Герои должны уходить умирая

Страха не было, когда он слышал эти слова. Его не было, когда тот же голос ледяной насмешкой чеканил слишком правильное: «Ti gotov otvechat’?». Не было почти ничего после последнего тонущего в тихой мягкости звука, почти ласкающего в сравнении с жёстким забором предшествующих гласных. Под рукой расплылись карминовые силуэты, пол грузовика перестал давить на стопы, сухая пыль в льющихся ручьях солнца распухла и потеряла свои маленькие уверенные грани. Был только он и волны. Последние гудели в воздухе, впитывались в приоткрытые губы, стекали в горло, бились пульсом и вытекали вместе с таким же тёмным и солёным из бедра и предплечья, с шумом выкатывались из ноздрей и никуда не уносили его самого. Джеймс стоял на месте, не ощущая пространства, сосредоточенный на боли и дыхании, и ждал. Ждал кода, угроз, требований, любой самой тонкой подсказки, но был только тихий писк, оглушающе не смолкавший в ушах, затекавший глубже в мозг и свербевший там роем сверчков. Маленький, потерявшийся в большом взрослом мире Пиноккио. Он совсем не заметил, как сгорели во сне положенные в жаровню ноги. Когда же придёт Джеппетто и научит его жить правильно, смастерит ему новые ноги и поверит в него настолько сильно, что отдаст всё, что у него есть, ради глупого деревянного мальчика? Барнс вытащил из уха коммуникатор и раздавил под ботинком. Веки не смыкались так долго, что иссушившиеся белки закололо, но он не мог отвести взгляд от щуплого тела, привалившегося к накалившейся стенке кузова. Парень был мёртв давно, а его труп катали по дорогам великолепной Корсики. Катали и этих людей, вытащенных из дома, полулежавших теперь в пыли, грязи, крови друг друга. Джеймс смотрел в чёрную, едва поблёскивающую влагой рану, пожравшую пулю и бывшую единственным камертоном, который настойчиво твердил о принадлежности отравителя. Смотрел, пока отрывал лоскуты от футболки, чтобы перетянуть бедро и плечо, мерной пульсацией выталкивающее горячую кровь. Смотрел на струйку в уголке его рта, впитавшуюся в щетину и мёртвую кожу, пока шарил по полу левой рукой, пока не наткнулся на кейс, пока не вышел под небо. Тогда ярко вспыхнула белым дорога и повела к порту. Воспоминанием ударил по векам увиденный в сахарском лагере караван. Джеймс сидел у самой крайней разбитой палатки, подальше от шумных слишком резвых для их тощих ножек детей с круглыми животами, и чистил оружие. Верблюды и ослы, гружённые баулами и глиняными кувшинами, вились по дрожащей маревом нити у самого горизонта. Одно животное, запнувшееся о камень или просто слишком измождённое, рухнуло на подогнутые передние ноги и со всем скарбом завалилось набок, тут же пытаясь подняться под ругань арабов. Встать оно так и не смогло, — его застрелили из пистолета. Гул выстрела и взволнованное блеяние зверей слабо вибрировали в жарком воздухе. В точно таком же, который и теперь окислялся в лёгких Барнса. Почему не застрелили его? Он железно знал, что не является обузой, что у всякого, чей груз он тащил на себе, была возможность его излечить и пустить по выжженной земле за горизонт. И он снова не хотел быть поднятым с песка. На север, к порту, он спустился на угнанной машине. Когда в открытом окне замелькали длинные белые грузовики за низкими заборами, ослепляющие металлом и стеклом промышленные здания и плоскость моря, когда до конца общественной дороги оставалось не больше тридцати метров, порт взорвался. Тяжело выбросил вверх столб воды, ошмётки пристани и суден, накрылся грязно-серыми разорванными частями промзоны, словно пыльной мантией, расшитой золотом, янтарём и рубином — воспламенились какие-то горючие жидкости. Джеймс бросил машину прямо на дороге и рванул через ограждение, шлагбаумы, слишком длинную парковку. Бедро адски жгло, с каждым шагом всё тягучее и острее резала боль, но мозг давил на лоб сильнее, пускал бешеным ритмом в сердце страх и заставлял бежать вперёд. Весь огромный простор порта с далёкими хребтами берегов, острыми пиками кранов и фонарей, высоченным куполом неба, не забитым плоскими крышами небоскрёбов — всё скрыли едкие смог и дым. Вот теперь он боялся. Барнс был один в миниатюрной версии Пыльного Котла; простреленная нога начала отдавать покалыванием и холодом, защипало лёгкие, и он почти выкрикнул с болезненным облегчением, когда над головой мелькнул силуэт крылатого человека и увлёк за собой удушливые клубы. Джеймс перестал бояться за себя, когда родилась первая из трёх сестёр, маленький комочек ангельски-золотых кудрей и адского непрерывного сопрано. Неугомонное существо, обладавшее самым развитым среди всего человечества любопытством, она изводила до истерик мать и научила Джеймса ненавидеть тихие женские слёзы. Тогда он ещё не знал, как подступиться к хрупкому мягкому тельцу, неразумно перебиравшему конечностями и мечтавшему найти угол поострее, чтобы с авантюризмом первопроходца убиться о что-то новое. Потом стало легче. Пока не появился Стив. И ребята из полка, и Стив-меня-теперь-в-три-раза-больше-как-и-проблем. И сейчас, пытаясь разглядеть сквозь мглу знакомые силуэты, Барнс тянулся всем своим состраданием к обретённой команде. Для него вернулся звук, распадавшийся на вскрики, выстрелы, удары, неловкие перемещения; он слышал своих, их общую силу. Маниакальный восторг упёрся в рёбра и бешено бился о них, разгоняя вскипающий адреналин. Как-то низко и остро мазнуло по голени горячим росчерком, и из дымки обозначился распластанный по земле человек с автоматом. Пыль растревоженным речным илом продолжала виться в воздухе, раскачиваясь от спрятанных в её нутре дерущихся людей, пока одним общим потоком не колыхнулась и не взвилась, искря красным. Воздух редел, очищаясь, сбивая гарь в воронку вокруг тонкой кукольной фигуры, замершей в нескольких метрах над землёй. Разрывая грязь алыми всполохами, Ванда вязала частицы в плотное полотно, в один какой-то условленный миг резко осевшее на бетон и оголившее каждого на асфальтовой площади порта. Привыкшие к режущей раздражением полутьме глаза обдало чистым ярким солнцем, и на мгновение застыло всё: неловко, будто не желая продолжать бессмысленную стычку. Но оно прошло, взгляд нашёлся, нашёл цель, и это всё снова взревело и закишело. Джеймс чувствовал, что терялся, онемевшие сырые пальцы едва удерживали вес кейса, обрушившийся на них, чтобы освободить подвижную левую руку. Тело, казалось, распухало; он превращался в очень тяжёлую сладкую вату. Дело было дрянь. И стало ещё хуже, когда он нашарил у развороченного грузовика фигуру Роджерса, отбивавшегося от группы вооружённых боевиков. Он справлялся: подныривал под дула, выбивал оружие из рук, прикрываясь щитками и ими же ломая кости и выбивая сознание, не позволяя снова ввязаться в бой. Пикировавший где-то над портом Сэм, по всей видимости, заметил Барнса и сообщил об этом Стиву, потому что тот на мгновение замешкался, продолжая движение удара, и обернулся, всем своим волнением, сосредоточенным в сером от пыли лице, навалившись на Джеймса. Роджерс тут же словил пулю в плечо и, утонув в Капитане снова, вернулся к противнику. И Барнсу тогда очень повезло. Возможно, это был новичок или человек слишком поддавшийся возбуждению, но террорист, бросившийся на него со спины и попытавшийся вырвать из руки кейс, не открыл по нему огонь. Только направил на него дуло автомата и подобрался слишком близко. Но человек кричал, когда бежал к Джеймсу, когда выпинывал ценный груз из скользких непослушных пальцев. Барнс развернулся, качнулся назад для манёвра и левой рукой нажал на ствол. Оружие крутануло, и инерция унесла крепко сжимающие его руки, а следом и всё тело в сторону. Человек запутался в пространстве, в мелькнувшем перед глазами ремне автомата и согнувшись потерянно замер, услужливо дождавшись, когда шею догонит прогретый вибраниум и толкнёт через подставленное колено. Оружие он потерял, и Джеймс вернул его, рухнув сверху на распластанное тело, продев заломленные за спину руки в ремень автомата и закрепив тот повязкой на глазах. Всё случившееся протекло сквозь Барнса отточенным когда-то давно холодным спокойствием, монолитным движением. Уставшее сознание обнаружило себя уже на ногах, уверенно державшим зафиксированного человека за рукоять оружия и бездумно отмечавшим приближение Стива. Джеймс нажал на спусковой крючок и очередь заботливо опустила на землю нацелившихся на спину Роджерса террористов. Больше он ничего не мог сделать. Стив возвышался над ним, весь жутко грязный, со смешным перекошенным почему-то от ужаса лицом и невозможно прекрасный. Глаза отчаянно-ярко горели, не выцветали на лучистом свете, а наоборот наливались глубиной, расплёскивались корсиканскими заливами. Джеймсу было в крайней степени дерьмово. Он поддавался этой слабости, пришедшей с Роджерсом, и уже с отголоском досады понимал, что не держит напавшего на него человека и своё собственное тело. Ему определённо что-то говорили, но Барнс с трудом фиксировал реальность, крепче сжимая челюсти и понимая только, что Стив поднырнул под левую руку и перенёс весь вес на себя, потому что земля под ногами стала очень зыбкой. Ещё тот пытался от кого-то отбиваться, тогда Джеймса трясло и вело в сторону, сильнее подступала тошнота. Роджерс отмахивался от лезущих к нему агентов Щ.И.Т.а, постоянно что-то бубнил, наверно, тривиально просил не отключаться, и неотвратимо тащил в тень, подальше от криков и жара. Барнс споткнулся, когда носок до тонны потяжелевшего ботинка нащупал металлическую ступень, и совершенно распрощался с твёрдой поверхностью под ногами. Его подхватили под колени, выбив из груди воздух, который он с таким трудом запихивал в себя частыми жадными вдохами, и спустя несколько мгновений слишком осторожно положили на койку. Перед глазами беспрестанно мельтешил Роджерс, поворачиваясь к нему, Джеймсу, скулами — на левой был размазан отпечаток пальцев — и нервно крича кому-то, требуя помощи. Барнс нащупал в пространстве его запястье и, восхищённо отмечая, что слишком остро чувствует температуру и структуру кожи, мазнул большим пальцем по выпирающей косточке. Стив наконец-то замер, повернулся, обдал тревогой и утопил барнсово лицо в приятном холоде своих ладоней, близко склонившись и вкрадчиво пообещав, что всё будет хорошо. Джеймс поверил, — у того было слишком честное выражение мученически вскинутых бровей. Хотелось спать, веки наплывали на потолок джета, едва ощущались колючие уколы обезболивающего, всё настойчивее желудок заявлял о желании распрощаться с остатками завтрака. Сторговавшись с ленивым шёпотом в голове, Барнс прикрыл глаза всего на пару минут и очнулся от сильной пощёчины, нехотя ворочая глазами и соскальзывая взглядом с кривоватого носа Роджерса, которым он тыкался в его щёку и очень громко отрывисто сопел на ухо. Позже его сменило бледное лицо Ванды, очень серьёзное, сосредоточенное. Тогда же бедро обожгло, пуля ощутимо двинулась по ране, и Джеймс не сдержал стона. Максимофф сочувственно шипела, извинялась, лепетала, что скоро боль уйдёт, но неотвратимо сквозь плоть тащила наружу постороннее, цепляя алыми нитями с садизмом кукловода. Мышцы щипало и покалывало, Барнс слишком явно почувствовал, как от лица отлила кровь и пустилась, по всей видимости, к зараставшей ране. У него закружилась голова и потемнело в глазах. В очередной раз он открыл их, когда то же ноющее покалывание обдало живую руку. Он различил из луж света и тени ломкие мельтешащие движения рук Ванды, вокруг которых ослепляющие пульсировали капилляры магии и её раздражённый голос. Кажется, она спорила о чём-то со Стивом. Джеймс выдохнул на пробу воздух — вышло сипло и продирающе сухо, но слово «воды» он всё-таки смог скатить с языка. В губы тут же ткнулась трубка и обдала иссохшиеся рецепторы потрясающей прохладной влагой. Господи, как стало хорошо. Он глотал воду с одержимой жадностью, не выпуская пластик несколько минут, и, когда капли текли по подбородку, щекотали шею и забирались под ворот футболки, Джеймс был уверен, что лучше за сегодняшний день уже ничего не будет. И по большому счёту оказался прав. Он смог вяло поблагодарить Ванду, когда та, закончив залечивать искромсанную пулями руку, бросила на него волну облегчения, смог уронить голову на бок, приведя поплывшее пространство в статику, сфокусироваться на испачканной в собственной крови футболке Роджерса и, улыбнувшись, сказать едва слышно, что он в порядке. Стив перед ним дёрнулся, отмер и схватился за его левую руку, сжимая в замок своими. Стало хуже, потому что такой тревоги на этом лице он не заслуживал. — Заложники мертвы, — сердце сделало что-то странное, как-то неловко дёрнулось в груди и с виноватым страхом ухнуло в кишки. — Я не смог спас… — Заткнись, — выдохнул Роджерс. — Просто замолчи. Он ткнулся лбом в вибраниумную кисть и шумно втянул носом воздух. Пшеничные волосы растрепались и наверняка начали бы пылить, если б были силы разворошить их ещё больше. Стало до горького смешно. Барнс мог молчать, но совесть уже мерзко нудела внутри ушной раковины, капая ядовитой слюной. По его вине снова погибли люди, которых он должен был защитить. Они были семьёй, они умерли в страхе друг за друга, в крови, темноте и одиночестве. Мёртвая пара в машине. Ещё одна на его руках. И сколько ещё их будет? Таких безумно разбитых, не понимающих, почему липнет к коже одежда, пачкается красным и жжёт внутренности болью и холодом? Хотелось отдёрнуть вибраниум от Стива, убрать подальше бесчувственное и искусственное. Джеймс отвернул от него голову, натыкаясь на провод капельницы, вившийся от розового в разводах крови сгиба локтя и цепляющийся за пакетик пятипроцентного раствора глюкозы. Бесполезно. Заливать надо было что покрепче.

***

Джет летел навстречу времени, началу начал июля. Весь полёт Стив просидел в медицинском самолёте рядом с койкой Баки, позволив тому уткнуться носом в стену, подобрать под себя все конечности, словно пряча изломанное от враждебного, злого мира. Здесь же лежал потрёпанный Бартон, подбитый снайпером и самолично отмщённый, и успокаивающе перебирал пальцами русые пряди Ванды, рассказывая о строительстве домика на дереве для детей. Максимофф предлагала провести электричество, чтобы вечером можно было зажигать гирлянды. Стройка намечалась грандиозная. Полусидели ещё несколько агентов, получивших разной степени тяжести пулевые и отходящих от контузии при взрыве. Сэм в другом джете с уцелевшими снова отдувался перед Шервудом, сплавляя первые обрывки данных. Перед ним было совестно, но Уилсон сам отмахнулся от помощи и попросил проследить, чтоб Барнс не обмочился в отключке. Он знал, о чём говорил, тем более что прямой угрозы жизни уже не было, но Роджерса всё равно укололо. Стив снова его оставил. Тогда у грузовика он бросился за этим амбалом, совершенно охренев от того, что перед ним Баки только что откинул в сторону автомобиль, а пару минут назад его снова пытались втоптать в Солдата и от неудачной попытки — убить. В ушах звенела злость, и где-то на периферии отзывался Клинт: ему прострелили трапецию и правый бок по касательной, но снайпера он всё-таки снял и ещё успел поделиться со Стивом жучком, который тот нацепил на мужика в костюме — его пришлось отпустить, скрипнув челюстью и решив, что мерзавец тоже может быть оружием, а не только сопровождающим. И Роджерс не знал, совершенно не думал, что у грузовика будет ещё один киллер. Он был уже в районе порта, когда понял, что Баки не выходит на связь, рванул назад, но тогда же подъехали оставшиеся машины из кавалькады и перегородили путь. А потом вспыхнули, как кукурузное поле осенью, баржа и пристань; и Барнс сам оказался перед глазами, призрачно-бледный, с чёртовым кейсом в руке, обливающийся собственной кровью и оставляющий за собой алую дорожку. Пространство сузилось до его полуобморочного тела, и Стив просто сорвался, забивая на стихающую бойню, какие-то посторонние просьбы, огрызаясь на лезущих своих и чужих. Он был виноват, чертовски перед ним виноват. Стив до чёрных пятен тёр глаза, отгоняя усталость. Он перекипел, внутри томилось удручение, вывариваясь в тоску и настороженность. Ведь позволил себе малодушно расслабиться, принять превосходство, снова понадеяться чёрт знает на что. И Баки опять самому пришлось разгребать то, что вышло. Раз за разом Роджерс проваливался, терпел поражения на собственном фронте попыток начать правильно заботиться о других и проигрывал чуть ли не каждую битву, пусть с новым телом и чувствами — цвет и звук всё ещё наваливались на него непривычно и ярко — было легче карать плохих парней, но хороших, находящих в нём то, чего он сам не видел, он подставлял. Метался между долгом и собственной моралью, и после захлёбывался в последствиях. Тот, кто ставил на него, там среди облаков-пломбиров, нервно рвал свои седые кудри и косился вниз, на предмет спора и ехидствующего второго, снисходительно разводящего серные грамотные руки, мол, ведь я тебя, старик, предупреждал. Вот только предупредил бы кто Роджерса, что будет так больно смотреть на сгорбленную спину, которую Баки подставлял под пули из-за него. Стив пытался что-то сделать, но выходил только грустный виноватый взгляд, от которого Барнс отворачивался. За время полёта основной состав пришёл в себя, и на базе удалось составить довольно полную картину произошедшего. Оружие и кейс отправили в исследовательский центр, отчитавшихся агентов развезли на проверки, Мстителей собрали в конференц-зале. Собрание восторга ни у кого не вызывало, тем более что проезжались по минувшей миссии. Планы редко исполнялись с точностью и прогнозируемыми последствиями, лишь редко угадывался масштаб урона, и по большому счёту теперь они оправдывались. Сэм с вершины своего полёта и неугасаемым самоощущением доброжелательного наставничества перебил Шервуда, выгородив каждого члена команды, и напоследок обласкал его похвалой на Дэвиса. Но тот действительно повёл себя неплохо, отличившись перехватом одной из легковых машин террористов и готовившейся взорваться второй бомбы. Роджерс только кивал, косясь на забравшегося с ногами на стул Баки. Тот хмуро смотрел перед собой, перекатывая между мелко подрагивавших пальцев ручку и пренебрежительно кривил губы на замечаниях Ллойда. Сразу же после кислившего на языке разбора их «счастливого провала» Барнс забрался в свои апартаменты, и Стив не смел лезть. Ему нужно было отдохнуть, Роджерс ознобно надеялся, что тот ляжет спать, что не будет сидеть в стороне от света, оплетённый тенями по самую чёрную макушку, и незряче сверлить горизонт. Это было страшнее всего, пугало всегда, до самых кишок продирая стылой тревогой. Радужка у Баки в эти длинные мгновения выгорала, от зелени не оставалось следа, только мёрзлая сталь, пепельная и обречённая. Когда он не мог даже закурить, всё катилось в бездну вместе с ними самими, не завязанными шнурками ботинок, нетронутыми пахнущими спиртом алюминиевыми кружками и тихим частым дыханием, которым Барнс заталкивал в глотку слёзы. Он переживал это один: глубокое разочарование от войны, сорвавшей, как Красный Череп, с себя маску какой бы то ни было человечности и обнажив своё настоящее уродство. Стив находил его на окраине лагеря, часто привалившегося к стволу сосны или дуба, рассыпанным по всей Европе, молча садился рядом и просто вдыхал ночной свежий воздух, так широко и медленно, как только могли позволить здоровые лёгкие, увлекая в ритм Баки. Он подчинялся, принудительно усмирял беспокойную грудь, моргал наконец и поджимал губы. Сказать было нечего, — с Воющими можно было спрятаться за бесконечными бестолковыми разговорами, увязавшими в пошлостях и заботливом быте, но наедине обманывать не хотелось. Роджерс протягивал яблоко, самое кислое, что находил, потому обычно надкушенное, пряное и хрусткое. Щурясь и подрагивая от вкуса, Баки также молча ел и смотрел осознанно, возвращаясь в тело, в лихорадочные пальцы, в румянец на худых щеках, но не в самого себя. Стив приплёлся под дверь спустя четыре часа, но Пятница буднично возвестила, что хозяина квартиры на базе нет. Зато Роджерс сразу же нашёл Сэма и Клинта в общей гостиной, и те с неохотой выдали адрес места, где Баки мог просиживать одиночество. Старый Ричмонд, зовущийся теперь Статен-Айленд, был всё таким же тихим и пустым. Боро избавился от фермерских хозяйств, обстроился милыми домиками, обзавёлся даже несколькими многоэтажками, связал себя с большой землёй железными тросами Веррацано, но несравненно мало изменил себе. Загадочный и нелюдимый. Автобус, поезд, паром, трамвай — всё упрямо и пусто ходило до него круглосуточно. Полуночный Роджерс трясся в транспорте один, если не брать во внимание курящего в приоткрытые тепло и влажность водителя. Стив скоро нашёл нужный дом, но довольно долго кружил вокруг, пытаясь найти вход. В барнсовом баре не бывал из команды никто, обходя его неприкосновенное пристанище стороной, давая возможность оставить за собой место для отхода и сбора информации. Узкая дверь держала внутри загустевший сизый дым, носившийся под потолком вокруг лопастей бесполезных вентиляторов, и роскошный букет вони, источаемый людьми и их загульной деятельностью. Широкие плечи и высокий рост не смущали здесь никого, а надвинутых на глаза кепок и капюшонов было достаточно, чтобы вписаться в этот клуб покрытых голов — Роджерса заметили только за стойкой из-за профессиональной необходимости бармена замечать потенциальных алкоголиков на своей липкой от сладкого спирта территории. Хмурый обрюзгший мужчина обратил на него внимание почти сразу же, откашливаясь и щёлкая грязным ногтем по доске меню на стене и пододвигая к гостю голые волосатые локти. На этом его расположение кончилось: он мельком мазнул усталым взглядом по лицу Стива, слишком чистому и хорошо выбритому для этого места, и раздражённо дёрнул верхней губой: — К нам не притаскиваются с работой, Капитан. — Я посетитель, — Роджерс упрямо сложил перед собой руки, укладывая торс на столешницу, и глянул из-под бровей. — Тогда заказывайте, — засаленное полотенце слетело с плеча и зло принялось стирать с покоцанной поверхности липкие круги, выказывая пренебрежение и готовность ждать заказа хоть до рассвета. — Пинту Будвайзера, — Стив ответил сразу, протягивая купюру, благодарно кивнул в широкую спину и осмотрелся. В баре не оставалось свободных сидячих мест, будто весь Статен-Айленд запихался под низкую плоскую крышу. По пчелиному неразборчиво и тихо гудели разговоры, но больше было круглых одиноких силуэтов, ютившихся в самих себе улитками и раками-отшельниками, дома-тайники пряча в свободных куртках на груди. У барной стойки не сидели, — стояли, прислонившись боком или настороженно прямо, просто в ожидании заказа, спугнутые, наверно, потоком посетителей. Баки нигде не было. Бармен сунул под нос высокий вспотевший стакан и тут же скользнул к другому концу стойки, выхватывая с полки прямоугольную бутыль. Вот сейчас должны стихнуть разговоры, утонуть в тишине редеющие полупьяные смешки, и потянуться к лоснящемуся красному и умереть в нём всем данным человеку вниманием. Баки всё отшучивался в тот вечер, так жадно и остро, что уже слишком явной казалась его стихающая боль от одиночества и пыток. И, когда Пегги ушла, унося тяжесть жасмина и пряного амбра, Барнс выдал самую отчаянную глупость, сравнимую только с приглашением его на передовую. Невидимка Баки Барнс. Ха! Стив скрипнул зубами, глотая пивную горечь. Он никогда не отмоется от того, что сделал с ним. Роджерс отставил полупустой стакан и поднялся со стула. Ему нужно было на воздух. Улица продувалась слабым ветром, волочившим вдоль тротуара мусор и наметённую за день пыль. Тускло горел фонарь, превращая пространство вокруг лампы в яблочное желе. Память только сейчас выдала возможность позвонить. Экран телефона отразил слабое освещение, и Стив, привалившись спиной к стене бара, тоскливо обвёл переулок глазами. Старые-добрые мусорные баки с круглыми крышками, ютившимися где-то на земле, кучки окурков, полоса препятствий из стоящих и опрокинутых бутылок, обшарпанный кирпич и незаметная вывеска бара. Яркий свет ударил в привыкшие к темноте глаза, дисплей отразил нужный набор букв. У Барнса тоже были проблемы с телефоном. И, если Стив ещё не до конца умостил осознание, что может в любой момент по устройству размером с мыльницу связаться с человеком, то Баки просто забывал следить, чтобы это устройство функционировало. За долгими гудками он не отвечал. Другой конец переулка, ровный прямоугольник между двумя зданиями, кривил силуэт, делившийся на две фигуры. Команда оставляла за Баки это место. Он уходил сюда, чтобы быть дальше от ненужных внимания, сочувствия, попыток помощи, которые он не умел принимать в моменты падения с горы собственного сизифова камня. Сэм, диктуя адрес, хмурился. Стив медленно отвёл взгляд и снова нырнул в смог. Всё стало ощущаться странным, каким-то съехавшим со своих проложенных путей, обычные вещи уносились на рельсах магриттовского остроумия. Загляни под капюшон — и оттуда глянет знакомый орлан, под пиво пожирающий курицу во фритюре. — Что-нибудь крепкое, — выдавил из горла Стив, уставившись на свои руки. Ничего такого, просто почему-то увиденное било под дых. — Абсент, — ярко-зелёная стопка материализовалась так одиноко, без облаков и гипсовой головы, без мысли. Горечь и полынь обожгли гортань и сладко растворились в груди. Клинт, отвернувшись, поджимал губы. Собственные пальцы на лбу были холодными и отчаянно стучали пульсом. Он слишком хорошо помнил этот угол челюсти и подбородок, насмотревшийся и нарисовавшийся ими со всех сторон, кроме той, откуда смотрел на них парень на коленях. Бравший у Баки в рот. Стив с усилием вдалбливал в голову, что в этом не было ничего такого. Всё тот же Баки, всё те же нравы. Роджерсу просто казалось, что те не могли пересечься, вот так пошло и обыденно, в переулке у бара. Это выходило за рамки представлений о Барнсе, которые и так каждый чёртов день в этом сумасшедшем веке сдвигались наружу и истончались, грозясь совершенно выбить опору из-под руки. Его мутило, семьдесят процентов стекали в глотку водой, и ожидание потряхивало лихорадкой. Баки, наверно, его издалека заметил. Подошёл тихо и скользнул предплечьями на стойку. — Стив, — без удивления и спокойно. — Добрый вечер, — стоило повернуть хотя бы голову, но он не мог оторвать от переносицы руку. Незнакомый сиплый голос, маячивший за спиной и переместившийся влево, нервировал до дрожи и почему-то ассоциировался с вбиванием в горло чего-нибудь для этого неподходящего — бутылки и ножки стула. — Два виски, — Роджерс посмотрел на бармена, насторожившегося, неотрывно следящего за посетителями, на ощупь находя горлышком край бокала, медленно, словно приближаясь к огрызающемуся псу, протянувшего заказ Баки. Тот кивнул, шлёпнул о стойку деньги, толкнул виски пришедшему с ним парню. Стив с трудом отпустил стопку, на которой опасно стали сжиматься пальцы. Баки, наверно, уже понял всё. Роджерс не умел ему врать, сейчас и не мог, концентрируя сознание, лишь чтобы сдержать то, что распухало внутри. Барнс опрокинул бокал и развернулся к нему, тяжело вздохнув и мотнув головой, готовясь начать говорить. Такой простой — джинсы и футболка, растрёпанные волосы, мешки под глазами. Почему его понесло сюда, слабого после ранения? Господи, сколько крови он потерял, пока тащился до порта с разодранной плечевой артерией и подвздошной веной бедра. Вся правая рука, будто облитая краской и маслом, блестела алым. Стив вскочил со стула слишком резко, опрокинул его, тут же поднял и, бросив через плечо безапелляционное «пойдём», вышел из бара. Больше Баки заговорить не пытался, только шёл рядом, впиваясь губами в фильтр, затягиваясь грудью. Курил при нём, словно нечего было больше прятать, вроде: «смотри же, вот я, весь перед тобой, каким оставил». И это был его выбор, — Стив пытался это принять. Всё нормально. Только вот… — Это ведь не помогает. Они уже четверть часа молча шли по Бэй-стрит к паромной переправе. Роджерс произнёс это, обращаясь к уходящему под ногами асфальту, будто продолжая мысль. Трусливо, и всё же сейчас он продолжал торговаться с самим собой, озираться по сторонам в поисках жёлтого кирпича, засыпанного палками, палой листвой и обрывками несходящегося прошлого. — Разнообразие? — Баки шевельнул бровями и перевёл взгляд с дерева на перекрёстке на Роджерса. — Что? — Я был с мужчиной, Стив, — он поёжился и вздохнул. — Я… — «видел» вовремя споткнулось на языке, — понял. Я про то, что ты уходишь. Ты не обязан справляться с этим один. — Мне приходится. — Больше не нужно. — У меня всё отлично, — разбросав в стороны руки, Баки усмехнулся. — Я покупаю парням выпивку за минет. — Бак, — Роджерс наконец посмотрел на него. Всё не должно было так сложиться. Барнс решил оставить это за собой, свою маленькую коморку Синей Бороды, в которую он показательно тыкал пальцем, пытаясь запугать, к которой был ключ, брать который Стив не имел право. Отмычка лежала под тем же кирпичом, что и ключ от квартиры Роджерса, но Баки не спешил доставать её. Пожалуй, это горчило больше другого, того, что утробно рычало, недовольно и непонимающе, и, неоформленное и безымянное, ворочалось на задворках сознания. Единственно, что стоило сделать — зажечь в чулане свет, смягчив провалы теней, и, может, тогда отрубленные головы окажутся рукотворными папье-маше. — Я знаю тебя. Ты не убедишь меня в том, что ты плохой. Ты же знаешь, в каком районе я жил. Помнишь Бена и Уолли? — Соседи сверху, — он прищурился и сосредоточенно кивнул верно найденному ответу. — Они были хорошими людьми, — Стив смотрел, как тонко бьётся на виске пульс, укрываемый набегом чёрной непослушной пряди, которую Баки упрямо заправлял за ухо. Мысль на мгновение заблудилась там же, где-то в поблёскивающей аспидной смоле, и вернулась, приободрённая и задумчивая. — Присматривали за мной, пока ты был на учениях. Даже вытащили как-то побитого из переулка, притащили к себе, заштопали меня и одежду. Я только тогда по сдвинутым кроватям понял, что они… гомосексуалисты. И я… никогда не считал, что это или цвет кожи, разрез глаз определяет человека как личность. Культурные и национальные особенности, менталитет, — в меньшей степени, воспитание — в большей, но не… — Ты зануда, Роджерс, — убеждённо произнёс Баки, едва улыбаясь. Стив закрыл фонтан назревающей бравады и следом растянул уголки губ. Медленно отпускало. Под ключицей ещё нервно металось, и мозг, успокоенный видением улыбки, потянулся за новой дрянью, поднятой со дна самоанализа. — Ты и тогда… — только начал Стив и уже пожалел о сказанном, растирая красный стыд по шее. — Нет, — мотнул головой Барнс и опустил взгляд на коробок спичек в руке, который он начал вертеть между пальцами, когда вытянутая в две затяжки сигарета пушечным ядром отправилась в мусорку. — Решил наделать глупостей, пока тебя не было. Устроился в Щ.И.Т. и начал блядствовать. — Язык, Бак, — под кожу опять укололо, и Стив насупился. Лица коснулся ветер с залива, облизав щёки и загривок, сфигмограммой зданий глянул в ответ Бруклин. В ожидании редких пассажиров урчал паром. Можно было дождаться следующего, час исхаживая терминал и набережную, набросать случайных прохожих и пассажиров, ютившихся в воротниках лёгких курток, — был бы карандаш. Но Баки смотрел вопросительно, и они поднялись на палубу. Стало спокойно, почти уютно, как прежде, когда молчать и говорить глупости было одинаково хорошо. Стив поддался, театрально поднял брови, склонился над Баки, облокотившимся на деревянную перегородку открытой палубы:  — Так… И как это?.. — Боже, Роджерс, — его голова рухнула на сложенные в замок руки. — Отвали. Они не говорили, о том, куда всё это время направлялись. Баки молча смотрел на мелкие волны, спугнутыми рыбками разбрасывающимися из-под порядком проржавевшего судна, тряс головой, пытаясь согнать с лица длинные пряди, дышал дымом в нью-йоркский смог, добавляя тяжести серым облакам над крышами, следил за серыми галочками чаек, истошно раскалывавших гремящий город, а Стив вёл его домой. Путём, который сейчас казался правильным. Под мостом Пуласки ютился светящийся в темноте фургончик, маяком тёплых мерцающих лампочек и юркими дурманящими запахами рафинированного кипящего масла и горчицы влекущий носы заблудших кораблей. Боковая стенка задралась навесом и приветливо рябила рукописными надписями названия и ассортимента. Внутри за газетой и звуками поп-музыки конца прошлого века прятался владелец передвижного фастфуда. Точно такой же, каким его описывали: рассеянный, не замечающий, как ветер разбрасывает бумажные салфетки по всей округе, и сумбурный, носивший ковбойскую шляпу и фартук в мелкий цветочек, — местный сумасшедший. Стив обернулся к Баки и приглашающе кивнул в сторону фургончика. — Доброй ночи, Фрэнк. — А! Стивен, — старик поднял голову, весь изрезанный морщинами и сияющий необыкновенно ясным взглядом и белыми крепкими зубами. Фрэнк вынырнул из-за газеты и уверенным движением пловца протянул тёплую сухую ладонь. — Давно не виделись. Где ты пропадал? — Прости. Были дела, — Стив пытался найти в себе уверенность говорить с этим человеком, как с знакомым, почти другом, которым он был для кого-то с его, Роджерса, лицом. Он указал пальцем на страницу, где чёрно-белое интервью плевалось фактами о Мстителях. — Недавно совсем вернулся. — Отлично выглядишь, — отложив газету, старик бодро вскочил на ноги и перевесился через лес из бутылочек соусов и приправ. — Посмотрите-ка на него, даже не такой угрюмый, как раньше. Помолодел. — Ты тоже, Фрэнк. Тот смерил Роджерса придирчивым взглядом и сощурил глаза, со света всматриваясь в темноту, где у выставленного неподалёку столика стоял Баки. — Брешешь, друг. Всё хочется тебя сынком назвать, а потом вспоминаю, что тебе за сотню, — Стив натянул усмешку и пожал плечом, пытаясь сбросить чужую куртку, неуютно лёгшую и слишком большую. Слева подёрнулось пространство, и странно стало лучше. Фрэнк отвернулся от раскалённой плиты и вскипевшего масла и, ковбоем отсалютовав от шляпы, тепло улыбнулся: — Джеймс. Очень приятно с тобой познакомиться. Стивен много про тебя рассказывал, пока тебя не было, — мосластые руки и сгорбленная тяжестью лет спина быстро существовали в пространстве, пропадая из вида и снова появляясь в поле видимости, когда тонула в смоле картофельная солома и бросались на гриль брёвна сосисок. — Я, конечно, учебники по истории читал и говорил ему об этом, но он всё не унимался. И очень тосковал. — Как внуки, Фрэнк? — спохватившись, тут же вклинился Роджерс. — Устроились почти все. Снова зажили, — старик орудовал горячим, окрашиваясь в красной и опуская с уголками губ растянутую кожу и свой счастливый запал. — А вы всё между фронтами скачете. Человеку нельзя столько войн переживать, иначе он начнёт видеть сходства и скучать. Даже геройствовать не захочется. Когда в увольнительную-то? — После смерти, — Баки зачем-то выхватил из стаканчика зубочистку, покрутил поблёскивавшую пластиковой упаковкой и сунул в карман. — О-у, ну да, ну да, — Фрэнк понимающе закивал и подмигнул Стиву. — Когда соберётесь, меня с собой прихватите. А то я меры ведь не знаю. Так, гляди, и вас переживу, — он замолчал и сник, натягивая на глаза шляпу и отворачиваясь к продуктовым заготовкам. — Габриэлла моя умерла. Его жена. А эти двое в то половинное время оба ждали под фургонным навесом маленького чуда, которое вернуло бы утерянное: Фрэнку — любимую, наверное, до сих пор, и Стиву — почти то же. Маленькое уверенное чудо для старика зажглось гирляндами, которых раньше не было на фургоне — тогда все будто боялись света, жалкой метафоры надежды — и угасло вместе с его женой, оставив только длинный провод жёлтых лампочек. — Мне жаль, — тихо отозвался Роджерс, пряча дрогнувшие кисти в сгибах локтей. Баки сочувственно поджимал рядом губы. Фрэнк тряхнул головой, слизнул пальцем бумажные конвертики, всыпал две порции картошки-фри и развернулся к посетителям с виноватой ухмылкой: — Я это… всё-таки обнаглел и, посмотри, недавно вывесил вот это, — он кивнул на внутреннюю стенку, где висел рекламный плакат с карикатурно нарисованным Капитаном, предлагающим покупателям взять заказ, который тот всегда брал, который сейчас, не переспрашивая, готовил Фрэнк. — И, знаешь, хорошо идёт. Смешно даже было: парень высоченный, с тебя, наверно, ростом, весь какой-то нервный, с острыми чертами, мялся тут минут десять, кепку чесал, а потом взял «Выбор Кэпа». Ты бы днём как-нибудь зашёл, хоть для вида у фургончика постоял. Помог бы старику с бизнесом-то, м? — Лисья ты морда, Фрэнк, — Стив отмахнулся от локтя усмехающегося Барнса и улыбчиво глянул на старика. — Ты и так с района все закусочные выжал. Тот победно задрал подбородок и передал картошку и хот-доги, обменивая на порядком измятые купюры. — Доброй вам ночи, — он махал рукой и напоследок сорвал с головы шляпу, под которой огненными глазницами смотрел платок с черепом. — Джеймс! Держитесь друг за друга. Вы последние букардо нашего времени. Дальше только чучела и музеи! — Букардо… — Баки улыбался, устало щуря глаза и снисходительно покачивая волосами. — Это ведь козлы? Он назвал нас козлами. — Да, — придерживая пакетик с картошкой, в котором обосновались пальцы Барнса, кивнул Стив и насмешливо глянул на него: — Причём, судя по статье в его газете, успешно выращенными в пробирке. До дома оставалось несколько минут ходьбы, за которые Баки успел выгрызть из салфетки хот-дог. Свой Стив тоже отдал ему, доставая из кармана джинсов ключи достаточно долго, чтобы Барнс покусился на фастфуд. Он не в первый раз проворачивал подобное, считая, что Баки на его тело и растрачиваемую энергию потребляемой им еды не хватало. А тот потом притворно разорялся на ругательства, сравнения со всякой куроподобной живностью и ответными подачками в виде сливовых пирогов от миссис Барнс. Они снова вернулись в тёмную квартиру, разливая по полу искусственный свет и тихие шаги, каплями скачущие из прихожей в кухню и ванную, в гостиную и спальню. В какое-то мгновенье испарился последний отсвет, оставив одну вакуумную тишину, в которой нечем было даже вздохнуть. Стив в ней задыхался до самого утра. За окном враждовал мир и звал унимать его звуком собственного присутствия. А в комнатах было всего вдоволь: тугих лучей пронырливого рассвета, тиканья часов и второго сердца, складок полотенца и простыни. Роджерс старался не шуметь, вытаскивая из шкафа штаны и футболку, проходя мимо дивана; совершенно бездумно мазнул пальцами по вьющимся крупными волнами волосам и всё равно спугнул запрятанную под подушку руку. Баки смотрел с угрозой, готовой оторвать вторжению в личное беспомощное пространство конечность; смотрел недолго и широко сонно зевнул, разжимая вибраниум. — Я на пробежку, — выдавил Стив через щемящую грудь и ускользнул к выходу.