Герои должны уходить умирая

Снаружи уже был день, расходившийся ещё редкими пешеходами, разбрасывающийся оторванными объявлениями и испуганными кошками, гудящий автомобилями и далёкими очистными сооружениями. Стива понесло на юг района вдоль Ньютаун-Крик, где были только промышленные здания топливных компаний, центры утилизации отходов, нефтеперерабатывающий завод и бесчисленные автомастерские. Он окунулся в мелкую песчаную пыль, облепившую влажную кожу тяжёлой плёнкой, и едкий запах работающей верфи. Здесь совершенно не было деревьев — голые честные авеню из сурового бетона, оживающие лишь ближе к центру, где в одинаковых прямоугольниках улиц чахли в душном воздухе жилые дома и растения. В квартиру он вернулся с бумажным пакетом, потемневшим маслянистыми пятнами, — не смог пройти мимо витрины открывавшегося кафе на углу Дюпон-стрит. В кармане шорт под молнией изминались деньги, которые теперь не нужно было копить месяцами, чтобы купить кусок заветренной говядины, которые можно было вот так просто отдать продавщице, засмотревшись на разнообразие хлеба, печенья, тортов и пирожных и выбрав то, на что прежде было даже смотреть дорого. И Стив остановился бы только на «Брауни» и банановом хлебе, но дома был Баки. Всё ещё был. Проще было свыкнуться с изменившимся миром, чем с поменявшей значения константой всей своей сознательной жизни. Словно нечто, о котором слышал, которое наблюдал, коснулось личного и было теперь повсюду. Они оба не дожили до начала всего этого: до «охоты на ведьм», до единой «Угрозы», которая, словно очки для просмотра стереоскопических фильмов, делилась на «Красную» и «Голубую». Но они жили во времена, когда взгляды людей менялись — стремительно, наступая друг другу на пятки, переругиваясь и облаиваясь, и всё равно оставаясь на месте: болезнь, нарушение сексуальной функции, развратное поведение — чем бы ни считалось, это лечилось. Хотя люди, которых он видел, которых он знал, болели только простудой, ангиной, пневмонией, туберкулёзом, язвами желудка. И это мало кого волновало. Как и теперь. Лечить больных до конца было не выгодно, планете на самом деле не нужны были суперсолдаты. Нужны были самые обыкновенные, готовые идти под свинцовым огнём и ложиться на чужую железную землю. Тот Стив видел, как заработала великая конституция, спрашивавшая и говорившая о правах своих граждан, как начали возвращаться в ряды военнослужащих те, кто хотел и мог служить своей стране. И это было хорошо, было невероятным бредом, от которого расплывалась улыбка, к которому с большим трудом удавалось привыкнуть. У того Стива было для этого пятнадцать лет, которых, по всей видимости, хватило, чтобы сойти с ума и решить, что искупление вины лежит только на его плечах, что чувства к Баки можно назвать влюблённостью. И вот здесь, кажется, должна быть черта. Должно быть что-то, за что можно было бы схватиться, чтобы перестать тонуть в неизвестности. Нельзя влюбляться в друга, в того, кто считался образцом, единственно верным направлением, тем же чёртовым севером. Это ведь не должно быть верным. Да пусть даже Барнс не был против парней на своём члене, это ведь ничего не меняло, ни на мгновение не меняло к нему отношения, ничего старого не умерло и не зародилось нового к нему! Роджерс моргнул и поставил пакет на стол. После душа стало легче дышать и думать. Холодные капли жгли, выбивая грязь и духоту, замораживали мысли, уходившие на несчётный круг и разбрасывающие галактическими рукавами частицы умозаключений. В конечном счёте оказалось совсем неплохо, переодевшись в свежее, усесться в изножье дивана и рассматривать расслабленное лицо, обрастающее щетиной, которую Барнс прежде себе не позволял, пытаясь, наверное, остаться в здравом уме, день за днём по щиколотку утопая в крови и дерьме, но неизменно следуя привычке оставаться с иголочки. Барнс уже не спал — Стив различил тихое размеренное раздражение в дыхании и прекратил слежку. — Доброе утро, Бак, — в ответ на шёпот на него уставились едва припухшие глаза, обшарившие лицо напротив и недовольно закатившиеся. Барнс неохотно скрипнул слабым голосом и отвернулся, накрываясь одеялом. — Пошёл к чёрту, Роджерс, — он весь утопал в луче солнца из окна и, наверняка, жарился под своим укрытием, не признавая утро. — Я не буду готовить тебе завтрак. Стив прыснул. Завтрак сегодня был точно на нём; он, пожалуй, принёс бы его прямо сюда, но Барнс, редко сносящий чрезмерную заботу, его за такое прибил бы. И всё же сейчас в ней нуждался. — Как ты? — Роджерс не сдержал шепчущее любопытство, хотя он и сам догадывался, что слабость и боль от зарастающих повреждений и выжидание осмысленной реакции на событие вчерашнего вечера чем-то хорошим охарактеризовать было нельзя. — Дерьмово, — спустя несколько минут едва слышно отозвался Баки, развернувшись к Роджерсу лицом. Он смотрел с прищуром, дышал мелко, непривычно для расслабленного сном человека, не желая продолжать беседу, настороженно пытался высмотреть отвращение к себе. Не найдёт ничего — ни Баки, ни сам Стив. Всё это так легко оправдывалось, объяснялось, что просто мерцало ещё одним оттенком в портрете Барнса, зеленоватым полутоном в тени у подбородка. Чем дольше вглядываешься, тем больше тонешь в раскрывающихся цветах, главное иногда отводить взгляд, сравнивая с окружением, чтобы не раствориться в них. — Что будешь на завтрак? — Стив уставился на простыни рядом с подушкой, где постельный хлопок разрезал ручьём тёмный длинный волос. Баки оставлял следы. Не так давно на них было невозможно смотреть, ведь все его вещи остались тогда в их палатке. А теперь кочевали маленькими порциями по квартире, напоминая, что их хозяин живой. — Теперь могу себе позволить всё, что захочешь. Продукты есть на омлет, сэндвичи, оладьи и блины. Есть овсянка, которую я оставил специально для тебя, — Стив прищурился, нарочито внимательно рассматривая окно и с трудом сдерживая насмешку. — Есть даже кукурузные хлопья, хотя толку от них мало. Я купил ещё хлеба и лимонных бисквитов. Баки, метавшийся взглядом по лицу Роджерса, мелькнул улыбкой. — Буду всё, что есть. Он не торопился: лежал ещё на диване, завёрнутый по кончик носа в одеяло, наблюдал, как ходит по квартире Стив. Тот старался не слишком сильно греметь бутылками молока и сока, сковородками, тарелками и столовыми приборами, по большей мере, чтобы не пропустить, как Барнс скользнёт в ванную. Соваться к нему напрямую Роджерс не решился и просто подглядывал из-за дверного косяка, скрипя зубами, когда из футболки вылезала лилово-жёлтая грудь — сплошной подживающий синяк. А он отпустил того мерзавца в воющем костюме! Стив слышал, как закрылась дверь ванной и полилась вода, замечал, как стук вилки в руке о стенки миски с тестом удалялся в вату, — он так часто готовил, что движения выходили механически, совершенно не отвлекая от мыслей. Роджерс тонул в тревоге, накрывшей с непонятным опозданием и долбившей по вискам горьким непреложным правилом: за белой полосой потянется чёрная. Несмотря на рутину новой войны, возвращение Баки ослепляло, а значит позже он не увидит ничего уже из-за тьмы. Кухонный стол был крепкий, но маленький, рассчитанный на одного человека и ноутбук напротив, в крайнем случае на редкого гостя, — «всё, что есть» на него не помещалось. Баки шумно глотал кофе, куски яичницы, панкейков, нарезанного бананового хлеба, не поднимал головы от сменяющего друг друга наполнения тарелки. Знакомо молчал. Эту привычку они принесли из прошлого столетия, поросшего плешивой бородой и одиночеством. Стив помнил стариков, доживавших свой век в таких же крохотных квартирах, какая была у него, тише всех читавших молитву под высокими сводами и мрачно смотревших на его одинокую мать, которая пожелала растить дышащего на ладан мальчишку сама. Эти старики, отблагодарив за кусок хлеба Господа, ворчали под нос, что о постороннем и о самой еде говорить нельзя даже за накрытым столом. Люди тогда получали свою пищу и глотали её только для того, чтобы вскормить возможность прожить ещё один рабочий день. Старики говорили, что здравомыслящий человек не станет обсуждать вкус жидкого картофельного пюре и вялого горошка, а дурак непременно истешит своё греховное самолюбие. Лимонные бисквиты были старой историей, наивной и уже порядком забытой, как и их первая встреча. Помнились только саднящие коленки и локти, заговорщицкий шёпот и стеклянный колпак от подставки для сладкого с сиявшей жемчужиной круглой ручкой. Баки стащил эти лимонные бисквиты со стола, когда приволок Стива домой после их первой совместной драки, и сам не съел ни крошки, завернув всё, что было, в салфетки. У Роджерсов выпечка на газовой горелке не получалась. А Баки Барнс прочно обосновался в собственном уголке головы Роджерса. Утро хотелось растягивать патокой до ужина — бездельное, тихое. Баки с ноутбуком снова забрался под одеяло, включил мультфильм про львов, сказав, что похож на одного из персонажей — когда на экране появился Шрам, он распустил пучок и поднял на уровень лица ноутбук. Стив всё ещё отмывал посуду и, обернувшись на сличительное мероприятие, лишь усмехнулся. Не был он похож, может, только тёмной копной волос и кошачьей улыбкой. Позже Роджерс взялся за карандаш, — Барнс позволил, сидел неподвижно, едва шевеля губами в такт песни про беззаботную жизнь. Набросок не получался, голова под грифелем дробилась на прорисованные составные, общая форма пошла лесом штрихов, и в целом всё периодически гибло в катышках стирательной резинки. После ланча по скайпу дозвонился Сэм. На музыкальные квакающие переливы отреагировал Баки, ответил на вызов и сразу как-то осунулся, — Уилсон не стал спрашивать о минувшем вечере и сразу вывалил ведро данных, касающихся операции. В Щ.И.Т.е удалось разобраться почти со всем оружием, многое походило на то, что обнаружили и успели разобрать в Африке — самодельное, навороченное украденными девайсами и технологиями, потенциально небезопасное при активации и использовании. Кейс так и не вскрыли, не просмотрели, что было внутри, и отправили в центр хранения. А вот собранная из отчётов и данных со средств связи и спутников информация дала повод для разговора, к которому успели присоединиться Ванда и Клинт. Уилсону нравилось играть в команде. Всё-таки разбираться с документами и грязью было легче. Особенно, если остальные тоже вносили свой вклад. По отношению к Баки в этом аспекте Сэм оставался требовательно раздражителен, потому тот только после прямого вопроса сказал, что пропавший труп был когда-то парнем из госпиталя в Марокко. И пока Стив ходил на кухню за подобием домашнего лимонада из холодного ромашкового чая, лимона и мяты, из динамика ноутбука начал бурчать Клинт, перебивая Уилсона сопением про то, что отравитель не действовал один, был точно связан с террористами и просто выбрал удобный случай, чтобы поднасрать Мстителям. Роджерс гулко сунул стакан в вибраниумную руку и вступился вслед за Бартоном: — За два месяца в Сахаре среди боевиков, за три часа полёта до госпиталя террористы ведь могли сориентироваться и, если не составить новый, то воплотить в жизнь один из подготовленных планов на случай, когда кому-нибудь из нас потребуется специализированная помощь ближайшего медицинского учреждения, не разграбленного, не разрушенного и не обслуживающего тех же боевиков. Да и в любом случае поиски виновных в отравлении и причастных к нему закончились полторы недели назад: проверили всех агентов и пилотов, участвующих в африканской миссии, и — ничего. Теперь оставался только нерешённый вопрос со вторым снайпером, о котором у них вообще ничего не было, кроме предположительной стрелковой позиции, и Дэвисом, о котором томным голосом с другого конца «провода» беспрестанно нашёптывал Ллойд. Клинт с тонкими бюрократическими намёками упирал на то, что лишней вознёй с документами (в том числе свидетельством о смерти), ненужным вниманием и переживаниями за нового члена команды они могут поступиться и включить Эдварда в отряд тактического резерва на постоянной основе (после расформированного СТРАЙКа группа постоянно меняла состав). Ванда согласилась, добавив, что на Корсике постоянно чувствовала его тревогу за кого-то близкого, сильнее которой фонил только Роджерс. Который наблюдал, как Баки, потягивая лимонад, подрисовывает своему портрету, вытащенному из рук Стива, мультяшную металлическую руку с выставленным средним пальцем и комиксное облачко с фразой: «Пошёл нахуй, Сэм». Разговор был окончен, но Барнс продолжал сидеть за кухонным столом, подвернув под зад ногу и елозя карандашом круги в углу рисунка. Они увели Уилсона от темы про снайпера, — во многом постарался Роджерс, косящийся на выцветшего Баки. И теперь он собирался всё испортить, потому что затылок продолжал точить дотошный червь в поисках выхода из ящика с сумбуром и кислыми яблоками. — Бак, — Стив старался смягчить тон, но по большому счёту это не имело смысла — если Барнс был убеждён в том, что что-то можно до времени утаить, он это делал. Волнение и настороженность так явно бросались в глаза — стоило только присмотреться — что Роджерс не мог игнорировать их, как бы сильно не был уверен в том, что Баки знает, что делает. — Что с теми трупами? Что ты нашёл? Он предсказуемо замолчал и отрешённо остановил взгляд на своём портрете — подбирал слова, рассчитывал серию акцентов, как боксёрских ударов, отвлекающих, сбивающих с курса или неожиданно бьющих под дых. А вышло как всегда честно — джеб прямо в нос: — Снайпер целился только в заложников. Мгновение Стив рассматривал лицо Барнса, опять закрытое виной, раскаянием и мертвенной усталостью, а потом до мозга дошёл настоящий смысл слов. Пробитый насквозь металл кузова, ни одного лишнего ранения на заложниках, только два летальных и Баки, изрешечённый только потому, что пытался спасти жизни. Роджерс вскочил со стула и тут же замер. Осознание гнало куда-то бить морды, вырывать признания, но прежде всего загородить, запрятать Барнса. Что было в минуты его молчания в эфире? Кому нужен был Солдат, которого постоянно пытались активировать, но почему-то не забирали? Думали, действует ли код, проверяли, удачно ли прошло лечение? Стоил ли он затраты ресурсов на похищение, если не был в «рабочем состоянии»? — нет, маленькое, дававшее преимущество «нет». Баки не отрываясь смотрел на рисунок, словно приговорённый, ждал реакции, а Роджерс удерживал себя на месте, чтобы не снести к чёрту стол, не схватить его за плечи, за скулы, не встряхнуть, не сотворить чего-то порывистого, только бы он не сидел так разрывающе спокойно. — Ты знаешь, кто это был? Труп, который не нашли, имеет к ним отношение?.. Баки? — Это те же, — неожиданно быстро отозвался Барнс, выходя из транса и отодвигая от себя изрисованный лист, — что попались мне в апреле. С птичками. Ёбаный «Орден феникса», — он зло усмехнулся, и на это, казалось, ушли все его силы. Баки зарылся пальцами в волосы. — Но это всё не имеет значения. Мы можем сколько угодно путаться у них под ногами, но они просто перешагнут через нас. Как делали это тысячи лет назад, как сделали это с «Гидрой». Они переплюнули их. Ты думаешь, — Стив поймал на себе стальной взгляд, — почему Шмидт рвался закончить войну, которая приносила ему технологические разработки и давала повод к совершенствованию оружия? Да он же только в сорок втором нашёл Тессеракт. Просто, блин, представь, что ещё он смог бы откопать, будь у него больше времени. Мы потрепали «Гидру», но у этого психа были запасные планы. Организация возникла достаточно давно, чтобы не загнуться на волне собственного подъёма от группки разноцветных солдат, Стив. Зола был готов вступить в переговоры со Щ.И.Т.ом. А Шмидт, он был одержим контролем. Да всё его дело было мировым контролем. Без конкурентов. Но эти Бенну постоянно где-то мелькали. И Тессеракт давал ему охрененное преимущество, пока он не сдох. Баки снова улыбнулся. В голове гудел рой сказанных им слов, но неуместность жеста сбивала с мысли. Улыбка появлялась так часто и слишком быстро гасла, чтобы выразить эмоцию, это был простой отработанный механизм. Барнс защищался. Хотел казаться сильнее и лучше, хотя куда уж больше — Стив искренне не понимал, ведь был же предел. У этого понимания Роджерса он был здесь, в открытии механизма, о существовании которого тот всё это время не знал, и внимание скользнуло в тему разговора, оставляя необдуманное на потом. — Он не умер, — постучав пальцами по столу, возвращая себе ощущение реальности мира, проговорил Стив. — Когда в «Валькирии» он схватил куб, Тессеракт перенёс его на Вормир. Баки глянул на Роджерса, как на несущего полнейшую ахинею, но, обдумав сказанное, вспомнив, видимо, весь бред, что происходил с ним начиная с сорок третьего, нахмурился. — А он узнал его? — поймав однозначное движение чужих плеч, Барнс потёр глаза и отвернулся. — Но Клинт тоже там был… почему он?.. — От Черепа мало что осталось. Он призрак, хранитель камня. Говорил только про камни и числа. Сказал, как вернуть остальные. И всё повторял ряды чисел. Но они оказались бессмысленными. Другой я думал, что это шифр. Но мы просидели над ним три месяца, и это ничего не дало. Так что. Сомневаюсь, что люди, не видевшие его в лучшие годы, могли бы узнать его. — Ого. Ладно. Есть ещё что-то, что я должен знать? — Пока ничего на ум не приходит, — протянул Стив, внимательно разглядывая растрёпанный затылок. Внутри свербело чужое откровение, на упоминание о котором не было наложено вето, но оно поразительно уместно приросло к собственному сознанию и, казалось, покажется теперь только, если пустит корни и прорастёт через грудь. Роджерс пересилил напряжённое молчание, не слишком изящно ввернув: — Так значит, мир снова в опасности? — Да плевать на этот грёбаный мир. Всегда найдутся психи, которые решат, что без них Вселенная покатится в бездну, и которые сунутся своими загребущими руками в механизмы и шестерёнки. Кто-то остаётся без пальцев. А кто-то перестраивает мир под себя, Стив. Сколько не пытайся спасти планету, она всё равно продолжит уничтожать себя. Баки устал — Роджерс вдруг с такой ясностью это понял, что стало не по себе. Голос был тихий и жесткий, убеждение в словах горчило железом, и в целом отдавало разочарованием в прогнившем мире. Такие люди, разобравшиеся в себе и во всём вокруг, подсмотревшие, из чего сляпано мироздание, уходили в горы, оборачиваясь в оранжевые мантии и туманы, или в окно. Думал ли Баки?.. Мог ли он, Стив, вернуться в мир без него, потому что снова опоздал? Роджерс умостил подрагивающие руки на пояс домашних штанов. — А что ты предлагаешь? Отойти в сторону? Мы же не сможем, Бак, — он честно пытался уговорить, подбирая в голове всё, что когда-то тормошило Барнса изнутри и могло подействовать сейчас. — Мы всегда были теми, кто хотя бы попытается перемолоть пальцы мерзавцев. Плевать, что не выйдет. Я не уйду с пути. Но ты не обязан оставаться. Жалко и грязно и, по правде, если бы Баки смог снова жить где-то под защитным куполом, в окружении подготовленных воинов и неисчерпаемого питательного потенциала земли, Стив был бы рад; но Барнс и реверсивная психология имели те же отношения, что и чувство долга с Роджерсом — философское понятие вгоняло в известное место намазанное перцем шило. — Хочешь, чтобы я вернулся в Ваканду? Подальше от драки? Иди на хрен, Стив. Я уже в игре. И вряд ли их кто-нибудь из неё выпустит. — Ты упрямый осёл, Бак. — Эта зараза передаётся по воздуху, Роджерс.

***

В среду грянул парад и вся страна от Северной Дакоты до Техаса оделась в звёздно-полосатое. Нью-Йорк утонул в пробках и оглушительных гуле гудков, ритме труб и барабанов, криках людей. На улицах развернулось отчаянное буйство цветастого и шумного — жители сходили с ума в первый грандиозно-счастливый праздник после нерешительных тех, что выпадали на годы после Щелчка. Воссоединившиеся семьи старались уехать за город, забронировать рестораны, выкупить места на стадионах, протолкнуться сквозь ярморочную толпу, и всё время ошарашено оглядывались, цепляясь за платья и галстуки, за запястья, стараясь не упустить друг друга из вида, из соскучившихся рук. Праздник добрался даже до окраины Гринпойнта: на соседнем окне повесился облезлый флаг и вяло трепыхался на ветру, сквозь стёкла лились громкие патриотичные речи политиков и гимны штатов. Кто-то с самого утра выстрелил по деревьям конфетти и обклеил стены постерами с лицом Капитана. Стив заперся в квартире, косясь на открытую на ноутбуке прямую трансляцию парада и соскребая ножом с подгоревших тостов угольные крошки. Семейный праздник без семьи в квадрате. Баки вернулся на базу вчера днём, но сегодня уже успел прислать смс с сухим поздравлением, как и Сэм, как всегда, впрочем, оторвавшийся: «Шутка про то, что звёзд и полос на флаге вместе взятых меньше, чем тебе лет, уже не актуальна, но задница твоя всё равно не молодеет и стала старше на один год. Кстати, сколько тебе, человек-загадка? Сто семь? Сорок два? Двадцать восемь? Шестнадцать? Мне больше нравится последний вариант, но правильным будет первый, не забудь. И, предупреждая нытьё (на Барнса я уже нарвался, спасибо), «вечеринка» обязательна. Я тоже не в восторге, и лучше бы посмотрел «День независимости» или бейсбол, но Шервуд, видимо, совсем не понимает сути праздника, и смотреть придётся на мутное лицо Баки. Иронично. В любом случае не кисни и не хмурься пока, пусть даже морщины тебе не грозят ещё долго, скушай маффин без изюма и, в общем, адекватно поздравлю тебя лично». Поздравил. Перед началом возни с политиками и спонсорами перехватил в тихом кабинете и вытянул на раскрытых ладонях синюю и красную флешки. Говорить, на какое произведение современной культуры была отсылка, он отказался, заявив, что, если Стив выберет правильный носитель — обязательно узнает сам. В итоге отдал обе: одна под завязку была забита всеми фильмами двадцатого и двадцать первого веков, так или иначе считавшимися классикой; а на второй были записаны видеоуроки живописи Боба Росса, потому что «Я слышал, у тебя хорошо шла только графика». Уже позже, когда вокруг примелькались незнакомые лица, Роджерс высматривал поверх лысеющих зализанных голов своих. Каждого пас орлиный взгляд Шервуда, не выпускавшего из пальцев нетронутый стакан виски, пытавшегося изображать американское дружелюбие и обычную человеческую непринуждённость. Последнее рассыпалось в прах, когда в «Лабиринте» появилась королевская семья Ваканды. В деле с террористами Восточного полушария страна выступила одним из первых официальных союзников в бравом деле Ллойда. В деле с приветствием возвратившегося национального героя вакандцы избрали путь личного засвидетельствования. Шури авторитетно заявила, что знакомиться с Роджерсом будет заново и, смерив его придирчивым взглядом, бодро протянула руку. Т’Чалла был сдержан, приветливо кивал, но тяжёлый взгляд пригвождал к месту и заставлял чувствовать себя неуютно. Отражением в чёрных глазах показалась вина, усилившаяся под гундящую совесть, когда в толпе наконец показался опоздавший («Я задержался, Сэм. Не опоздал, а задержался.») Баки. Ему были рады, «свои» потянулись к нему, загораживая от недоверчивых и опасливых взглядов. Совсем скоро Барнс выглядит кого-то в толпе, приподнимется и приветливо махнёт рукой, — Роджерс останется смотреть со стороны на зрелище для никого со своим немым участием. К позднему вечеру народ начал расходиться. Растрескались и разбросались по пегому небу салюты и искры газированного алкоголя — всё-таки пива страна выжирала в этот день несравненно больше, чем шампанского. Люди хотели домой, собрать разбросанные крики и смех обратно в грудь и выдавить во сне пьяным храпом. В «Лабиринте» стало тише. Потому слух начал острее вылавливать из тихого бормотания отдельные перемещения и разговоры. Впервые за вечер к Ванде подошла Шури. Стянутые в плотные косы волосы не скрывали волнение, но Стив едва мог различить, что говорила принцесса. Из сбивчивых движений губ вырывались отдельные слова, которые облепляли лицо и шею Ванды бледной непроницаемой маской, она застыла, уже ничего не слыша, не моргая смотрела перед собой. К ней сорвался Баки, подхватил под локоть и с силой сжал правой рукой. Ванда покачнулась и рухнула ему под ключицу, подхватываемая руками под лопатки. Стив знал это чувство, и оно разливалось сейчас тугими венами между людьми, останавливая любое движение и впаиваясь в затылок, в спинной мозг. Безумная тоска смирившегося с утратой человека, когда в первые мгновенья кажется, что кому-то пришло в голову надругаться над горем, зло запустив грязные солёные пальцы в голову и живот и сжав так, что начинает истекать сукровица жадно оберегаемых воспоминаний. И после из тела выносило всё, оставляя только слепое стремление идти вперёд, пока не встанет прямо перед глазами оживший и воплощённый призрак. Шури сказала, что они нашли скопированную часть Вижена, нашли, спустя почти шесть лет, расконсервировали и разложили на схемы и связи. В груди продолжало тянуть, пока плечи Ванды не задрожали, пропадая под обнимающей её рукой Баки, — всех словно отпустило, предчувствие бури растворилось в нагнетённом душном воздухе зала. Барнс будто снова превратился в старшего сына семейства: он пытался скрыть слабое от мира, укутывал собой, говорил что-то тихо в занавешенное волосами ухо, ловя едва заметные кивки. Она выронила из дрожащих рук стакан с водой, Баки подхватил его в падении, сунул в цепкие чьи-то пальцы и вывел её на воздух. Следом вышла Шури. Уход оставшихся гостей напоминал эвакуацию: слишком быстро разменивались последними любезностями и прощаниями, прерывали разговоры, забывали вещи, едва не переходили на бег. Стив и Сэм наскоро жали руки, не вслушиваясь в то, что кидали им напоследок, оба косились за стекло, где чернели три силуэта. Шервуд, всё это время изображавший памятник Линкольну и порядком растерявший интерес к происходящему вокруг, когда здание покинули самые толстые и раскрытые в его сторону кошельки, — Шервуд вздумал вылезти из угла и сунуться на улицу. У самой двери его перехватил Стив, по метнувшемуся в сторону фигур взгляду понял, что в его намерениях не ошибся и процедил сквозь зубы просьбу не лезть. Задрав подбородок, Ллойд всё равно протиснулся к выходу и завернул по коридору к лифту. Сноб. Спустя несколько минут к выходу подкатила машина Щ.И.Т.а и тактично затихла перед силуэтами, изливаясь фарами в сторону Манхеттена. Перед отъездом Баки успел пройтись по залу, подобрав пиджак Ванды, и, сверкнув плоским квадратом в отсвете ламп, подошёл к Роджерсу, виновато поджав губы и нахмурившись: — Я… — Да брось, — перебил его Стив и посмотрел сквозь стекло на заведённый в ожидании автомобиль. Удалось выдавить улыбку. — Это важнее. — Я компенсирую. Позже, — Баки закинул на плечо чужую одежду и неловко перехватил квадратный конверт из-под виниловой пластинки. — Можем сходить в зоопарк или кино. Роджерс выдохнул усмешку. Когда-то это было традицией. Поход на ярмарку с матерью, и потом нечто подобное с Баки. В те дни он чувствовал себя богачом: яблоко в карамели, сладкая воздушная кукуруза и родной человек рядом. Сегодня Стив уйдёт в пятое июня один. — Как скажешь, Бак. — Да, и вот, — он протянул конверт и растянул в улыбке рот. — Видел у тебя в шкафу проигрыватель. Нина Симон. Не знаю, как она на виниле. — Спасибо, — повертев в руках подарок, Роджерс сгрёб Баки в объятье, коротко сжал и безысходно отпустил, смазано хлопнув чуть выше лопаток. Хотелось домой.

***

Стив прикрыл за собой дверь, не глядя опустив ключи на обувницу и сбросив с плеч лёгкую куртку, уставился на пластинку, большим пальцем проведя по изображению на обложке, по жёлтым буквам на чёрном фоне. Уже достав спрятанный от пыли и горчащих чужих воспоминаний проигрыватель, он сел у дивана и поднял пластиковую крышку, из-под которой знакомым граммофонным кругом блеснул чёрный диск. Не вдумываясь, он исчертил короткими перебежками взгляда весь конверт, пытаясь найти что-то, скрывшееся под тонкими царапинами на лаковом покрытии, ускользающее и настойчиво липнущее к папиллярному узору на пальцах. Слились в собственную мелодию тиканье часов и шорох вытаскиваемой пластинки, прикосновение винила к диску, шуршание иглы и кольца давления, щелчок кнопки пуска — всё мелко било предвкушением, пока за знакомым патефонным шелестом не лопнул первый настоящий звук. Взбухший в огромный оркестр, поднявшийся из низкого вибрирующего разлива в плавное высокое движение и тут же присмиревший, склонивший голову перед властным голосом Нины, которая слишком честно первыми фразами не оставила пути назад, наложив чары и присвоив себе. Непредсказуемо оборвалась первая композиция, и новая растеклась по комнате одинокой птицей, грянувшей через несколько фраз в трубы. Симон вела разговор, контральто забираясь под рёбра, опускаясь под собственной тяжестью в живот и оттуда, разрывая внутренности, скользя под ключицы, выламывая их посвящённым ей сердцем. Она говорила за тех, кто мог слышать её песни, за тех, кто записывал за ней, внимал звуку и букве, за того, кто подарил Стиву её, кто искренне поделился правом знать, что она читала из его головы. Её французский был жесток, он так же сильно давил на «к» и «р», как делал бы это Роджерс, американец, пытающийся постичь слияние плавности звуков. Но отчего-то именно на французском её просьба не покидать растеклась такой щемящей горечью, что вымыла всё вокруг, оставив в голове только три лица. В пшенице и вечере ютилось мягкое лицо матери из детства, мерцающее благостью в церковном витраже и дрожащем свете свечи. В танце, песне и смехе улыбалась Пегги, обрамлённая мягкими локонами, которые, как и изгиб шеи, пахли чем-то незнакомым, изменившимся с сорок третьего, отрешившимся и отпустившим. И в тенях, в пустоте, в истории, в потерянном времени, в каждой повторяющейся припевной просьбе, сквозь весь надрыв и дрожь, был Баки. Золотом и светом, красным и чёрным. Ладони пульсировали и горели, пытаясь задержать расплавленный прустит в кончиках пальцев; голова воздушным змеем плавала где-то под потолком, таскаемая по нотному стану неба властным голосом ветра с ненастоящим именем, а изрушенная грудная клетка валялась где-то под голыми холодными стопами. Всё разделилось и уволоклось в бой волн, которые когда-нибудь вместе с ветром и успокоившимся пульсом затихнут и выкинут на песок устроенный хаос из домыслов. Надо только дождаться и не решить какую-нибудь глупость. Где-то должна быть опора. Примечания: Первые работы, посвящённые биологическому исследованию сексуальности, появились в конце 19 века и вплоть до второй половины 20 века не отличались большим разнообразием идей и призывали к лечению «отклонений». Такие исследователи, как Ирвинг Бибер, Лоренс Хаттерер и Зигмунд Фрейд, пытались «излечить» гомосексуальность с помощью различных методик, включая аверсивную терапию, рвотные лекарства, кастрацию, электрошок, лоботомию, ампутацию молочных желёз и т. п. А вот во времена холодной войны пропаганда превратила гомосексуальность в подпольную субкультуру, схожую с коммунизмом, и положила начало политике гонения обоих явлений из системы. «Не спрашивай, не говори» — разговорное название принятого в 1993 году в США закона, который запрещал служить в Вооружённых силах США гомосексуалам обоих полов, если они не скрывали свою сексуальную ориентацию, а также требовал от командования и сослуживцев не выяснять сведения о сексуальной ориентации военнослужащих. 22 декабря 2010 года закон был отменён. (в год выхода «Первого Мстителя», ничего не знаю, случайности не случайны, все совпадения подготовлены естественным ходом времени) Роберт «Боб» Норман Росс — американский живописец, популяризатор техники быстрой живописи масляными красками. Известен своими телевизионными программами, в которых рассказывал и показывал, как самому написать картину маслом. Песни Нины Симон (настоящее имя Юнис Кэтлин Уэймон): «I put a spell on you», «Felling good», «Ne me quitte pas». Входят в состав её самого успешного сборника 1965 года, но помимо этих, безусловно, есть не менее потрясающие и трогательные (как, например, «Papa, can you hear me?»). Просто послушайте эту женщину.