Герои должны уходить умирая

Вторая ночь без сна всё равно не смогла загнать Стива в кровать. Выйдя из душа, он минут пять простоял на пороге спальни, вглядываясь в неподвижный силуэт Баки и пытаясь приглушить зуд под кожей, который не смог унять, оттирая невидимую грязь мочалкой до красноты. Прерывистый всхрап Сэма заставил отмереть и уйти на кухню. В чашке, на прозрачной поверхности слабо заваренного чая, отражался потолок, под дыханием растворялись гулящие по водной плёнке нити пара, из открытого окна стелились далёкие звуки машин и тёплый спёртый воздух. Раньше бы ещё выли сирены и тормоза полиции, гулко бы строчил Томпсон, прерываясь на человеческую ругань, хотелось бы кинуться к окну и высмотреть в темноте фигуры в костюмах и патронных лентах — эпоха чёрных блестящих восемнадцатых Фордов, расцветающих розами-дырами от пуль, и фетровых шляп с атласными лентами, скрывающих в тени хмельные глаза, пророчащие смерть. И мать бы, зябко накидывая на плечи поношенный халатик, подаренный много лет назад сердобольной соседкой в благодарность за выхоженного мужа, опасливо шептала отойти прочь от хрупкого стекла. «Стиви, ложись», а ей завтра заштопывать раны. Чай остывал медленно, всё меньше пах ромашкой и становился совершенно бесполезным. Роджерс выпил его залпом, поморщился, порывисто встал со стула под тёплый щемящий грудь голос матери, убаюкивающий где-то глубоко в голове, и случайно врезал чашку в край раковины. В руке осталась только отколотая ручка. Стив шарил по полу руками, ладонями натыкаясь на острые грани осколков, рассыпавшихся по полу, когда на уровне глаз остановились крепкие колени. — Что тебе сделала несчастная чашка? — негромко отозвался Баки, опускаясь на корточки. В темноте казалось, будто он заглядывает в лицо пустыми провалами глазниц и видит так много лучше, прямо насквозь, как не старайся изобразить невозмутимую усмешку. Он наклонил голову набок, дождавшись, когда стихнет Уилсон, и серьёзно спросил: — Она ведь цела? — Да, — Роджерс понял, что тот о девушке — этот разговор они начинали не впервые. — Проводила меня до двери и помахала на прощание белыми трусиками. Барнс насмешливо фыркнул и поднялся, скользнув пятернёй в волосы и растрепав чёлку, которую Стив тут же пригладил. Крупные куски керамики стукнулись о стенки мусорного ведра, и пальцы обхватили ручку половой щётки и соскребли с кухни последнюю крошку. — А ты как? Роджерс упёрся ладонями в столешницу, потянул затёкшую спину и со вздохом стёк на локти, опуская голову. Хотелось спросить, как справляется с этим друг, как не теряет контроль, не боится неправильно схватить, вывернуть, сломать, но чувствовал, что ответ ему не понравится. Сзади послышалось движение, и на плечо опустилась рука. — Пойдём. Проветримся, — Барнс прошёл мимо, нырнул в мрак гостиной и вышел во включенный свет прихожей в джинсах и футболке с длинным рукавом, из-под которого поблёскивал вибраниум. Выжидающе развёл в стороны руки, с вызовом смотря на Стива, продолжавшего жаться на кухне, бросил «буду на улице» и прикрыл за собой входную дверь. — Будет гроза, — Стив, спустившийся через четыре минуты, задрал голову и встал справа от курившего Баки, тут же потушившего о металлическую руку окурок и стрельнувшего его в бак перед домом. Забавно, он до сих не курил при нём и не предлагал попробовать. Когда Роджерса угостил Гейб своей самокрутной дрянью, от которой горело горло даже уже заядлых табачников, Барнс только недовольно покачал головой и потом ещё несколько раз щурился, заглядывая в лицо, видимо, высматривая признаки начинающего приступа, пока Стив не решил, что курево бесполезно не успокаивает. Над головами клубился тающий дым, поднимаясь к тяжёлым низким тучам, пепельными светлыми пятнами застилавшим чёрное небо. К северо-востоку горело и подсвечивало огнями: большой высотный Нью-Йорк, живой в любое время суток, шумный и заносчивый. За спиной где-то прятался маленький мост Пуласки, серой стеной разбивавший район на одинаковые скопища безликих жилых коробок, изрисованных идиотскими граффити, забитых белой истёртой штукатуркой и обнесённых низкими металлическими заборчиками. Они молча двинулись на восток, вдоль дороги, пропуская мимо асфальт, бетон и пластик; не было прохожих и встречных движущихся машин — неподвижные остовы чернели в ночи пустыми салонами. Тревожной близостью маячил понедельник. — Я ничего не пропустил? — почти прошептал Стив, чтобы резко не вырывать из мыслей идущего рядом Барнса. — Сэм, кажется, набрался. — Ну, — тот неловко пожал плечами — движение сковывали просунутые в карманы джинсов руки, — я его нашёл в окружении дамочек, которых он приглашал на базу. Сказал, что места там хватит на всех. Вовремя успел заткнуть, когда он начал выкрикивать государственные тайны. До квартиры дотащил без приключений. Но он успел докопаться до голубя. — Государственные тайны? — Роджерс повернул голову влево и предвкушающе растянул уголки рта. — Да. Вроде того, что Шервуд тащится от Бритни Спирс. — Что? — Да он нас вызвал как-то к себе, транспорт прислал, а меня Сэм на себе дотащил быстрее, спустил тоже не низко. Подошли к его кабинету, а оттуда это вот: «Но, мама, я влюблён в преступника, и эта любовь нерациональна, это физическое. Мама, пожалуйста, не плачь, со мной все будет хорошо…». Могу сказать, что поёт Шервуд отвратительно. Сэм весь разговор отбивал ритм. Замолчали снова. Стив прошаркал несколько шагов, не заметив, как поток мыслей свернул в другое русло. Сэм действительно оказался отличным мужиком, дружественным, ответственным, не забывающим о том, что стоит иногда расслабиться, отключив клюющую мозг заботу о делах. Если бы не тот раскол в шестнадцатом, возможно, сейчас отдать ему ведущую позицию было бы проще. С Уилсоном считался даже Роудс. — Думаешь, официальная передача щита поможет? Барнс прищурил глаза и неопределённо мотнул головой, будто пытался отогнать наваждение, и, не отрывая взгляда от чего-то вдалеке, бесцветно проговорил: — Толкнёшь проникновенную речь, пустишь мужественную слезу, и народ его даже с твоими красными сапогами проглотит. — Ты ведь не против? — Роджерс пытался заглянуть тому в глаза, но Баки упорно продолжал буравить Ист-ривер на конце Кент-стрит. — Щит твой, поступай как знаешь. Улочка была тихая, дома перестали походить на безжизненные блоки стройматериалов и обзаводились крепкими парадными лестницами, сложными рамами и кондиционерами на окнах, высокими частыми клёнами и стопками неразобранных газет и мусорных мешков. Некоторые фасады обрастали густой цепкой зеленью, уютными шторами, новыми привязанными к заборчикам велосипедами. Здесь было мирно. — Я не собираюсь уходить, — твёрдо произнёс Стив, неотрывно вперяя взгляд в посеревший профиль, на скошенную скулу и низко опустившиеся брови. — Или оставаться не у дел. — Куда тебе, такому ужаленному, — отозвалось болезненной усмешкой, и медленно закрылись подрагивающие веки, когда на живую трапецию опустилась рука Роджерса и крепко сжала потормошив. — Бак, я буду рядом. Я обещаю. — Не говори слов, которых не сможешь сдержать. «… ибо обманувшие доверившихся ближе других к вечно кающемуся Люциферу…», — закончил фразу голос матери. Она любила Барнса и потому грозила ему тонким пальцем точно так же, как и собственному сыну. Мудрая, сильная женщина, и единственный ребёнок должен был чтить её память справедливо, нести в себе её часть. Он оставил её имя в истории, но совесть продолжала требовать ответов перед ней до сих пор. — Ладно. Но ты окажешься неправ. Баки не ответил, ниже опустил голову и тяжело выдохнул. Пускай так, это справедливо, и для него больше не будет слов — дело будет крепче и вернее. Они вышли на перекрёсток, истыканный бесполезными, мигающими одним жёлтым светофорами и поплелись на восток мимо парка УНИК Трансмиттер и старой водонапорной башни. Здесь здания начали тянуться к небу, поблёскивая тусклыми стёклами, витринами и тентами-вывесками. Проводов, на удивление, больше не стало, они всё такими же плохо натянутыми нитями делили низкие своды туч и путались в неаккуратные клубки у фонарных столбов и углов домов. Справа за бесконечной проволокой, словно заключённые, толпились брошенные машины: редкие походили на те, что могли быть ещё на ходу, большинство зияло разбитыми лобовыми окнами и голыми дисками. У горизонта сияли небоскрёбы. Вскоре они вышли к промзоне, к длинным кирпичным складам и стоянкам, низким красным дорожным знакам и вывернули на Франклин-стрит, такую же безликую, как и другие улицы подобной застройки. Тогда прокатился первый урчащий гром, похожий на рокот тяжело гружённого фургона — Стив даже обернулся, глянув на пустую дорогу, и поднял глаза на небо. На Бруклин накатила сизая грязная буря, низко склубившаяся над домами и начавшая пожирать их верхние этажи. Вдалеке потемнел асфальт и неумолимо начал приближаться сыростью. Наконец их окатило ливнем. Ноги всё продолжали нести вперёд по мокрому тротуару, мимо строек, пиццерий, магазинчиков, жилых домов, новых застроек, парков, баров. Иногда узнавались совсем старые дома, наружные лестницы, арочные окна, неизменные гидранты, мрачные многоквартирные здания, теперь обнесённые сеткой и лесами. Новый мир приобретал уверенную материальность, нагружался эстетичной графикой прямых углов и хитросплетений тросов и веток. Над старьём нагружались футуристические коробки из стекла и керамоблоков. Остановились только под Вильямсбургским мостом. Оба были насквозь сырые: мокрые пятна сливались в одно и ткань нещадно липла к коже, джинса мерзко стягивала ноги и пах, в кроссовках хлюпало. Футболка на Баки натянулась, казалось, до скрипа, под левым рукавом можно было проследить рисунок пластин, идущий от видимых кончиков пальцев и выше, до самой трапеции. Взгляд бездумно зацепился за сжавшийся от холода сосок и проскользил по широким мышцам, оторвавшись только на чёрной бляхе ремня. Барнс глубоко дышал, слизывая с губ безвкусные капли, катившиеся с макушки, копившиеся росой на бровях и ресницах. — Дойдём до Бруклинского? — крикнул Стив, вздрогнув от своего голоса. — Дойдём? — Баки поймал приоткрытым ртом воздух и дрогнул в едва заметной улыбке. Роджерс заметил, как тот напряг ноги, выставляя вперёд правую и перенося вес на пружинившие носки. Промозглость и медленный шаг кипели в венах и гнали кровь в бег. Стив рванул с места первым. В ту же секунду его окатило стеной воды и выдавило из груди короткий торжествующий крик. Позади неотвратимо и чётко шлёпало по плёнке дождя, настигая, и через полторы минуты быстрая тень обогнала его, пропуская под ногами нетронутые метры асфальта. Скоро кончились улицы, ограниченные металлом и кирпичом, и тело вынесло на простор Военно-морской верфи. Зашёлся дух и лёгкие приняли слишком много воздуха — Роджерс едва не задохнулся. Он сбавил шаг, не надеясь уже догнать Баки, и ровно вздохнул, обжигая грудину. Ещё можно было различить те самые здания, принимавшие сотни рабочих, ангары, прячущие под алюминием военные лодки. Стив застал подрыв огромной Аризоны, которую было когда-то видно даже с другого берега Ист-ривер. Он хорошо помнил тот декабрь. Они с Баки выкручивали старое радио в попытке разобрать среди невнятного шипения обрывки фраз о Пёрл-Харбор. Тогда оба решили, что не останутся в стороне, что выдирать победу и свободу собственной страны они будут зубами вместе с другими тысячами таких же юных глупцов. За тонкой стеной тогда две недели выла соседка, потерявшая в тот день сына и мужа. Стив застал письмо от Бекки, которую взяли работать механиком, когда правительство решило увеличить рынок продукции и компенсировать нехватку рабочей мужской силы. Но ответить ей он не смог. Письмо было адресовано Баки. Датировалось поздним сорок четвёртым... А теперь здесь есть музей, кинотеатр и супермаркет. — Стив! — кожа вновь начала покрываться мурашками и ощущать не переставший бой капель. — Прости, — он обернулся, встречаясь взглядом с Барнсом. От бега у того выбилась футболка, а длинные рукава были закатаны по локоть. На голых предплечье и кисти вздулись толстые вены и проступили сквозь натянувшуюся кожу суставы. — Давно здесь не был. Могу признать твою победу. — Ну уж нет, Роджерс. Шевели своей задницей, я так просто не уступлю, — он потрусил прочь, вдоль забора, пропадая в промежутках между жёлтыми фонарями и отблёскивая в их световых кругах. Они неспешно обогнули всю верфь за десять минут и, оказавшись в Винегар-Хилл, бежали ещё семь вдоль невысокой бетонной стены, полностью забитой неплохими граффити, изображающими всех Мстителей и тех, кто когда-либо за последнюю декаду был привлечён на защиту планеты. Поверх уже давно расцвели и потекли разводами оскорбления, нацистская и гидровская символика, примитивные рисунки гениталий и всего того, что ещё хоть как-то могло выказать людское недовольство. Мелькнул портрет Баки с зачеркнутыми ртом и глазами, с выбитой на лбу в виде клейма надписью «шлюха» и обвитый чёрными щупальцами на фоне черепа. Роджерс споткнулся на ровном месте, зло мотнул головой и побежал за ускорившимся Барнсом. Глаза вырывали свежие плакаты с Паркером, тоже исписанные и изрисованные, с Романофф, Т’Чаллой, Уилсоном. Стена оборвалась жилым домом, перетекая в знакомые улочки. Асфальт сменился мелким выложенным камнем, клёны разбавлялись апельсиновым деревом и кривыми низкими яблонями, частили маленькие двухэтажные домишки, под ноги бросались мопеды. И снова ухнули заборы, проволока, столбы, заштопанные дороги, жёлтые ромбы предупреждающих знаков. Длинная задрипанная Плимут-стрит вывела прямиком к краю парка Мейн стрит, мимо закусочных и Манхэттенского моста. Они выбежали на набережную, миновали карусель под стеклянной коробкой и вышли на доски. Перед глазами развилкой тросов, двойными воротами сиял Бруклинский мост, а за ним — лес небоскрёбов. Здесь небо было полупрозрачно-сизым, выцветшим и тусклым, но поливало, кажется, даже сильнее. Под ногами шелестел прибивной водой пролив и отзывался шумом разбивающихся о рябь капель, гулял холодный ветер, обдувая разгорячённые тела. Оба восстанавливали чуть сбившееся дыхание, мелькая друг по другу взглядами, проверяя, доверчиво жмурясь и усмехаясь на выходку. Почти как прежде. Грянуло с треском и раскатилось огнём по всему небу, осветив на несколько мгновений всё в мире. Молния криво растеклась по небу над городом, облила их светом с головы до ног и скрылась за тучей, продолжавшей рокотать глубоко в утробе. На подкорке отпечатался образ Барнса, по-мальчишечьи счастливо одними губами отсчитывающего расстояние до грозы и убирающего с лица слипшиеся от влаги пряди чёрных волос. В желудок из-под рёбер скатился мёрзлый страх — его такого нельзя больше терять. Единственного, кто знает и помнит их подлинную историю, у кого за плечами десятилетия тяжёлого груза, кто всё ещё ценит жизнь, как бы сильно та не вжимала его лицом в осколки. Того, кто сейчас стоит под проливным ливнем, подставив под крупные капли лицо и широко улыбается, прикрыв глаза, пряча от бури свой серый шторм. Стив начинал узнавать его, был готов снова идти за ним, постараться если, — то рядом, и вновь искать вымываемые бытом крупицы золота. Они простояли на набережной ещё минут двадцать, продрогли и зашагали прочь, незаметно для сознания на Уотер-стрит свернув налево. Слишком высокие здания резали глаза, взгляд как-то непонимающе уткнулся в вывеску кофейни и скользнул вверх по этажам, отыскивая родное окно. — Мой дом, — растерянно пробормотал Стив, узнавая только медно-рыжий кирпичный фасад. — Чашка Кэпа [CAPcup]. Оригинально, — Баки со спины подошёл ближе, разглядывая надпись на мутно мерцавшей вывеске над входом и бойкие движения за стеклом — кто-то уже спешил начать рабочий день. — Зайдём? Роджерс обернулся, кивнул и шагнул к двери, игнорируя табличку «Закрыто», по-птичьи шаря глазами в поисках хозяйской фигуры и выстукивая костяшкой по дребезжащей витрине. Внутри послышалась ругань, раздражённая перепалка и нарочито строгие приближающиеся шаги. — Здравствуйте, — изобразив на лице всё смущение и извинение, на которые был только способен, Стив отёр воду со лба и протянул руку мрачному пареньку, лицо которого с каждым мигом приобретало всё более вытянутую форму. — Не пустите чуть пораньше? — Охренеть, — просипел тот и отшатнулся внутрь. — Вы живы. — Да-да, живы, — вылез из-за плеча Роджерса Баки, упирая левую руку в начавшую прикрываться от сквозняка дверь, — промокли и хотим есть. Можно? — К-конечно, проходите, — парень с концами потонул в глубине небольшого помещения, которое оказалось убрано весьма просто, без соответствующего названию антуража, а сияя у самого входа только рамкой фотографии тощего Стива Роджерса со скромной подписью: «В этом доме вырос Капитан Америка», включил лампы и пропустил внутрь ранних посетителей, гортанно выкрикивая: — Эй, Майк, смотри, кого принесло! Из маленького окошечка кухни высунулась лопоухая осунувшаяся голова и удивлённо просияла, упираясь в казавшуюся огромной здесь фигуру национального символа. — Капитан! и… боже… — его голос осип, как только взгляд вычленил из сумрака вторую фигуру и, очевидно, блеск протеза. — Баки Барнс, — Роджерс угрожающе сгорбился и как можно мягче отчеканил каждое слово: — Герой Второй Мировой войны и член команды Мстителей. — Да, конечно. Очень приятно Вас здесь увидеть. Дэйв, разберёшься? — на одном дыхании проговорил Майк и юркнул в своё окошко. — Прошу, любой столик… — Дэйв неуклюже кинулся им чуть ли не под ноги, пытаясь на опережение стащить со столов перевёрнутые стулья и протереть поверхность. — Да. Что будете? — Мне чёрный кофе и что-нибудь простое, быстрое и жареное, — Барнс опустился на место поближе к стене и принялся вертеть в пальцах заламинированную карточку меню, — а парню в трико стакан тёплого молока. — Капитан? — официант вопросительно посмотрел на Стива и, явно не удовлетворившись пожатием его плеч, наклонился ближе к нему и с серьёзным лицом, дрогнувшим не сдержавшейся улыбкой на последнем слове, прошептал: — Если он держит Вас в заложниках, моргните два раза. — Тогда ему придётся убрать свидетелей, — копируя парня, так же тихо ответил он, стрельнув глазами в вскинувшего бровь Баки. Парень прыснул, но подобрался под хмыканьем Барнса и беззвучно дослушал: — Вообще меня ранили на миссии, так что я пока соблюдаю диету. Спасибо. Металлическая рука выжидающе потёрла щетину, растирая по щекам ухмылку, и, как только Дэйв отошёл от их столика, Баки бросил в Стива зубочисткой: — Он ведь сейчас пойдёт звонить ФБР. — Эй, — Роджерс отворотил от друга лицо и крикнул вслед официанту, — не звони, пожалуйста, спецслужбам. Тот, словно пойманный на совершении ранее озвученного действия, отдёрнул руки от окошечка и ошалело уставился на источник звука, который заговорщицки ему дважды подмигнул. Парень удивлённо вскинул брови и со странным выражением лица отвернулся. Стив получил пинок по колену и звание придурка, а спустя восемь минут, уже от Дэйва, заказ и ворох бумажных полотенец. Молоко закончилось в три глотка, согрело горло и растворилось в жаре внутренних органов, распаляя голод и сонливую скуку. Барнс напротив размеренно поглощал яичницу из пяти яиц и трёх слабо поджаренных подозрительного красно-розового цвета сосисок, — хозяева кафе, по всей видимости, смутно представляли масштабы нужды в калориях их организмов, или просто габариты посетителей вкупе с жалким внешним видом пробили на сочувствие. Когда Баки перешёл на чашку кофе, откинувшись на спинку стула и зачесав пальцами на затылок начавшие подсыхать волосы, Стив поймал на его щеке тёплый свет. В окно начинал лить рассвет, слабым лучом протиснувшись сквозь взбухший пепел туч и слабо отражавшийся в окнах соседнего дома. Закончив с завтраком, Баки достал из кармана мятые влажные бумажки по пятьдесят долларов и с виноватым видом оставил одну на столе. Манхэттенский мост стоял чёрным хребтом над проливом, небо синело и потухало, скрывая за облаками кислотно-оранжевое марево солнца. Нью-Йорк просыпался: начинали гудеть по развилкам и перекрёсткам дорог автомобили, истово орудуя дворниками, продираясь сквозь стену утихающего дождя, по тротуарам потянулись чёрные зонты. Они шли по улицам, разгребая потоки рвущейся по асфальту воды обувью, которая была готова прямо сейчас сорваться со стоп и уплыть свободными байдарками в канализационный сток. Уотер-стрит проводила их последним прохожим и, переходя в тихие объятия Гудзон-авеню, Баки решил проверить телефон — тот не включался, или разрядившись, или распрощавшись с хозяином из-за обильных водных процедур. — Сколько времени, не посмотрел? — зябко пожимая плечами и замедляя шаг, тихо проговорил Барнс. — Нет. Полседьмого где-то, — Стив остановился, настороженно оглядывая приблизившееся лицо напротив. Оно всё никак больше не собиралось в единый образ, вычленялись отдельные черты, рассыпаясь на приковывающие индивидуальности и притягивая взор, художественно неправильно цепляющийся за каждую. Роджерс проследил за каплей, скользнувшей по лбу, скатившуюся с переносицы и исчезнувшую в щетине над скульптурной петлёй уголка рта. — Во сколько Сара возвращается с дежурства? — каждое слово гулко прокатилось по рёбрам, заглушая шум льющейся с неба воды. — Без пятнадцати восемь, — отозвалась память. Стиву шестнадцать. Он сидит в темноте своей маленькой комнаты, одетый (только ноги сунуть в ботинки, подминая внутри газету, и вдеть руки в рукава старой перешитой куртки соседа), и вслушивается в звуки ночи. Он ждёт, когда в окно стукнет камушек или костяшка, хотя подниматься по шаткой лестнице нет нужды. Баки тащит его на ночной сеанс картины «Лицо со шрамом». Фильм продолжал манить к себе зрителя даже после премьеры, с каждым годом обрастая всё большим количеством фактов и сплетен. «Срам нации», по слухам, в ту ночь должны были показать с другим финалом, переснятым для блюстителей кодекса Хейса. Показ задержали на час — маленький, едва легальный кинотеатр не справлялся с нахлынувшим потоком людей. И Стив стоял в толпе, беспокойно вертел головой в поисках Барнса, пытающегося выбить для них места без билетов, и после успел насчитать только семь знаков Х, прежде чем сонно завалиться на Баки. Он проснулся на последних двенадцати минутах фильма, утаскиваемый с лестницы, где они сидели, и успевающий придержать срывающуюся с плеч куртку Баки. Финал был тот же, Сара по-прежнему возвращалась около восьми, Стив всё так же пытался угнаться за другом, опередив время. — Надо успеть до её прихода, — предательски дрогнул собственный подбородок и поджались губы, но сталь во взгляде Баки начала топиться, и так абсурдно мимические морщинки у его глаз мирились с этим детским: — А то нам попадёт. Роджерс не удержал вмиг потяжелевшую голову: та качнулась и упёрлась в чужой лоб, скользнув к линии волос, к виску и замерев, почти вплавляясь в мокрую кожу. Сердце неправильно медленно, почти больно колотило в грудину, отмеряя по две секунды всё дольше. Хорошо. Ладно, двойник. Оно было, действительно существовало в каждой его неузнанной клетке то, что могло влюбить. Оно не читалось в целом, но просачивалось, как вода, сквозь трещины несокрушимого восприятия дружбы, нечто неясное и упрямо не желающее впитываться в протянутые ладони. — Я скажу, что сам ушёл, — прошелестело на самое ухо, и Барнс под его головой прерывисто вздохнул. — Пойдём домой, сопляк. В квартиру они вошли, стараясь не шуметь, будучи уверенными, что Уилсон был близок к тому, чтобы проснуться, потому что храп из-за дверей не доносился. Но тот понуро сидел на кухне, держась рукой за лоб и помешивая в стакане шипучку. — Отлично выглядишь, — бросил ему Баки, пихая Стива локтем в бок в попытке развернуться в прихожей и выжать кроссовки на лестничную площадку. — Ага, вы тоже, — хмуро отметил Сэм, болтая раствор в прозрачном стекле. — Что нам делать с пьяным матросом, — напел Стив, с ищущей полуулыбкой вглядываясь в Барнса, пытающегося стащить с себя мокрую тряпку, в которую превратилась футболка, растянувшаяся в рукавах и талии, — что нам делать с пьяным матросом, что нам делать с пьяным матросом, рано утром? Последние два слова подхватил Баки, красивым басом растянув гласные, и продолжил напевать песню, расправляясь с джинсами, полетевшими вслед за Стивом, который прямо в одежде устало свалился на кровать, и игнорируя мрачный взгляд Уилсона, не оценившего перспективу быть побритым ржавой бритвой, посаженным в лодку, избитым и названным Сьюзен. Дорогие читатели. Приношу свои извинения в связи с тем, что временно отхожу от дел. Однако уверяю, что работу не брошу — воображение, совесть и бета обещали кусать. Хотелось бы попросить вас оставить под работой комментарии разного характера: ваше мнение (мне действительно интересно, что вы думаете о написанном, сильные/слабые стороны); вопросы к героям (Есть большая вероятность, что некоторые ваши вопросы я использую в тексте, на другие постараюсь ответить либо напрямую, либо опосредованно через повествование); указания на неточности/фактические ошибки/неясные лично для вас моменты. Надеюсь на ваши понимание и отзывчивость. До встречи!