыскав только ворох слесарных инструментов первой необходимости, сунулся под руль. Солдат оторвал крышку рулевой колонки, покопался в пучках проводов, обособил и скрутил нужные — стартёр не поддался; раздражённо дёрнув ртом, он дотянулся правой рукой до бардачка, нашарил там маленькую плоскую отвёртку, и, перекинув её в левую, с силой вогнал в отверстие замка зажигания, ломая штифты; повернул, как обычным ключом, и коротко выдохнул на рыкнувший звук заведённого мотора. Выпрямившись на сиденье, он проверил зеркала, снял автомобиль с ручного тормоза, выжал сцепление, включил первую передачу, и, утопив в пол педаль газа, вылетел на дорогу. Его нагнали спустя семнадцать минут. Чтобы позволить Агенту отъехать на безопасное для обезвреживания расстояние от города, понадобилось бы при его скорости семь. Люди объекта колебались. В зеркале заднего вида мелькнула зависшая в воздухе точка, которая, приблизившись, оказалась всё тем же темнокожим мужчиной, нацепившим на себя подобие птичьих крыльев. Коммуникатор ожил, вдалбливая в уши приказы остановиться и различные вариации имён вплоть до знакомых позывных. Устройство связи Солдат вырвал из ушной раковины и, секунду вглядываясь в оставшийся на поясе формы арсенал, приводя мысли в порядок и рассчитывая дальнейшие действия, метнул передатчик в окно. Следом отправилась ручная граната. Острое зрение выхватило намёк на направление манёвра уклонения, и через мгновение преследователя настиг электрический удар другого боеприпаса, обдуманно выброшенного в сторону пикирующего мужчины. Последний, не успев увернуться, дёрнулся в воздухе и, на удивление тихо приняв свою участь, рухнул в песок справа от дороги. Глянув напоследок в зеркало, Агент заметил, как тот неуклюже поднимался на ноги. Больше его не беспокоили — ожидание отключения крыльев и коммуникатора от перегрузки оправдались и, по всей видимости, он успел уйти достаточно далеко, чтобы посылать за ним хвост. Он ждал перехвата. Потому, сверяясь с картами, гнал по пустыне, съехав с дороги, когда заметил смену зыбкого песка на пыльную высушенную почву, и у границы на трассе сменил машину, оставив на парковке забегаловки у автомастерской какую-то женщину, захламившую салон маленького внедорожника пустыми банками из-под энергетиков, с потрёпанным пикапом без одного окна и с отвёрткой в замке зажигания. За лобовым стеклом мелькали разрушенные и забытые посты охраны и патрулей, осыпающиеся старой штукатуркой храмы, редкие развилки дорог, всё растущие в размерах и силе искусственного города, придорожные заправки и кафе и бесконечный измятый рельеф пустыни с выцветающим холодным небом. Солдат остановил машину только раз, заправив бак джипа и опустошив свой. После девяти часов езды, превышающей скорость на автострадах и соблюдающей скоростной режим в населённых пунктах, перед ним обозначились белые ворота госпиталя с арабскими указателями и блёклым значком в виде пальмы. Агент остановил автомобиль в квартале от медицинского учреждения, снял пояс с боеприпасами и кобуру, вывернул испачканную тактическую куртку, рассовав по карманам два ножа и магазин с патронами, выправил из штанов рваную футболку, спрятав под ней пистолет, и, выбравшись из салона, по сумеркам пошёл к зданию больницы. Вокруг было довольно шумно, часто мимо проезжали машины, проходили люди, но мало кто останавливал на нём взгляд — потрёпанные, грязные гражданские близ госпиталя считались приемлемым явлением особенно в период миграций и разгоревшихся военных действий на ближайших территориях. Внутрь Солдат попал через главный вход, спокойным шагом преодолевая расстояние до приёмного отделения, где остановился перед доской с планом этажей и указателями, изучая функции и расположение корпусов и некоторых отмеченных кабинетов. Наткнувшись глазами на схематичное изображение индивидуальных палат и общего стационара, он мысленно кивнул себе и повернул в обозначенном схемой направлении. На полпути к нужному коридору за спиной послышался сначала робкий, а потом всё повторяющийся в своей уверенности женский голос — его окликали. Агент остановился, едва повернув голову к источнику звука, на арабском ответил бдительной девушке за стеклом регистратуры, что ищет туалет; не дожидаясь ответа, он возобновил движение и, спустя пару поворотов, четыре лестничных пролёта и несколько десятков закрытых белых дверей, не сбавляя шаг, прошёл мимо двух крепко сложенных мужчин в военной форме, стоявших по обе стороны проёма палаты. Сделав круг, Солдат спустился на первый этаж, вышел из госпиталя и, обойдя здание, встал снаружи под нужными окнами. Он оглянулся. Его окружали полинялые в сгустившемся вечере пустая узкая асфальтовая площадка, невысокая гипсовая стена с пожухшими растениями в горшках на ней и гладкий тёмный фасад госпиталя, силуэтом выдалбливающийся на фоне освящённого фонарями парадного подъезда, но ни одного живого свидетеля. Спустя несколько минут вгрызания металлических пальцев в кирпич и штукатурку, поиска любого крохотного выступа и подтягивания собственного тяжёлого тела до горящего напряжения в мышцах Агент устроился на оконном проёме и, расстегнув куртку, достал нож. Лезвием, отжав профиль и под наклоном вонзившись в раму, опустил механизм запора. Створка под лёгким давлением руки приоткрылась, пропуская внутрь палаты осторожную тень: плотные жалюзи не шелохнулись от скользящего движения, пол беззвучно вынес мягкую поступь. Больничная койка казалась не по размеру таким широким плечам, чужеродно вились из-под одеяла провода капельницы и катетера, гармонировал лишь цвет белёсых простыней и кожи лица. Ровное слабое дыхание немного успокоило пульсирующее волнение в голове. Солдат приблизился к объекту и жадно вцепился глазами в едва заметно вздымающуюся грудь, покрытую тонкой тканью рубашки. По рукам разлился странный зуд, подмывающий дотронуться, проверить лично, и требовательно колотил в самых кончиках пальцев. Не сдержав порыва, Агент осторожно подцепил край одеяла и, насколько позволяли лежащие поверх него жилистые руки, отбросил в сторону; еле ощутимо положил живую ладонь на место ранения, разделяемое перевязкой и одеждой. Удовлетворения от нерациональных действий не было, только больше взыграло внутри истеричное нечто, требовавшее убеждения в том, что объект в безопасности. Тонкое восприятие улавливало ровные пульс и дыхание, запах лекарств, к которому примешивался дух улицы, пыли, крови, пота и чего-то постороннего, чуть сладковатого, эфемерного. Это было лишнее. Шлейф тянулся от пакета с прозрачным раствором, от капельницы, от иглы, пропадающей под бледной кожей. Это ворошило что-то в сознании, это раздражало — Солдат осторожно извлёк тончайший полый металл и отбросил трубочку от сгиба руки объекта. Через несколько минут его лицо дрогнуло, дёрнулась голова, из приоткрытых сухих губ вырвался сипящий вздох, и к горячему лбу прижалась тыльная сторона кисти. Агент застыл, перестав дышать совершенно, поняв, что директивы касается именно его рука, выброшенная в действие, минуя понимание и приказ, а из-под неё на него смотрят два мерцающих в темноте глаза. — Баки… — прошелестело по палате оглушительно тихо, словно ухнул выстрел без глушителя в вакууме и попал прямо в мозг, где засел пулей, осколками сшивая паутинные нити ощущений. Агента словно накачали нейролептиком: поплыла реальность, вытесняя из головы и тела, задавливая картинками и звуками, ушла ясность владения конечностями, потяжелело в груди. И всё шептало откуда-то снизу отрывистое и слабое: — Баки, ты жив. Метель воспоминаний залепляла зрение в затылке, таяла, соприкасаясь с горячим смятением, стекала в полноводный поток и омывала пустые берега, выбрасывая на них блистающие раковины самых ярких событий, истекающих горькой болью. А потом пришла слабость перед открывшейся полнотой мира, перед прошлым, таким широким и многолюдным, что было, несомненно, больше Бродвея, шумнее и ярче. И он узнавал каждую вывеску, каждое слово, всех снующих перед глазами людей. Всего было слишком, в собственной черепной коробке стало вдруг очень тесно, и хотелось раскроить её, чтобы вытекло лишнее, чтобы снизилось давление на кость. Перед глазами почему-то невероятно отчётливо стоял далёкий, давно забившийся в тёмный угол забытья, солнечный августовский день: белое, плавящееся от жары узкое пространство улицы, резкие тени, двигающиеся вслед скачущим детским телам, поливающая весь мир старая бочка, натянутая на брызжущий пожарный гидрант, и беззаботный чистый восторг. — Ба-ак, — мученически простонало сверху, и с койки свесилась рука, мелко подрагивающая и ищущая опоры. Джеймс, ощутивший себя скрюченно сидящим на полу у изголовья кровати, поднял на неё глаза и мгновением позже протянул к ней свою, крепко сжав чужие пальцы. В ответ на него посыпались частые смешки, плохо скрывающие придушенные рыдания. Барнс поднялся на ноги, нетвёрдо качнувшись, и, упираясь вибраниумной ладонью в матрац, навис над Стивом. Тот покрылся лихорадочными красными пятнами, дрожал растянутым ртом и вертел головой, спутывая разбросанные по подушке отросшие волосы и размазывая по щекам дорожки слёз. Боже, как же он сейчас был похож на маленького Роджерса, бестолково слёгшего с температурой и бредившего в тяжёлом забытье болезни, бесконечно беспомощный и каждый раз непобеждённый. — Тш-ш-ш-ш, всё хорошо, сопляк, — правая рука под тихие успокаивающие слова ласково легла на скулу, большим пальцем оглаживая под глазом и стирая солёный блеск с раскалённой кожи. — Я думал… думал, что проснулся, — Стива опять затрясло, рассекая лицо морщинами боли, — просну-улся после «Валькирии». — Прекрати дёргаться, — Джеймс убрал руку со щеки, надавил ею на плечо Роджерса, вжимая дрожащее тело в койку, и после ухватил того за колючий подбородок, заставляя сфокусироваться и взглянуть на себя. — Двадцать первый век, живой я и придурошный ты, да? На вкрадчивый тон Стив скривил брови и коротко искренне улыбнулся, закрывая глаза, успокаиваясь и проваливаясь в дрёму, спутано шепча просьбы остаться с ним. Нутро скрутило и провернуло словно в стиральной машине, пересохшее горло отчаянно требовало влаги, а почувствовавшее само себя тело клонилось к ближайшей горизонтальной поверхности. Он не уйдёт, он будет здесь. Тихо впитывать благословенную прохладу стены и пола, надёжных и устойчивых. Барнс тяжело и долго сполз вниз, привалившись к вертикали, неуклюже стащил с себя куртку, подложил её под голову, скатав в неопрятный клубок, и опустил свинцовые веки, прижимаясь кружившейся головой к импровизированной подушке. Спустя двенадцать минут слуха достигли приближающиеся шаги, гулко отражавшиеся от стен коридора и неумолимо направляющиеся в сторону палаты Роджерса. Джеймс заставил себя разлепить глаза и, переваливая вес со стены на гудящие от усталости конечности, подняться. Взгляд невольно скользнул по измождённому лицу, которое мгновениями пропускало по поверхности кожи мелкую рябь судорог и успокаивалось снова, разглаживаясь и принимая умиротворённый вид. За дверью послышались короткие приветствия, вопросы об обстановке и ответы о полном порядке. Оказалось, после операции Стив лежал здесь уже около часа, — он опоздал не на много, и всё же тот раствор… Медленно опустилась дверная ручка, сквозь плавно увеличивающуюся щель брызнул свет и залил вытянутый прямоугольник на полу с вырезанным посреди чёрным силуэтом. Барнс стоял в шаге от кровати Роджерса с поднятыми пустыми ладонями и, прищурившись, смотрел на застывшего в проёме Сэма, мгновенно вскинувшего пистолет и направившего дуло на его грудь. — Отойди от него, — прошипел Уилсон, снимая оружие с предохранителя. — Сэм, это я, — криво дёрнув верхней губой и не опуская рук, негромко проговорил Джеймс. — И я здесь уже минут пятнадцать. — Чтоб тебя, Барнс, — через затянувшиеся мгновения выдохнул тот, опуская ствол и давая вялый знак охране разойтись. Сейчас он точно не был настроен принимать участие в игре «Твою мать звали…». Убрав пистолет в кобуру, Уилсон запрокинул голову, потёр устало глаза и, чеканя слова, передал Воителю по коммуникатору отбой: «Я нашёл Барнса. Он в госпитале, в себе. Кэп вроде дышит»; после конца связи нахмуренно глянул на Джеймса и приглашающе кивнул в сторону коридора. — Какого хрена, мужик… Что с вами обоими не так? — Сэм сокрушённо утопил лицо в ладонях, пытаясь сдержать себя, но пережитый день циркулировал по венам и заставлял разгонять напряжение. — Тот ублюдок прочитал код, да? И тебя вынесло? А Роджерс пытался его остановить, так? — Код на меня уже не действует, — он словил непонимающий взгляд Уилсона и нехотя продолжил: — Его удалось вроде как заблокировать, но… сильное эмоциональное потрясение иногда может сработать как триггер и активировать Солдата. — И когда ты собирался об этом рассказать? — он был зол и измотан, тон голоса вторил его состоянию. — Никогда ведь? И никому, верно? Чёрт! Ведь легче было просто забить на всех и пойти пить и трахать всё, что способно согласиться! Полгода, Барнс! Ты полгода мог в любой момент съехать с катушек, и пострадали бы люди, но не твои раздутое самолюбие и инстинкт самосохранения. Ты, ты всё это время посылал нас всех и ходил с этим дерьмом в голове… и хоть бы словом… Пиздец. — Прости, — уставившись на остановившийся от неожиданности шаг Уилсона, тихо произнёс Джеймс. — Прости, моя вина. Но не думай, я извиняюсь только за то, что снова устроил тебе жесткую посадку. Солдат «запоминает» что-то, он знает, что теперь свободен, и… без чётких указаний он делает только самое необходимое для достижения цели. — О-о! Прекрасно. Теперь он у нас самостоятельный. И откуда он берёт цели? Просто решает, что сейчас ему лучше угнать машину и метнуть в меня гранату, а в следующий раз он, пожалуй, решит заказать русской еды и задушить котёнка?! — Нет, — процедил сквозь зубы Барнс. Он не знал, что происходило в механизмах сознания Агента — скупые запасы воспоминаний активированного состояния, остающиеся после восполнения всех объёмов памяти, давали не много, лишь самую важную информацию, отобранную Солдатом: об уничтожении хозяев, об освобождении, об обновлении руки, о последних вдолблённых положениях и приказах, о защите главной директивы. Агент не знал о причинах и предпосылках, предшествующих изменениям, о связях между установками и бессознательными порывами, а был предоставлен себе и прорывающемуся к пульту управления разуму Баки Барнса — концентрированной мнеме, сочившейся сквозь бреши кодировки. — Выбор цели закономерен и последователен. Солдат просто не умеет придумывать. Вся его импровизация сводится к выстраиванию известных действий в определённом порядке. — Значит, для тебя он предсказуем? — Сэм, всё ещё раздражённый, начал остывать, пересилив необходимость расхаживать по коридору, и теперь ровно встал перед Джеймсом, растирая плечо под чистой болотного цвета футболкой. — Да. — А его появления? — в ответ Барнс изобразил на лице что-то нечитаемое, только чтобы не отвечать на вопрос. После незавершённого лечения Агент появлялся только дважды, и в последний раз Джеймс почти осознанно позволил взять тому верх. Вышло много лучше: безэмоциональный Солдат точно оказал первую помощь, оперативно разобрался с террористами и заложниками. У Баки тряслись руки при виде разорванной плоти и внутренних органов Стива, путались мысли и сиреной завывала паника — слишком давно он так за кого-то беспокоился. Он бы мог навредить, поглотиться эмоцией и выкинуть что-нибудь убийственно глупое. Активация исключала непредвиденный исход. — Он приходил в себя? — спросил, разбавляя бархатом голоса гул электрических ламп, Уилсон и, получив в ответ короткий кивок, вяло махнул рукой. — Ладно, чёрт с этим пока. Но мы к этому ещё вернёмся, говнюк. Джеймс позволил Уилсону заметить проблеск снисходительной доброй усмешки, прежде чем снова погрузиться в мысли и остолбенеть каждой мышцей посеревшего от длинной щетины лица. — Сэм, — он выговаривал чётко и тихо, продолжая смотреть в пол перед собой и скрестив на груди руки, — у Роджерса там капельница стоит. Она странно пахнет. Можешь взять содержимое на анализ? — В каком смысле «странно пахнет»? — Сладко. Думаю, яд или что-то вроде того… — выпученные белки глаз Уилсона делали выражение волнения комичным, как и отрывистые движения тела, заставившие того дёрнуться в сторону двери, замереть, повернуть обратно, скептически осмотреться и снова шагнуть к палате. — Успокойся. Солдат вытащил иглу. Господи, Уилсон, я, блядь, не собираюсь гробить Стива… Просто возьми немного для экспертизы и проследи, чтоб не ставили новую. — Не хочешь шума? — прищурился Сэм, отойдя к стене, прислонившись к ней лопатками и доверительно понизив голос. — Не хочу пугать идиота, рискнувшего травить Капитана Америка. Может, он достаточно умён, чтобы сделать так, что пациент откинется не сразу после операции, и замаскировать смерть под патологию или необычные обстоятельства ранения. Тогда мне точно не хотелось бы, чтоб он менял свои планы и либо самоустранялся, либо переходил к более радикальным методам. — Справедливо. Ладно. Без проблем, мужик, — Джеймс перевёл взгляд на пожавшего плечом собеседника, внимательно осматривающего его и особенно обеспокоенно задерживаясь на порванной и грязной одежде, в которой он так и пребывал. — Тебе бы умыться. — Если достанешь мне еды, возможно, в следующий раз Солдат вспомнит об этом и предупредит перед тем, как убрать со своего пути силой, — кинул Барнс, обходя Уилсона и предположительно направляясь в сторону туалетов, пока в мозг тонко просачивался оттенок удовлетворённого расположения к Сэму, крикнувшему ему в спину улыбчивое: «Да пошёл ты».

***

Голод и боль возвращались вместе с воспоминаниями — все физиологические процессы накалялись до остроты, словно мстительно решали разом обратить на себя всё внимание забывшего о них сознания. Ледяная вода на шее и лбу облегчила голову, ноющую под тяжестью усталости, смыла грязь и остаток не самого благополучного дня. Отражение в зеркале обыкновенно холодно выглядывало из-за стекла и пропадало медленно за закрывающими веками. Над головой мерцал только искусственный свет, на плечах уже давно не лежали невесомо укрывающие от бед руки — своего ангела хранителя Джеймс передарил тощему астматику из Бруклина и встал рядом с ним, потому что защитить того не смогли бы все легионы пернатых, так что он был на подхвате. Всегда. В коридоре Сэм стоял у окна, на подоконнике которого покоились картонный стаканчик кофе, ворох разноцветных пакетиков со снеками и бургер в бумажной обёртке. Он молча указал на добычу движением головы и, надсмехаясь над Барнсом, скривившимся от первого глотка напитка из автомата, серьёзным тоном описал текущую ситуацию. Пока Джеймс пытался привести себя в порядок в туалете, Уилсон отправил в Щ.И.Т запрос на проверку всех работников госпиталя с уделением особого внимания тем, кто был принят в штат в течении последних двух с половиной месяцев, — неплохо. Но отправить содержимое капельницы на проверку в срочном порядке он не может, так как из-за сезона песчаных бурь любое передвижение внутри стран затруднено и сейчас все силы втянутых государств брошены на расчищение мусора, оставшегося после взятия Бу-Краа, а Штаты в спешке прибирают к рукам всё найденное оружие и разработки, пытаются вклиниться с программой гуманитарной помощи беженцам, чтобы хоть как-то оправдать своё нахождение на материке. Домой они смогут вернуться только через два дня или позже, если Кэп не будет способен покинуть больничную койку, — нелепо. А, и медсестра должна прийти с минуты на минуту, а Сэм не знает, как собрать и сохранить возможно токсичный яд-или-что-то-вроде-того. Барнс слушал, едва кивая головой и морщась, презрительно вытаскивая из бургера вялый лист салата, и вдумчиво опустошал упаковки с чипсами и воздушной кукурузой, думая о том, что не отказался бы сейчас от хорошего сна в проветренной прохладной комнате, которую можно было бы запереть на замок. Но сейчас нужно было позаботиться о Стиве. Он поблагодарил Уилсона, хлопнув по плечу, и, толкнув дверь, скрылся в палате Роджерса, в проём которой через мгновенье сунулся Сэм и молча простоял так, переводя недовольный непонимающий взгляд с недвижимого Капитана на слившегося с тенью в противоположном углу комнаты Волка. Когда появилась медсестра, хмурая, ладно сложенная женщина тридцати лет, и начала на кривом английском вперемешку с арабским выпроваживать обоих из долженствующего быть стерильным помещения, приплетая что-то про чистоту и военных, Барнс вдруг, по-кошачьи улыбаясь и игриво посматривая то на опешившего Сэма, то на вырез белого халата, начал обольстительно говорить. Фраза, содержащая в себе елейные извинения и просьбы понять волнующихся за раненного товарища бойцов, прозвучала из уст Джеймса, походившего сейчас больше на бродягу, чем на кого-то, кто может очаровать с первого взгляда, на удивление обаятельно. Он смог выпросить у неё пару закрывающихся пробирок, чтобы будто бы выпить за спасённую жизнь друга, которому алкоголь они конечно же давать не будут, но поменять коктейль в капельнице, что тот по неосторожности сорвал и, вероятно, испортил, определённо стоило. Медсестра, проверив перевязку, характер дыхания и пульса и мрачно игнорируя очнувшегося Стива, нервно заметавшего взглядом по освещённому помещению и успокоившегося при виде Баки, проговорила одобрительный вердикт относительно общего состояния пациента и, вильнув бедром неожиданно изящно для своей крепко сбитой фигуры, вышла из палаты. Впечатлённый Сэм проследил многообещающий уход женщины и, поиграв бровями, обратился к Роджерсу: — Хэй, как тут наш камикадзе? — он подошёл ближе к койке и нарочито порицающе осмотрел того с ног до головы. — Тебе не отвертеться от объяснений, Кэп. Я так понимаю, вот он-то точно знал всё о твоём состоянии, — Уилсон теперь обращался к Джеймсу, указывая на мрачного Стива, меняющего неудобное полулежащее положение. — И всё равно какого-то хрена полез на провокатора. Объяснишься? Последнее снова относилось к Роджерсу, упрямо молчавшему и с горьким сожалением смотревшему на Барнса. Было похоже, что он сам только сейчас задумывался о своих действиях, что ему вполне было достаточно беспричинного заступничества за человека, которому это уже не требовалось, что резкое движение, не требующее обдумывания, было очевидным и простым. Задумчивое «Он же читал код» не объясняло ничего для Сэма, но Джеймс помнил ненависть в глазах ушедшего Стива, когда в их жизнь вливались последствия пленения в «Гидре», и всё же узнать в этом вот взоре то же презрение к совершённому было неожиданным. Само действие зачитки считалось оскорбительным, восприятие живого человека, прошедшего годы восстановления, вновь механизмом, орудием убийства отвергалось организмом Роджерса так же сильно, как когда-то арахис. Он просто снова влез в драку, защищая честь друга. «О, Стив, какой же ты беспросветный болван…». Джеймс выдохнул, сипло посмеиваясь в ладонь, которой растирал проступившие на лбу складки горечи. Того хотелось обнять до хруста костей или бесполезно попытаться в очередной раз вбить вместе с кулаком понятие об отсутствующем самосохранении. «Лежачего не бьют, лежачего не бьют», — слышалось ворчание Уилсона, а Барнс продолжал усмехаться. Потому что нельзя было находиться рядом с этим человеком и не гореть желанием избить его до смерти всякий раз, когда неуёмное чувство справедливости превращало умного засранца в пародию на Патрика Генри: «Дайте ущемлённому правосудию свободу или дайте мне смерть». Хотя он держался неплохо, даже отлично. В первый раз Джеймс ударил Стива в тридцать восьмом, когда забирал того из полицейского участка. Роджерс, вечером возвращаясь из Школы искусств Обёрндейла, ввязался в очередную драку за сумочку одиноко гуляющей пожилой леди, которую вполне разумно решили ограбить, и, будучи уже изрядно избитым и загнанным в подворотню, прибегнул к последнему средству спасения — поднял валяющийся поблизости кирпич и швырнул его в нападающих. Орудие прилетело в витрину булочной мистера Смита, и, пока шпана уносилась в ночь, Стив направил оставшиеся силы на то, чтобы собрать разбившееся стекло. Патрульные задержали его за хулиганство. И кретин просидел в вонючей камере до самого утра, пока не решил, что заплывший глаз и пульсирующий тупой болью фиолетовый бок являются достаточным аргументом в пользу освобождения. Из участка он позвонил в дом Барнсов в семь часов утра и невинным голосом попросил к телефону Баки. Джеймс был чертовски зол, ему пришлось платить штраф, выслушивать нелепые оправдания и снова, блядь, до холодного пота бояться за его жизнь. По пути в больницу, услышав очередное «нужна была помощь, я не мог остаться в стороне», он остановился, вмазал ему по носу и, подхватив с мокрого асфальта в охапку, быстрее потащил к госпиталю, внимая тяжёлому сопению и захлёбывающимся в крови извинениям. Второй запомнился ярче, болезненнее впечатался в память, быть может потому, что тогда Барнс снова почувствовал себя важным для него. Они с Коммандос были во Франции с прекрасным планом перехвата, составленным самим Капитаном и одобренным военным советом. В итоге Стив просто попёр в одиночку на здоровенный танк, пока остальные, следуя приказу, возились в мешанине разорванных огнём тел. Баки успел заметить краем глаза, как тот схватил подрывное устройство Дернье и ломанулся к железной гидровской громаде под шквалом выстрелов, слабо прикрываясь своей ледянкой, которая светила расцветкой не хуже мишени для дартса. Роджерс сумел вскочить на танк, оторвать люк, выбрасывая наружу водителей, закинуть в кабину взрывчатку, вернуться к команде и отделаться только царапиной от задевшей плечо пули, в то время как до страшного бледный Барнс перезаряжал верный Томми-ган, положивший в медную грязь несколько секунд назад тринадцать человек. Остаток операции, всю дорогу до штаба он был непривычно молчалив, но Ревущие к нему не цеплялись, знали, что грядёт за гробовым спокойствием после подобных выходок Кэпа. Баки дал себе волю в лагере: дождавшись, когда Стив слезет с Доджа, он вцепился в его форму и втащил в ближайшую пустую палатку. — Что за херню ты вытворяешь, придурок?! — он толкнул его в грудь и догнал челюсть кулаком. — Бак, я… — сплюнув сгусток крови, начал было тот, но его тут же перебили. — Ты, блядь, не бессмертный, Роджерс! Ты всё ещё можешь превратиться в сито, скача под обстрелом, как сраная Дороти! — Джеймс зарылся руками в волосы, оскаливая зубы и яростно впиваясь глазами в виноватое лицо. — На прошлой неделе ты полез в оккупированный дом, теперь в ёбанный танк, размером с дом! Что дальше?! Влезешь в Волчий овраг с поднятыми руками и криком «Да здравствует Америка»?! Заткнись! Ты подставляешь свою задницу под все ботинки мира и ждёшь, чтобы я молча на это смотрел?! Если ты думаешь… — Мисс Картер, Вы не могли бы подождать, Стив сейчас занят… — за тканью палатки слышалась возня, неловкие переговоры и уверенно приближающиеся шаги. — Спасибо за беспокойство, Тимати. Я разберусь. Капитан Роджерс, — шторка отлетела в сторону, являя взгляду Баки прекрасную фигуру Маргарет, — не пройдёте со мной в штаб? Полковник Филлипс… — Пегги, выйди, пожалуйста, — голос Стива звучал обречённо-холодно, и девушка, смешавшись и обведя проницательными глазами цвета зрелого каштана обоих, кивнула и оказалась по ту сторону брезента. Барнс, нахмурившись, удивлённо посмотрел в опущенные голубые глаза, на искусанные сухие губы, ссутуленные напряжённые плечи, сжатые до белых костяшек кулаки, и не смог больше призвать злость, разъедающую его с момента осознания своей никчёмности перед самодостаточной теперь во всём громадой лучшего друга. Горло осушила горечь, и он, потирая лоб, тяжело вздохнул. — Если ты ищешь какой-нибудь изощрённый способ самоубиться, я не буду в этом участвовать. Уймись или отправь меня в увольнительную. Не хочу смотреть, как ты подыхаешь от собственной глупости, — Баки говорил тихо, сведя брови к переносице и не отрывая взгляда от поражённого Стива. Не дожидаясь ответной реакции, он развернулся, вышел из палатки и, закуривая, побрёл в сторону деревьев, язвительно кидая стоящей в окружении Коммандос Пегги: «он весь Ваш, мисс». — Кэп, это ведь не шутки! Тебе пиздецки повезло, что не задели позвоночник и на печени только гематома, — Сэм не заметил, как Джеймс напряг челюсть и зло посмотрел на Стива. — Ты в курсе, что код на Барнса не действует? — Да. — И всё равно повёлся?! Тот араб мог в любой момент взорвать мечеть, погибли бы люди! — Ванда была готова в любой момент… — Роджерс наконец перевёл взгляд с Баки на Уилсона и, наклонившись для убедительности своих слов к собеседнику, поморщился от боли. — Ванда была ранена! — Сэм, всё было под контролем… — Кроме тебя, — голова Сокола опустилась к плечу, и брови метнулись на середину лба, рассекая морщинами гладкую блестящую кожу. — И вот этого недолеченного. — Всю вину за свои действия я беру на себя. Никто ведь не пострадал больше? Как Ванда, кстати, и тот парень? — Максимофф позволила только обработать плечо, залечилась сама и улетела обратно. Она была с Клинтом уже через полтора часа. Чертовски быстро. Что-то происходит с ней. Её сила растёт. Я боюсь, что она… — Уилсон понизил голос и посерьёзнел, он осторожно подбирал слова, опустив голову и выстукивая по ней большим пальцем, и лишь на тихое барнсовское: «Она разберётся с этим» смягчился, расправляя плечи. — Да. Надеюсь на это. А подорвавшемуся на мине отрезали по колено ногу. Легко отделался. Так что по большому счёту обошлось. Вернувшаяся медсестра заставила Сэма замолчать. Женщина вкатила за собой в палату новую стойку с капельницей и протянула метнувшемуся к ней Джеймсу пробирки, едва улыбаясь и ведя правой бровью. Барнс ответил забавным поклоном, разливистой арабской речью и едва уловимым жестом Уилсону. Тот понял и перехватил инициативу на себя:  — Спасибо! Большое спасибо. И где Вы её достали?  Он выхватил из рук опешившей женщины какую-то ткань, развернувшуюся и оказавшуюся довольно большой белой футболкой с логотипом госпиталя, и отчаянно старался привлечь её внимание, в то время как она раздосадовано протирала сгиб локтя пациента и вставляла иглу, а Джеймс за её спиной сцеживал в склянку содержимое первого пакета. — Какая мягкая ткань. Я даже не знаю, как Вас отблагодарить… Мы обязательно её Вам вернём, только дайте свой номер телефона. Может, приложим к ней ещё что-нибудь, чтобы выразить свою благодарность. Да, спасибо ещё раз. Вы только на ночной смене работаете? Как жаль, нам бы хотелось видеть Вас почаще. — Баки, сунув пробирку в карман штанов, шагнул со старой капельницей к сладостно растянувшему рот Сэму, отобрал свою сменную одежду, осторожно взял под руку и за талию медсестру и, склонившись ближе к её ушку, поблагодарил и вывел вместе со стойкой её из помещения, отгораживая от всё ещё лепечущего Уилсона и явно забавляющегося Стива. — До свидания. — Значит, первую капельницу ставила не она… — закрыв за собой дверь в палату, проговорил Джеймс и принялся стягивать с себя разорванную футболку. — Что с ней не так? — отозвался Роджерс, на лице которого при виде обнажённой спины друга погасла краска весёлости и промелькнуло нечто неопределённое, скрывшееся в русой щетине. — Выясним. Эта, кстати, обычная, но для тебя всё равно, что вода, — Барнс подошёл к койке и пальцем развернул пакет, вчитываясь в мелкую надпись на прозрачной упаковке. — А ну-ка, что там у нас. М-м-м, морфин, моё любимое. Позволишь? Стив, задумавшись, только пожал плечами и протянул к Баки руку, от которой тот быстро и бережно открепил иглу и, приподняв правое предплечье, на глаз точно вогнал металл в вену. — Не думаю, что это гигиенично… Господи, Барнс! — Уилсон, наблюдавший за странными перемещениями Джеймса, поморщился и устало потёр переносицу, когда отговаривать уже было поздно, но через пару мгновений сосредоточенно шикнул, вслушиваясь в еле слышный шум коммуникатора. — Да? Сэмюэл Уилсон, сэр. Да. Я руководил операцией. Нет, Роджерс только подготовил план. Нет, сэр. Ну, то есть он приходил в себя, но сейчас снова без сознания. Ничего необычного, думаю, так сыворотке легче справляться со стрессом организма. Никаких инцидентов, сэр, — он кинул участливый взгляд на обоих и вышел из палаты, его слова некоторое время ещё достигали совершенно слуха: — Я самолично отдал Барнсу приказ ехать в Марракеш, поскольку у нас появилась информация о возможной попытке покушения. Да, это относится к тому запросу. Есть, сэр. Я передам. Нет, он… — Медсестра, значит? — прервал воцарившуюся тишину Стив, снизу вверх насмешливо поглядывая на Баки, прислонившегося с умиротворённым видом к стене у изголовья кровати. — Это было для дела, — он приоткрыл один глаз и ухмыльнулся, потираясь спиной о прохладную поверхность.  — Ну, конечно. — Ой, да заткнись уже. Вибраниумная рука зарылась в пшеничные спутанные волосы, растрепала сильнее и неконтролируемо дрогнула, когда голова под ней доверчиво ткнулась в неживую ладонь, напрашиваясь на ласку. Анальгетик растекался по телу слабым отголоском неги, разгоняемой из груди и нутра в самые, казавшиеся такими далёкими, кончики пальцев одной единственной, пульсирующей громко и отчаянно, тяжёлой мыслью: «Я снова дома».