Герои должны уходить умирая

I'm heading for the last roundup Gonna saddle old Paint for the last time and ride So long, old pal, it's time your tears were dried I'm heading for the last roundup.

Коктейли откладывались — одного взгляда Роджерса хватило, чтобы понять, что он всё ещё был на фронте, и это утро, залитое солнцем, как кипящим маслом, было тихим часом между перестрелками в его голове. Но хоть помощь тот охотно принимал, исключая из уравнения Пятницу — для неё на базе был только Питер, задержавшийся за просмотром «Непобедимого воина»; потому со всей информацией приходилось возиться вручную, пытаясь разворошить и рассортировать всё по трём планшетам. Джеймс видел, как помрачнело лицо Стива, когда тот отрыл на «столе» Шервуда данные по корсиканскому кейсу: как оказалось, его вскрыли несколько дней назад, начали идентифицировать содержимое и наклеили сверху документа знак о неразглашении. О колбах с жёлтой светящейся жидкостью знали только в лаборатории и рядом с персональным компьютером Ллойда. Мысль в голове Роджерса кричала сквозь череп: это было оно, то мерзкое, что скреблось ненавистью под его кожей — личные дела начальства, которые то проворачивало за спинами загнанных в мыло подчиненных и за которыми приходилось являться со швабрами и проспиртованными тряпками, чтобы убрать всю грязь, что те развели прямо перед крепко закрытыми глазами. Закончить пришлось, когда Питер поднял заспанное лицо с отпечатком стола на щеке и новые очистки информации перестали отделяться от того, что уже успело намозолить глаза. Паркер ушёл, оставив базу на резервном питании, откликающуюся только на попытки физического и виртуального взлома «спящую» Пятницу, заказанные от его лица злополучные шоколадные коктейли, противно растаявшие и забытые на столе, и совершенно остывшую пиццу. На разряжающемся смартфоне Джеймса было полтретьего ночи, под веками рябили обрывки укладывающейся в сознании информации. А Стив всё никак не мог отлипнуть от планшетов — старался найти лазейку для действия в смоляном болоте, разлившемся по этой неделе вокруг них. У них не было практически ничего, кроме странных приказов из стеклянного кабинета «Лабиринта» и разрытого Стивом привета из их прошлого. Зато Питеру удалось дозвониться до Ванды, до Лэнга и Джанет, до Стрэнджа, до Брюса, до Пеппер и Роудса. Зато Пятница запустила таймер, смоделировав время прибытия оставшейся в Швейцарии команды. Зато пока всё было спокойно и пока можно было сделать вид, что свербевшее горечью в горле и на языке предчувствие было лишь отголоском их «профдеформации». Подсвечивая фонариком телефона путь, Барнс подошёл к двери апартаментов Стива и не стуча шагнул внутрь, сразу обнаружив Роджерса за кухонным островком — подсвеченного включенным планшетом. — Тебе стоит отвлечься. Уже начало четвёртого. Стив поднял голову на звук голоса и, измученно подняв брови, отодвинул устройство в сторону. — У нас осталось четырнадцать часов, — он растёр наверняка зудящие глаза и утопил в ладонях лицо, продолжая бурчать в них: — Мы как в бочке, катящейся с горы: чувствуем, что несёмся куда-то, а вокруг темнота и видно только эту дырку, в которой мелькает то земля, то небо. — Пойдём-ка, приятель, — подойдя почти вплотную, Джеймс твёрдо сжал на чужом загривке пальцы и за шею потянул на себя, вынуждая встать. Неловко соскользнув со стула и по просьбе Барнса захватив с собой смартфон, Стив поплёлся следом за Джеймсом. Сна не было даже на задворках сознания, о диван плющила утомлённость и бессилие, издевательски смотревшее в ответ кусочками бекона с пиццы, которую они не могли даже погреть. Роджерса начинало это забавлять, он вымученно улыбался в последний кусок и косился в сторону своего телефона, лежавшего в углу гостиной экраном вниз и слабо освещавшего фонариком редеющую чёрную густоту пространства. Свечей у Барнса не было. У него не было даже проигрывателя или плеера, как не было ничего из того, что обычно предлагают на свидании. Но музыка была бы кстати, даже та, что Сэм как-то умудрился записать на его флэш-карту: классика соула теснилась разновидностями блюза, пишущимися через тире, и нью-эйджем; и Уилсон серьёзно считал, что попал в точку предпочтений Джеймса. А он ни разу не слышал, что находилось в его телефоне, — из того, что действительно принадлежало Барнсу в нём, была короткая переписка с Вандой и Стивом, а остальное маленькими собственническими кусочками было разбросано по Нью-Йорку и небольшому шумному рынку в Бухаресте. По гостиной тихо раскатилось каплями клавиш фортепиано и подрагивающий плач тенора Отиса Реддинга. Стив вздрогнул и поднял голову, прислушиваясь к мелодии и словам, пока Джеймс, пробуя найти ритм, покачиваясь отнёс в мусор стаканчики и масляную коробку, а потом замер напротив Роджерса. — Потанцуешь со мной? — хватило беспечной смелости даже на то, чтобы зовуще протянуть руку. — Ну же. Неловкая усмешка напротив выбивала из-под ног мягкий ковёр и давила на глазные яблоки воспоминаниями о бруклинских танцевальных клубах. Да, забитого в угол нелепого цыплёнка приглашал лучший парень боро. Абрисы мебели и серые глазницы окон завистливо пялились в предрассветном мутном пространстве. Весь цвет из комнаты впивался в скулы и шею Стива, контрастной тенью вламывался в улыбающийся рот и сыпался с дрожащих девчачьих ресниц. О, Джеймс определённо наслаждался, прижимая его к себе и заглядывая под опущенные веки. — Я не знаю, куда деть руки, — Роджерс сбивчиво пытался устроить ладони, съезжавшие с чужих плеч на талию и возвращавшиеся в панике обратно, и замершие наконец под вибраниумом лопатки и в живой ладони Барнса. — Так нормально? — Картер должна была научить тебя прилично двигаться, — он осклабился и опустил руку Стива со своей лопатки на ягодицу, нагло не отрывая взгляда от лица напротив. — Баки. — Да брось, — Джеймс убеждённо качнул головой назад. — Я же тебя знаю. Обязательно бросился бы к ней держать данное слово. Глаза напротив сощурились в тихой улыбке, и ладонь Стива, скользнувшая вверх от ягодицы на талию, притянула Барнса ближе, хотя Роджерс уже вновь просыпался в секретном С.Н.Р.-овском бункере под шершавые распевы Харри Джеймса — взгляд отражал середину прошлого века. — Я постоянно к ней опаздывал. И даже в тот раз не успел. Она была помолвлена. В сорок девятом. С одним из тех, что мы вывели из Аццано. Ветеран войны и агент С.Н.Р. Так что… — он вновь смотрел прямо на Барнса, — мы попрощались. И, как оказалось, мы оба продолжили дело друг друга. Знаешь, мешаем планам мерзавцев, заботимся о мире, спасаем планету. Бахвалившийся, пусть даже в насмешке, Стив был уморительным — ему это не шло так же, как и его огромное тело с мужественной челюстью в те первые дни, когда Джеймс пытался свыкнуться с размерами и фактом, что стоило оставить Роджерса одного в Бруклине, как тот полез в экспериментальный недо-солярий. — Как наивно с твоей стороны полагать, что это действительно так работает, — Барнс ухмыльнулся и снова спустил руку Стива ниже. — Я знаю. Всегда верю в лучшее. Помнишь, мой двадцать второй день рождения? Я действительно думал, что мы пойдём на «Фантазию». — Что? Боже, грёбанная «Фантазия». Джеймс возненавидел этот мультфильм, как только мельком увидел его плакат на фасаде Loew's Kings Theatre, потому что уже в тот самый момент знал, что с разговорами о новом мультипликационном творении Роджерса не остановит даже внезапная глухота или полная медицински подтверждённая невменяемость Барнса. — Ты же как обычно молчал насчёт фильма. А в начале июня Дисней выпускает свой мультфильм. И, ну, я правда думал, что мы пойдём на него. Я же тебе постоянно о нём говорил. — Да-да, — Джеймс, закатив глаза, покачал головой и позволил памяти, особенно заострившейся на одном конкретном явлении его жизни, работать через гортань: — «Баки, это же считай спектакль, только вместо актёров персонажи мультфильмов», «Баки, там играет настоящий оркестр», «Баки, это почти абстракционизм, Уолт Дисней смелее уже не будет». И последним аргументом, кажется, было: «Бак, там будет Микки Маус», — аргумент вообще-то был действительно сильным — мышонок был очаровательным — Джеймс буквально видел отражение этих мыслей на лице Стива, но знаете, что… — Но, эй, я сводил тебя на «Великого диктатора». — И это было неплохо, — кивнул Роджерс. — А мог купить билеты на «Его девушка Пятница», на которую Билл водил свою подружку. И ты бы познавал тонкие приёмы обхода кодекса Хейса, а не комедийное мастерство Чарли Чаплина. — Но это было событие, Бак! — О, в прошлый раз твоё такое «событие» закончилось последним рядом на «Белоснежке». И это, блин, даже намёком не было. Ты вдохновенно пялился на экран почти полтора часа в окружении пятилеток и их мамаш! — Намёк? Ты ждал… Джеймс дёрнул в короткой невесёлой улыбке уголком рта, поднял глаза, принимаясь рассматривать это мальчишеское потерянное выражение лица, которое теперь он мог бесцеремонно сцеловать, и совсем поджал губы. — В девятнадцать нормальные парни не ходят с друзьями в кино на последний ряд, Стив. Да, и знаешь, я всё-таки мечтатель. Больной и безнадёжно влюблённый! — он самоуничижительно усмехнулся, нарочито-театрально задирая подбородок. — Хотя здесь есть вина и Уолли. Да, Стив, Уолли Кавилл, твой сосед. Роджерс нахмурился. — Не думал, что ты с ними пересекался. — Было пару раз, — Барнс отпустил руку Стива и устроил свою освободившуюся ладонь на его шее, плавно поворачиваясь и успевая убрать ноги из-под чужого сбивающегося шага. Остановившийся разговор подхватил Сэм Кук и вместе с лирикой женских голосов неуместно вписал: «At first I thought it was infatuation, But, oh, it's lasted so long». Джеймс, усмехаясь, кивнул его словам и многозначительно выгнул бровь для Роджерса, всё ещё продолжающего по-мальчишечьи гореть под кожей пожарной сиреной. — Я… как-то ждал тебя под лестницей, пока ты разбирал вещи из Школы Искусств или что ты там делал; и… Уолли вышел покурить, и я попросил у него сигарету. — Ждёшь кого-то? Лизз? — парень, прищурившись, выдохнул в мёрзлый воздух дым и зябко повёл плечами в рваном мышиного цвета свитере. — Кого? Нет. Стива. Стивена Роджерса. Джеймс указал куда-то вверх подбородком и обхватил губами нагревшуюся бумагу, опуская взгляд на поблёскивающие носы осенних туфель. Стиву будут нужны тёплые носки. — О, — он взметнул вверх рыжие брови и, просветлев лицом, словно узнал давнего знакомого, развернулся к Джеймсу всем телом. — Ты не Баки Барнс, случайно? — А-га, — протянул он. — Ха. Ну, приятно наконец с тобой познакомиться. Я Уолли, сосед Стива. Уолли, зажевав сигарету, приветственно протянул ладонь с кривыми выбитыми костяшками и мозолями, — работает на фабрике, наверно. Сколько получает за смену, интересно? — Эм, взаимно? — Барнс крепко сжал сухую руку и затянулся, впитывая лёгкими тяжёлый дым. Говорить больше было не о чем, Джеймс точно видел этого парня впервые, хотя тот, по всей видимости, знал о нём довольно много. Роджерс не был треплом, не с чужаками. Значит, соседом Уолли был неплохим… — Стив он… Отличный парень, только… — Бедовый? — предложил Джеймс и усмехнулся на ответный понимающий кивок. — Да-а. Но хорошо, что за ним есть кому приглядывать. Ему повезло с тобой. Давно вы вместе? Сердце оглушённо пропустило удар, предчувствуя что-то, но сознательное упиралось лбом и совершенно отказывалось понимать, о чём на самом деле был вопрос. Разговор Джеймсу резко перестал нравиться. Зелёные глаза собеседника неотрывно смотрели в ожидании ответа и снова упёрлись в землю только когда Барнс заговорил: — Мы дружим с самого детства, так что… Да, полагаю, достаточно давно. — Ха, — Уолли, отвернувшись и пряча насмешку на лице, растрепал затылок и щёлкнул пальцем по сигарете, стряхивая пепел, — чёрт, неужели и ты туда же? — Что, прости? — Бен видит тебя с лестницы, когда выходит вечером курить. Когда ты иногда уходишь от Стива. Как ты оборачиваешься на его окна. И… С трудом выстроенное на лице непонимание и презрение смылось жаром, бросившимся в скулы и оцепеневшие губы. Блядь… Барнс не мог даже сглотнуть — ему отказало всё, все органы оборвались и провалились в таз, и писк в голове пульсом начал отдавать уличным «бьют — бей в ответ». — Бен? Это твой парень что ли? Не боишься, что я сдам ваши пидорские задницы полиции? Расскажу, что вы… вы, видимо, живёте вместе? Он не верил в эти слова, желчь сама выплёскивалась сквозь зубы и напускное вальяжное спокойствие. Хуже всего, что его сейчас видели насквозь. Его больной прогнивший мозг, греховную испорченную душу — что там ещё любили плевать в лицо? — слабый бабий характер и отсутствующее достоинство — Уолли видел всё, потому что сам знал обо всём этом, потому что и Джеймс тоже был прав на его счёт. Но Кавеллу хотя бы доставало яиц признать это и жить с этим и со своим… Беном. — Не боюсь. Исходя из того, что Стив рассказывал о тебе, уверен, что не скажешь, и даже не подумаешь это сделать, чтобы действительно подгадить нам. И… Слушай, извини, что полез, это явно не моё дело. Просто… То, что вы, очевидно, значите друг для друга… — Не надо, — голос дрожал едва заметно, но лицо сдавало его со всеми потрохами и маленькими озабоченными демонами: бровь подрагивала и предательски-унизительно обожгла соль. — И Стиву говорить тоже ничего не надо. — Он бы понял и, может, даже… — Нет, — Джеймс мотнул головой и убрал с лица выбившуюся из-под бриолина прядь, незаметно стирая ладонью выкатившуюся слезу. — Нет. Он влюблён в девчонку, которая работает в кафе у Джорджа. — Мы слышали только о тебе. Барнс поджал губы, и, дрогнув ими в невесёлой насмешке, посмотрел исподлобья. — Я его единственный друг. Реальность расцветала перед Джеймсом перебором фортепианных клавиш, мерными покачиваниями, которые он уже перестал контролировать, и твёрдым уверенным теплом вокруг, концентрировавшимся островками жара под лопаткой и на пояснице. Тогда он думал, что весь мир обрушился на него слепым презрением в бесконечных пялящихся взглядах — его прочитали как грёбанную раскрытую книгу и скомкали до самого корешка половину страниц, и он слишком легко признался в этом неаккуратному случайному читателю. Это было глупо и очень опасно. Это буравило раскаянием и беззащитностью, отголоски которых обрезали артерии и протолкнули сердце в желудок, когда Стив мазнул носом по виску. Джеймс прикрыл веки, переживая маленький апокалипсис, разворотивший внутренности и бивший током в щёки и низ живота. Ему нужна спасательная бригада по возвращению в действительность. — Так что да, — наконец нашёлся Барнс, — иногда я правда на что-то надеялся. Роджерс выдохнул и мягко съехал лбом по волосам к уху, едва перешёптывая разливы соула: — Баки. Прости. — За что? В итоге-то ты всё равно наступаешь на ноги мне, — он расплылся от осознания собственных слов, растёкся и потерял чёткие контуры, все острые грубые грани. Теперь он был облаком, неумело приколоченным гвоздём к тёплому бесконечно-летнему закату, крадущим свои дозы ультрафиолета у жадного мира, перед которым он должен теперь висеть, выплачивая за счастье и позволяя засунуть в раны солёные пальцы, чтобы убедить их в своей искренности. Джеймс ненавидел эту мелкую дрожь внутри, бесконечно обличительную, незатыкающуюся, невозможную, как обтекавший его Роджерс, которого всё сильнее капризно хотелось себе, до отчаянного глупого шёпота. — Я считаю тебя неприлично красивым, Стив. Красивее Эйприл. — Кто это? — Роджерс остановился в сантиметре от его губ. Барнс усмехнулся, неизбежно теряя в расфокусе поплывшее лицо напротив. — Лучшая коза в моём вакандском стаде. Конечно, была ещё Джессика, но… — Заткнись, — едва не подавившись втиснутым в собственный рот языком Стива, Джеймс растянул уголки губ ещё сильнее, до сведённой челюсти, и сбивчиво закончил фразу, через слово затыкаемый поцелуями: — Ты. Определённо. В тройке победителей. Роджер-рс. Последнее он ликующе прорычал, вцепляясь пальцами в чужую футболку на лопатках и протискивая себя между крепких рук ещё ближе. В желудок упал электрический ком и колко омыл мышцы живота, заставляя потерять уверенность в собственных конечностях. Руки жадно шарили по спине и затылку в попытке охватить всё, что принадлежало им сейчас, — быстрее и масштабнее. Поцелуи выходили скомканными и рваными и больше походили на неудачные попытки сожрать друг друга и умереть от нехватки воздуха. Джеймс начал сносить Стива куда-то вперёд, не разбирая под отказывающими потяжелевшими ногами вообще ничего; поэтому, когда тот споткнулся о журнальный столик и рухнул задом на диван, Барнс навалился сверху следом, на короткое мгновение оторвавшись от Роджерса в попытке не слишком фатально разместиться на нём. В виски била кровь и оглушительно слышалось хриплое дыхание под ним, мешающееся с влажными кусающимися поцелуями и возвращающимися беспорядочными касаниями. Пальцы Стива забирались под одежду, проминали кожу, оставляя горячие фантомные следы, прослеживали мускулы. У Джеймса от этого сносило крышу и развеивало её остатки по пространству, сузившемуся до ощущения Роджерса под бёдрами, его судорожного пульса, остро бившему в ладони, общего возбуждения и собственного ноющего паха. Роджерс сам скользнул горячими ладонями к заднице и так хорошо сжал, задевая шов штанов между ягодиц, что Джеймса толкнуло на него, и он инстинктивно притёрся стояком к чужому животу. — Нет, — сипло вздохнул Стив, мотнув головой. — Баки. Бак. Пойдём в спальню. Он пытался смотреть осмысленно, говорил, задрав брови, как с ребёнком, но Барнс видел под собой только распухшие голодные губы, не имеющие никакого отношения к обламывавшим его словам. — Пойдём, — бессмысленно выдал Джеймс, вылизывая и покусывая шею, и запер Роджерса в объятьях, цепко схватившись руками за спинку дивана по обе стороны от его головы. Шумно просипев носом в воздух, Стив убрал одну руку, второй вцепляясь в кожу под ягодицей крепче, и поджал ноги, уперевшись в пол. Он явно хотел что-то сказать, но ему не позволили — исследовавшие место за ухом губы прикусили мочку и накрыли растянувшийся в шипении рот. Роджерс дрогнул и в следующую секунду оказался на ногах, удерживая на себе охнувшего от неожиданности Барнса и пробираясь сквозь бросавшуюся под ноги мебель к спальне. Положение было охренительно непривычным, но Джеймсу начинало нравиться. Короткого перемещения было достаточно, чтобы оказаться на спине, прижимая Стива к себе скрещенными на его талии ногами, и чувствовать себя превосходно. Ощущения били через край — Роджерс отвечал потрясающе охотно, вжимая пахом в кровать и высасывая из рта весь чёртов кислород. Джеймс потянулся рукой между их тел, пытаясь оторвать бёдра Стива от своих, чтобы успеть хотя бы подрочить ему, но тот перехватил запястье и вмял его в одеяло над головой Барнса, продолжая однозначно потираться вставшим членом. Марево возбуждения рассекло ознобными мурашками и Джеймс вспомнил про слова. — Мы? Пробуем?.. — Да, — Стив коротко поцеловал его в ямочку на подбородке. — Как… как бы ты хотел? — Веди, — снова поцелуй туда же. — Я не знаю, что делать. — Импровизировать? — Обычно, — он прикусил подбородок и, видимо успокоившись на этом, провёл носом под челюстью, — когда я это делаю, кто-нибудь по другую сторону моего носа умирает. Джеймс прыснул, понимая, что тот имел ввиду далеко не секс, и высвободил руку из пальцев Стива, укладывая её на светлый затылок. — Ты себя переоцениваешь. Хорошо, — Барнс вздохнул, пытаясь успокоиться. — Хорошо, тогда я… — он завертел головой, осматривая возвращающиеся в пространство спальни предметы, пытаясь вспомнить, где хранил смазку и контрацептивы. — Подожди, мне кое-что нужно. Никуда не уходи. Джеймс, неохотно высвободившись из чужих рук, сполз с кровати и с колотящим в кадык пульсом вышел в гостиную, но в дверном проходе его остановил голос Стива: — Мне, наверно, стоит сходить в душ. Справа его лицо из-за уличного освещения казалось бледным, и глаза обманчиво сильнее вдавливались в глазницы, расчерчивая нос и скулы длинными тенями ресниц. И говорил он тихо, безапелляционно уверенно, почти удивляя тем, что он, весь призрачно-нереальный, наполовину тонувший в дыхании Джеймса и прикроватном сумраке, мог ещё думать. Барнс просто кивнул и вышел, оставляя открытой дверь в спальню. Ожидание свербело в груди и кололо ладонь упаковкой презервативов рядом с брошенным флаконом смазки добрые десять минут, прежде чем Роджерс снова появился в поле зрения, обмотанный в полотенце и нагретыми плечами паривший в остывший воздух комнаты. Нетерпение тут же выварилось в смущение и ухнуло вместе с сердцем в желудок, проваливаясь в пах тёплым предвкушением, когда Стив оказался совсем близко и твёрдо шагнул между разведённых ног Джеймса, сидевшего на краю кровати и собственной выдержки. — Уверен? — Барнс поднял руку и положил раскрытой ладонью на дрогнувший под ней низ чужого живота, задевая узел полотенца. — Разберёмся, — выдохнул Стив, наклоняясь, обхватывая лицо Джеймса пальцами и впечатываясь в его приоткрытые губы. Он тяжело навалился сверху, опрокинув на спину и чертовски удачно справившись с расположением собственных коленей, прогибавших матрац где-то в районе ног Барнса. Рот свело, и Джеймс мотнул головой, вырываясь для вздоха и пытаясь прийти в себя от напора. Стив спустился губами на угол челюсти и мышцы шеи, ощутимо бьющие горячей кровью под мокрым языком, проследил поцелуями до ключицы и широко слизал лихорадочно проступившую на коже соль, одновременно вжавшись пахом между бёдер. Барнс стащил через голову футболку, выгнулся навстречу, выбив в ответ сбивчивый полустон, и сильнее схватился за спину с выступающими лопатками. Джеймс плавился и растекался волнами возбуждения по сбившемуся одеялу, пока Роджерс продолжал притираться сквозь полотенце и штаны и ртом опускаться по груди. Он целовал мелко и беспорядочно, как будто разделял голод по возможности касаться, желание быть так близко, что не оставалось бы ничего, что могло отвлечь и разбавить густоту растекающегося жара. Стив давил всем телом, упираясь на локти по обеим сторонам от лица Барнса, и тот видел, как по спине перекатываются мускулы в такт передвижениям проскальзывающего по рёбрам языка, в один момент накрывшего сосок и лизнувшего под грудной мышцей. Джеймса дёрнуло ближе и затопило стоном, тяжело осевшим в пульсирующем паху и повторно отозвавшимся на ласку с левой стороны. Он чувствовал кожей улыбку Роджерса, и, с трудом сдержав вопрос о том, не соскучился ли тот по женской груди, стащил наконец с него полотенце. Стив разочарованно зашипел, прижавшись плотнее к давившим на член штанам, и Барнсу хватило этой заминки и вернувшегося самообладания, чтобы перевернуть их обоих. Под пояс джинсов воровато скользнули руки, сжав наголо ягодицы, тут же мимолётно вернувшись на спину и зарывшись в волосы, и принялись помогать завозившемуся с ширинкой Джеймсу. — Сти-и-ив, — скинув с ног штаны, протянул он и размашисто проехался пахом по стояку, выдыхая в открывшийся в немом стоне рот. — Мне нужно тебя растянуть. Слышишь? — Да, — выдавил он, задрав подбородок и подставляясь под поцелуи в шею, кадык, подчелюстной угол, висок… Загудевший вибраниум руки опустился рядом с лицом Стива, откидывая с вспотевшего лба пряди волос и слегка оттягивая их в попытке привести его в сознание — глаза под тенями и ресницами казались совершенно чёрными и жадными. Джеймс перенёс вес на левое предплечье, оторвал пах от бёдер Роджерса, второй рукой пытаясь отбиться от попыток Стива притянуть себя обратно, и нащупал смазку. Дыхание сбивалось и скатывалось каплями на одеяло с чужой кожи, пальцы подрагивали, размазывая по подушечкам и фалангам лубрикант, прохладой стекавший к костяшкам, и мозг неохотно пытался не захлебнуться в адреналине. Джеймс склонился над лицом Роджерса, боднув его носом, и пытался снова: — Стив, — он дождался, когда глаза напротив сфокусируются на нём, и в тот же момент проиграл — не удержался и накрыл чужие губы своими, крепко вжимаясь в рот. Влажная рука скользнула вниз, обходя член, из головки мазнувший предэякулятом по запястью, прошлась по поджавшейся мошонке и вокруг ануса и остановилась. Роджерс ощутимо напрягся, сжав пальцы на плече Джеймса и кольцо мышц. — Ну, привет, — выдохнул Барнс и подался назад, запрокинув голову и заломив бровь. Подняв остывший взгляд, Стив прерывисто пропустил воздух сквозь сжатые зубы и ослабил хватку на руке, мазнув пальцами выше, по трапеции. Джеймс видел, как тот уговаривал себя, оглаживая уже знакомую обнажённую кожу, впиваясь глазами в заходившийся пульс в набухших венах и распалённую красноту на груди, шее, скулах, будто заново осознавал, чтó именно он делает в чужой постели под возбуждённым мужчиной. Вибраниумная ладонь успокаивающе легла на затылок и чуть растрепала и без того разворошенные в беспорядок пряди. — Можем остановиться на этом и просто самозабвенно подрочить друг другу, — ухмыльнулся Барнс, ловя ответный смешок и отрицательный поворот головы, подкреплённый вслух твёрдым «нет». — Ладно, мистер Я-всё-решил. Постарайся расслабиться. Внутри разливался раскалённый пульс и знобил почти всё тело, там, где собственная кожа уже вплавилась в чужую и жглась, когда холодный воздух разрывал их. Джеймс чертовски старался удержать в себе дрожь, раздирающую кончики пальцев, грудь, бёдра и низ живота, пытался не задохнуться в сбитом дыхании и ровном потоке слов, пока всё не разбилось к дьяволу о правила, которые диктовал Стив. Он притянул Барнса за затылок, впечатав в рот, и смазано закинул на поясницу ногу. Джеймс потерянно застонал в раскрытые губы — грёбанные русские горки, ремни безопасности не помогут. Рука, застывшая у ягодицы и тут же заметавшаяся в поисках флакона, с трудом нащупала смазку, выдавила на пальцы, половину проливая мимо, и снова влажно прошлась по дрожащей коже. Роджерс всё отчаяннее и жёстче вжимался в чужой рот, словно пытался отвлечься от прикосновений к колену, внутренней стороне бедра, сжавшейся мошонке, и порывисто укусил за нижнюю губу, разгоняя мурашки и ток по спине, когда подушечка пальца толкнулась внутрь. И, блядь, нужно было отвлекать, уводить внимание сильнее, целуя и облизывая ключицы и подреберье, оставить светлый затылок в покое и начать оглаживать второй рукой, но Стив смял его в объятье, не давая сменить положение, оторваться… и снова посмотреть в лицо. Джеймс двинул пальцем увереннее, погружая за кольцо мышц по вторую фалангу и удерживая порыв Стива. С чмоканьем он расцепил их рты и двинул бёдрами, прижавшись к животу Барнса истекающим членом и напрочь выбивая ощущение реальности и начатого ритма. Роджерс был горячим, охрененно твёрдым и обжигающим, неподатливым, до сбивчивого шёпота, которым Джеймс спустился к его уху. Под губами заполошно билась артерия и подрагивали липкие пряди волос, но Стив слушал, повернув голову на звук, тычась носом и пытаясь найти говоривший рот. Он жмурился и сводил брови, выгибая шею, когда Барнс, преодолевая сопротивление мышц, входил в него пальцем всё глубже. — Нормально? — Джеймс провёл по вздувшимся мускулам шеи колко пульсирующими губами. — Всё перестало — господи — быть нормальным, когда ты начал сравнивать меня с козой, — выдавил Роджерс, прерываясь через слово от движений Барнса. — Я пытался романтично соблазнить одного придурка. — Получило-а-а-а, — выстонал Стив, сбившись и выгнувшись в пояснице, потому что Джеймс, вынимая палец, надавил на стенку, пройдясь по простате. Роджерс осоловело уставился на него, мелко подрагивая бёдрами. — Что это… Барнс, невнятно прорычав, не в силах больше таращиться на распухшие влажно блестевшие губы, жадно раздувавшиеся ноздри, огромные зрачки и складку между возведённых бровей, увлёк его в поцелуй, отчаянно выдыхая в щёку и проскальзывая языком между зубов. Он хотел, чтобы Стив понял, как сильно его любят и хотят, и что, чёрт побери, тому стоило сейчас заткнуться. Второй и третий пальцы входили тяжелее, и Джеймс едва мог совладать с собой. Он действительно старался, при этом сминая металлическими пальцами одеяло в мелкую складку и не обращая внимание на тянущую боль в паху. Роджерс впивался ему в плечо, нервно съезжая ногтями по коже лопаток, рвано дышал в рот, высоко подвывая, когда Джеймс оглаживал гладкий комок нервов, и сильнее вжимал в себя чужие бёдра и член, бездумно-требовательно давя пяткой на позвоночник. И Барнс был готов взреветь, когда разобрал в его стонах просьбу сделать что-то, просто, чёрт, Баки, хоть что-нибудь, просто сделай это. Воздух, пропитавшийся мускусом и потом, тяжело оседал на сжатые лёгкие, отдававшие хрипом и попытками отказать, сказать, что Стив ещё не готов, что он тоже готов свихнуться от давления, от ожидания, от жара и тесноты вокруг пальцев, но он поддался ему. Он качнулся вперёд, целуя под челюстью, медленно вынимая фалангу за фалангой, отстраняясь. Всё тело затрясло от разницы температур — сразу стало холоднее и нужнее вернуться обратно в крепкий душный захват. Джеймс прошуршал упаковкой и смазал лубрикантом член в раскатанном презервативе, возвращая руки к промежности Стива и оглаживая ладонями. Он старался думать, что делает это специально, что в голове не мечется безостановочное «хочу-хочу-хочу-хочу», что он, сука, контролирует ситуацию; думать, что доказывает Роджерсу его неправоту, вжимаясь головкой в анус и проскальзывая внутрь, с силой сжимаемый напрягшимися мышцами. — Тебе ведь больно, придурок, — прошипел он куда-то в грудь Стива, остановив проникновение и обессиленно рухнув на горячее дрожащее тело. Джеймс успел разглядеть в повороте головы, в сведённых бровях его блядское превозмогающее резь упрямство. — Нет. Бак. Всё в порядке. Продолжай. Он выдыхал слова, спрятав лицо и уперев его в сгиб плеча. Ты не умеешь врать, Стив. Иди нахрен со своими тупыми жертвами. Он, блядь, тоже упрямый. — Прекращай это дерьмо, Роджерс, — Джеймс мотнул головой, уходя от прикосновения Стива, и нещадно впился в кожу под правой грудью, оставляя сильный засос. Чужие пальцы зарылись в его волосы и нежно прошлись по затылку, соскальзывая с кожи в слипшиеся пряди, не успевая за Барнсом, начавшим спускаться поцелуями по рёбрам и твёрдому прессу к паху. Собственный член качнулся и мазнул по одеялу, заставляя сипло выдохнуть над подвздошной костью Стива. Двинув губами по выпирающей косточке вниз, Джеймс поднял взгляд и встретился с глазами Роджерса, пустившими волну выкручивающего тока в пах. Охрененный непривычный вид. — Бак, что ты?.. — Барнс обхватил рукой его ствол и сжал у основания. — Баки, не надо. Боже-е… Было видно только угол нижней челюсти, острый кадык и размах ключиц и плеч, всё остальное пространство поля зрения занимали руки, тянувшиеся к нему, пытавшиеся остановить, но потом, когда горячая соль с гладкой головки легла на язык и рельефом вздувшихся вен на треть вошла в рот, опустились на трапецию Джеймса и тяжело прижались к взмокшей коже. Потряхивало и душило в полустонах обоих, но чёртов Роджерс наконец потерялся в ощущениях совсем. Он был везде — жадными пальцами, сжимающимися бёдрами, пульсацией члена между губами, вибрирующими в горле звуками, дёрганными изгибами тела; он уходил в разнос, едва сдерживаемый таким же поплывшим Джеймсом, и всё же начал впускать в себя. Смазанные пальцы входили всё лучше, медленно растягивали сопротивляющиеся мышцы, давая возможность добавить четвёртый и снова попробовать войти. Больше Стив не смотрел. Он задрал голову, когда Джеймс встал на колени, растёр по презервативу смазку, нежно прошёлся пальцами по внутренней стороне колена, голени, подняв за стопу его ногу, проскользнул под ней, устроив ахилловым сухожилием на плече. Он уткнулся носом в собственную трапецию, когда Барнс поднялся жадными поцелуями по торсу и прикусил мышцу шеи, и растерянно ответил на касание к губам, когда тот начал размеренно-плавно входить в него, замирая и давая привыкнуть к себе. Внутри было всё ещё узко, мягко, влажно от лубриканта и дьявольски горячо, в спину вдавливалась нога и вторая то и дело вжималась в левое плечо. Джеймс не мог перестать шептать и сипеть сквозь зубы, дрожать напряжёнными мускулами, слепо стискивать ягодицы Стива, его бока и предплечья, и медленно позорно умирать от давящего накатывающего удовольствия. Безмерно далёкие звуки соула, громкого сбитого дыхания, шлепков и сбивчиво нарастающего темпа заглушались биением крови в ушах. Жар волнами скатывался в член, до бела накаливаясь в яйцах и сжимаясь в ком возбуждения. Движения бёдер стали механическими, быстро вбивающимися, всё зрение сюрреалистично впилось в висок Стива с покачивающейся в ритм мокрой прядью волос и мелко бившейся под потной кожей веной. Тело начало ломать и в один момент просто вытянуло в оргазм и вывалило по другую сторону дрожью и судорожными добивающими подмахиваниями. Барнса распластало по Стиву и выворачивало тяжёлыми медленными выдохами рядом с ухом, пока живые пальцы, обтянув кольцом чужой член, выдаивали разрядку из Роджерса. Ему нужен был тайм-аут, совсем немного времени, и вместе с тем все те минуты, что у него теперь были рядом с выгибающимся под его руками Стивом, в свинцовом душном воздухе и стонах, бетонными плитами опускающихся на гудящую голову. И всё же у него хватило сил выйти, когда Роджерс приподнял бёдра вслед медленному выскальзыванию. Джеймс готов был расхныкаться тому в лицо за подобные издевательства, но он просто свалился по левое плечо Роджерса, распластавшись по одеялу, и, стащив с себя презерватив и завязанный выбросив куда-то за пределы кровати, обтёр себя краем простыни. Стив тяжело приводил дыхание к покою, всё медленнее вздымая грудь, стирал со лба пот и упрямо-молча хмурился в потолок. Повернув к нему голову, Барнс смотрел, как тот думал, не мешая, не пытаясь влезть в рождение решения, которое теперь пробивалось сквозь покрасневшую кожу лица и стекало горчившими каплями в складку между бровей. По телу разливался холод, мурашками скапливаясь на затылке, волосы мерзко кололи чувствительную кожу — было неуютно. Он лежал и ждал чёртового приговора. Тот обрушился на Джеймса сине-зелёным взглядом, скользнувшим по его лицу, шее, груди, животу, закушенной губой и оборвавшимся в немом вопросе движением руки, потянувшейся к паху. Сердце вытворило под грудиной грёбаный кульбит и снова начало набирать ход. Джеймс согнул в колене ближайшую к Роджерсу ногу, раскрываясь, давая доступ к заинтересованно дёрнувшемуся члену. Просто Стив был недоволен: что-то в их первом разе пошло в достаточной степени не так, чтобы тот решил это исправить. Чтобы, не отводя гипнотизирующего уверенного взгляда, жёстко провести пальцами от головки к основанию, выдавив вздох, напряжение в пресс и острое возбуждение. Чтобы с сучьим каменным лицом перекинуть через Барнса ногу и усесться верхом чуть выше вставшего члена. — Блядь, Стив, — почти инстинктивно Джеймс схватил его за бока и мягко провёл обеими ладонями по рёбрам к груди. — Тебе мало? Мало так же, как и мне? Как было всю эту чёртову неделю? Всю сраную жизнь? — Помоги мне. Джеймс чуть не взвыл. Нельзя просить о подобной помощи с бровями домиком, елозя задницей чуть ли ни вдоль стояка. Будь, пожалуйста, благосклонен, блядь, — здесь пытаются не сойти с ума! Упершись по обе стороны от лица Барнса, Стив приподнял зад, на который тут же скользнули пальцы, со вкусом сжали и развели ягодицы, направляя. Он опустился почти сразу, прошипев сквозь зубы и мотнув растрёпанной головой, заставив Джеймса пробороздить затылком одеяло. Глаза закрывались, закатывались, слезились от интенсивности впечатлений сами, но Джеймс так чертовски не хотел пропускать ни секунды из того, что маячило перед ним. Он хотел, чтобы это выжглось на сетчатке, на каждой алчной клеточке его тела: лезшая в лицо Роджерса чёлка, которую тот поначалу пытался смахнуть и зачесать, отрывая руку от плеча Барнса, и о которой он совершенно перестал думать, когда Джеймс, всё ещё придерживающий его задницу обвёл подушечкой пальца растянутое вокруг члена кольцо мышц и, выходя изменив направление, несколько раз прошёлся головкой по простате. Всего этого было чересчур. Его всего жгло и знобило напряжением, пах простреливало электричеством, било по мозгам и нещадно разваливало. Со Стивом было не лучше — он расслабился окончательно, найдя темп в горячих ладонях, и перестал контролировать силу. Его пальцы вжимались в мышцы, грубо проходились по коже, он пытался найти опору, ухватиться за руки Джеймса, за его бока, живот и грудь, за голову, за спинку кровати. И Джеймсу пришлось собрать себя с одеяла, сесть и удержать его, перехватывая ладони, переплетая пальцы и ловя плечом обрушившийся влажный лоб. Стива потряхивало и порывисто пригибало к Барнсу, слышавшему только его беспрерывное дыхание-стоны, разбавленное совершенно невменяемым «Ба-аки», не замечающему из-за собственного котла ощущений в черепе и ворохе кишок, как мокро тёрся о его пресс истекающий член Стива, как тот кончая впился зубами в трапецию и одуряюще-больно сжался внутри. В ушах фантомным эхом гудел чей-то — Джеймс не был уверен, чей именно — протяжный скулёж, трапециевидный мускул пульсирующе жгло и бёдра придавливало к матрацу обмякшим весом. — Худший секс в моей жизни, — прошептал Барнс, прислоняясь своим к лбу Стива. — Врёшь, — щёку обожгло горячим дыханием Роджерса, и Джеймс, усмехаясь, втянул тяжёлый, пропитанный их запахом воздух. — Самым паскудным образом. Тихая усмешка осела счастливым теплом на рёбрах и потянула вниз сытым умилением. Процесс не был отличным или лучшим, физиология получала своё и уходила на задворки, оставляя химию, которая войсками окситоцинов истребляла весь предыдущий опыт и выжигала мысли, оставляя умиротворяющую пустоту; и, чёрт, это было самым честным, что Барнс когда-либо делал, до каждого грёбанного стона, до желания начать эту ночь заново. И позже, смывая с себя в душе сперму и пот, он снова признавал, что не сможет вымыть из себя этого тупицу, не стерев мочалкой в ничто голову и грудь. Роджерс въелся до костного мозга — что ж, пожалуй, это единственное, что Джеймс не сможет пережить, как переживал сотни людей, месяцев и самого себя.