Герои должны уходить умирая

I'm heading for the last roundup There'll be Buffalo Bill with his long snow-white hair There'll be old Kit Carson and Custer waiting there A-riding in the last roundup

Семи минут было не так много. Их едва хватало, чтобы от дома дойти до Манхэттенского моста, чтобы сварить вкрутую яйцо и сделать набросок человека. Их совсем не хватало, чтобы перевезти через реку Аллегейни на угнанной легковой машине по загруженным дорогам Питтсбурга до больницы Аллеени человека с артериальным кровотечением живым. Здесь, как и в Нью-Йорке, много мостов. И, может, Стив бы заметил, как причудливо переплетаются под колёсами тени от желтых балок одного из них, или как тонет слева в дыму и гари Ветеранс, одолеваемый мухами-вертолётами, вопящими красными пожарными машинами и белыми каретами скорой помощи, или какой всё-таки город был зелёный и низкий. Но периферия смылась в пятна, слилась в беспрерывные грязные линии, пока поле зрения глотало пролетающие мимо машины, дорожные столбы, кирпичные дома, низкие вывески кафе; глотало и выплёвывало куда-то в тёмные углы памяти, куда не доставало затихающее биение паники. Мозг оправлялся от шока, запускал работу, снова швырял нервные импульсы между клетками, заставлял существовать дальше. Роджерс выкашлял смешок и едва дрогнул пальцами затёкшей правой руки. Это происходило снова. Мир выгорал в картон, только на этот раз цветов было больше, хотя они такими же фанерными декорациями впечатывались под веки, как и тогда. Белое, чёрное и синие. Снег, горы и куртка. А здесь ещё эта радостная пластиковая зелень и до тошноты очаровательные жёлтые улочки, и всё то же белое, чёрное, синее. Дорожная разметка, слипшиеся пряди волос и указатель больницы. На гражданскую ответственность, мораль не осталось сил — Стив подрезал очередную легковушку, вырулил к главному входу, перекрыв проезд, и, не глуша двигатель, рванул наружу дверь. Слишком быстро на руки легла тяжесть и потянула к земле, хотя он сопротивлялся, аккуратно придерживая в сгибе локтя голову, проносил через пороги и двери вперёд, старался не смотреть вниз. Сейчас он чувствовал только вес, обмякло неравномерно давящий на напряжённые мышцы, и ни в чём вокруг не было смысла. Всё было, существовало номинально, но это не затрагивало мозг, не касалось восприятия — просто приёмная, просто ряды стульев, просто ожидающие своей очереди люди, медленно, слишком медленно поднимающая незаинтересованный взгляд девушка… — Реанимация! Он кричал, пытаясь заглушить в поднявшийся в ушах гул и визг падающих снарядов, сквозь прохладу кондиционеров и запаха больницы стали пробиваться мерзлота, омерзительная смесь пота, развороченных внутренностей и страха; — Стив проваливался в войну. …Сбивчивое паникующее движение руки, попытки успокоить и развернуть куда-то прочь, коридоры, мелькающие над головой лампы, качающиеся двери и лестничные пролёты, минуты, очень длинные мгновения беспомощности, тупые не помогающие ассистенты с бессмысленными истеричными требованиями остановиться… — Мне нужна помощь! Роджерс не знал, зачем кричал, — на самом деле он был спокоен, просто выступление задержалось. Декорации были хороши: целый город — картонный и акриловый. Манекен на руках напоминал человека, которого он очень любил и определённо где-то оставил, который сейчас ждёт его и к которому нужно было немедленно возвращаться. Если бы не всё это дорогое представление вокруг. Манекен занимал больше всего. Надо было бы как-то выловить художника по костюму и реквизиту и пожать мастеру руку. Очень походило на живой труп, на один из тех, что он таскал с подрывавшихся полей, лесов и городов когда-то, что сотнями лежали в госпиталях на железных койках и холодном брезенте, стонали, бредили, совсем не мужественно плакали, мочились под себя и умирали. Очень было похоже. К горлу подступала тошнота в ожидании следующей реплики. …Растерянная и разозлённая женщина, накидывающая голубой халат, расталкивающая людей и двери операционной, огромная лампа, белая койка и серо-чёрное тело на ней, ножницы, разрезавшие ворот формы и вопросы. Целый ворох, брошенный прямо в лицо вместе с острым внимательным взглядом, а Роджерс забыл свои слова. Он посмотрел на левое предплечье и, не обнаружив щита с подсказкой, сухо выдавил про два выстрела и примерное время… чего? того, как замерли глаза на нём, или последнего движения губ, или отсутствия пульса под подушечками пальцев? Ему не дали возможности подумать, начали отталкивать локтями от койки, когда в операционную вбежали шапочки, маски и перчатки, когда появились блестящие трубки и инструменты, оттеснили к дверям. — Группа крови? Какая у него группа крови, вы знаете? Ему нужно переливание. Тело перекрывали, едва было видно бледные шею и скулу, затянутые в тактическую одежду конечности. Он знал — вторая строчка, маленькая буква у самого края жетона. Он не знал, зачем кровь телу, как и силиконовая маска, методично вдавливающие в кушетку руки и маленькие утюжки на груди. — Возьмите мою. — Мне нужно знать группу крови и резус-фактор! Однотонный писк приборов нервировал, разгонял сердце, заставлял искать глазами нечто важное под каждой медицинской повязкой, в углах помещения, лучах лампы, точно где-то под синеватой кожей и угольными ресницами.  — Джеймс Бьюкенен Барнс — вторая положительная, Стивен Грант Роджерс — первая положительная. Возьмите мою. Мгновение, которое хирург провела, с опаской вглядываясь в лицо Роджерса, ухало набатом по черепу, гулко отражая собственный холодный рычащий голос; он звучал эхом, пока вокруг суетились люди, устраивая рядом со столом, поблёскивая иглами, трубками, растворами, задавая вопросы и выкрикивая имена предметов; он слышал его, пока смотрел на профиль под прозрачным силиконом, провалившиеся в глазницы веки, осунувшиеся щёки, пока во лбу всё громче отстукивало: «возьмите мою, возьмите м…еня, меня вместо него».

***

Стена под затылком и ладонями была холодной, горели грудь и сгиб локтя под широким пластырем. Мимо ещё бегали фельдшеры и ассистенты, хлопали дверями, косились на него; кто-то успел с жалостью предложить воды — он не ответил, просто в какой-то момент начал сползать по стене в сепию, жжёную умбру и грязные белила, в мятые рваные горы без горизонта, уродливые лица, всего Гойю сразу, пока устойчивый пол не впился и не заземлил. Руки дрожали, мелко подёргивались запястья, белели жёстко обхватившие колени пальцы, начало давить на шею, на позвонки, пригибая вниз, сдирая с черепа. Роджерс даже не сразу заметил, что к подбородку безостановочно полило — крупно, щекотно и горячо. Так уже было в тридцать шестом, когда умерла мать. Такая же маленькая клетка из кольца рук и двух перекладин ног для собственного огромного горя, выворачивающего рёбра через спину скандинавским орлом и засаливавшего стекающие белки глаз едкими дорожками. — Эй, мужик, — бархатом опустились на плечи голос и широкая ладонь. Стив прищурившись поднял голову. Над ним стоял Сэм, хмуря на беспокойном лице брови и широко раздувая ноздри. Роджерс хотел спросить, где Баки, перевёл взгляд за пыльное плечо в красно-серебряной броне, оглядел коридор и почти открыл рот. И осознание накатило тоннами на макушку, вбивая до тошноты в гортань лёгкие, желудок, печень. — Кэп, — плечо сжали и ощутимо тряхнули. — Хэй, Стив. Он жив. Стив, слышишь? Баки жив. — Стабильно тяжёлое. Голос был хриплый и слабый и повторял то, что слышал Роджерс и что до сих пор не мог полностью принять, как и всё, что происходило вокруг. Здесь всё ещё рвались нити неосознанного и понимание брезжило через пальцы предчувствием: он всё ещё может очнуться от этого бреда, но это «где и когда угодно» пугало до холода вдоль позвоночника. Где угодно. В сбитой, пропитанной потом очередной болезни кровати в сороковых, в каком-нибудь госпитале после падения «Валькирии», в апартаментах на современной базе Мстителей, в постели Баки. — Ну… да, — Уилсон обернулся на дверь операционной и опустился на корточки, наклонив голову и заглядывая в глаза, словно готовился говорить с ребёнком. На лоб всё ещё давило. — Его сейчас перевезут в больничное отделение Щ.И.Т.а. Он выкарабкается. Стив смотрел в пол, следил глазами за трещинами и царапками от тысячи каталок и ботинок. — Он был мёртв семнадцать минут. Тяжело вздохнув, Сэм повёл головой, молча уставился на что-то впереди и через несколько мгновений, убеждённо подняв брови, усмехнулся: — Это же Джеймс долбанный Барнс. Он ещё всех нас в лобики поцелует и землёй присыплет, — и, хлопнув по плечу, добавил: — Давай, приятель, пойдём.

***

За пару дней всё успело стать не таким паршивым. Баки перевезли в нью-йоркское отделение при «Лабиринте», позволив Стиву всё время находиться рядом. Разобравшись с ранением на ноге, на него больше почти не обращали внимание, и он был благодарен — главное, что не гнали. Роджерс старался не мешаться под ногами врачей, молча мерил шагами коридоры и палату, в которой после появления там Барнса материализовались удобный стул, плед с подушкой и небольшой столик. Пару раз пустили Сэма, тщетно пытавшегося отправить Стива домой и с трудом уговорившего его воспользоваться местным душем. Все неполные двое с половиной суток мозг изощрённо развлекал себя тем, что выбрасывал из потока почти бессвязных мыслей в бесчувственное оцепенение. Роджерс почти не вставал, сидел на стуле прослеживая излом рисунка на больничном одеяле в складках и изгибах. Иногда поддавался скучной стереокартинке из редких ромбиков на ткани и утыкался в неё носом, хотя зашифрованного трёхмерного изображения не было, — он всё равно смотрел до сухого раздражения в глазах и сводил мышцы слишком сильно сжатой челюстью. Мелкий тремор не проходил, прятался в обездвиженных ладонях, выплёскивал из картонных стаканов капли кофе и воды и ясно давал понять, насколько сильно Роджерса сбило с ног. Теперь он и сам не понимал, когда забыл закрыть окно и впустил в их август альпийскую метель, которая снова безостановочно сыпала ледяной крошкой в лицо и глушила звавший его знакомый голос. Стив очнулся от движения под потяжелевшей головой и опустившейся в волосы холодной ладони, и тут же дёрнулся, спугнув её и жадно впившись в открытые живые глаза напротив. — Баки… — прохрипело на автомате под грудиной. Столько маленьких движений: на истощившимся потеплевшем лице, под ушами на не закрытой перевязью шее, над ключицами и в треугольничке выреза больничной рубашки. Барнс сразу же попытался ответить, глупо кольнуть, рассеять тишину давящей на мозги палаты, но только высипел первый звук и поморщился, машинально дёрнув рукой под подбородок. Сразу же подобравшись, Роджерс проглотил подступившую к горлу вину, и, инстинктивно нашарив на одеяле руку Баки, сжал её. — Лучше пока не говорить, — Стив нахмурился и выцвел интонациями. — Тебе прострелили артерию, повредили мышцы, гортань и голосовые связки. А здесь выдали планшет с голосовым выводом, но я попросил бумагу и ручку для твоей древней задницы, — он перегнулся к столику, сгрёб письменные принадлежности и перенёс их на койку почти без потерь — в последний момент запястье прошило дрожью, и верхние листы просыпались на пол. Стив сжал кулак и зубы, уставился на одеяло. — Прости. Шепот зачастил это слово, когда всё тело перетряхнуло, и продолжал колотить им по узорной ткани, когда Баки подтащил на себя и устроил полулежать на его солнечном сплетении. Позже Барнс выгреб из-под Роджерса смявшийся лист и ручку, расправил на бедре, криво вывел: «Выглядишь, как пожёванный патриотичный кексик от Деннис». Стив усмехнулся, вернув лицо в складки одеяла. Одежду принёс Сэм из апартаментов на базе, из того, что оставалось в шкафу — им же и подаренная безразмерная футболка со статуей Америки на фоне флага и порядком протёртые старые штаны. — Да, я знаю, — голос не слушался, сбивался на хрип, пока пальцы прижимали к щеке нагревающийся вибраниум. — Ты тоже паршиво выглядишь. Казалось, прижми ещё чуть сильнее — и можно будет вплавить в себя, забрать и спрятать под череп и рёбра и никогда никому не показывать. К прохладе добавилось тёплое скольжение по скуле, за ухо и на затылок, потянувшее вперёд, остановившее только на чужом виске и оставившее пришвартованное, привязанное булинем успокоившееся желание остаться так, уткнувшись лбом в лоб, пока соль и йод не останутся на канатах коркой и не сделают их неразрываемыми. Стив слушал дыхание, сипевшее, тяжёлое, оседавшее на коже и спутавшихся волосах, смотрел, как мелко трепыхалась больничная рубаха на груди и животе над мерно отстукивающим пульсом, и с накатывавшей тоской понимал, что всё это теперь ему будет необходимо, как ежеминутное напоминание о том, что Баки живой. Он был здесь, держал голову Роджерса в своих руках, короткими ногтями чуть царапая кожу, наверняка дрожал опущенными ресницами, уголками рта, к которому опустился своими губами Стив. Замерев, Барнс коротко ответил на поцелуй, стёкший на его щеки и подбородок, и, улыбнувшись, подсунул второй листок. «Как раз хотел спросить, не приснился ли мне секс с тобой пару дней назад. Видимо, нет. Честно, больше всего переживал именно об этом. Проблемы с памятью, знаешь». Стив знал, знали врачи, занимавшиеся восстановлением погибших во время клинической смерти клеток мозга, знали Сэм и Ванда, говорившие и для себя тоже, что Барнс так или иначе восстановит всё, что было изломанно до праха. И с той же степенью уверенности знал, что Баки следом всё равно спросит про операцию в Питтсбурге. Итоги не были плачевными: кейс перевезли в лабораторию, «Золотой треугольник» латали, сносили венки к тому, что осталось от моста и рухнувшего здания; и хотя они потеряли в завалах двенадцать человек и отправили в госпитали несколько десятков, день окрестили трагедией, а происшествие из уст правительства и Щ.И.Т.а — терактом. Ясность пыталась внести команда, среди которой особенно доставалось Роуди и Сэму, выходившим на контакт с верхушкой их организации в озлобленном конкретном лице, теперь дозванивающегося до Роджерса с планшета в руках Ванды, пришедшей в отделение сразу после сообщения о том, что Баки очнулся. — Тебя Шервуд, — тихо поздоровавшись, она виновато протянула устройство в руки и опустилась на стул около койки. Стив ушёл подальше от палаты, устроив планшет на полу, принял вызов и в ответ на кислое приветствие Ллойда скрестил на груди руки. Выслушивать дерьмо от него не было никакого желания, слова, обрушившиеся раздражённым потоком, по большей части летели мимо измождённого сознания и пощёчиной ударили только на словах о контракте. — Ничего личного, Капитан, но договором за вами закреплен определённый круг обязанностей, пренебрегать которыми в угоду личных эмоциональных потребностей вы не имеете права. На деле же оказалось, что вы не имеете совести и чувства ответственности, за что я могу очень хорошо отыметь вас, — голограмма поправила запонку в манжете, тряхнула рукой, мельком глянув на часы и, заложив обе за спину и задрав подбородок, продолжила: — Хочу напомнить, что юридически вы и мистер Барнс, к которому вы выказываете столь непомерную лояльность, не являетесь друг для друга никем, превосходящим статус членов команды… — Вы прекрасно знаете, кем мы приходимся друг другу, — не удержавшись, прорычал Роджерс, выкипавший утомлённой агрессией в желчь. — Ваша оценка по истории должна была быть выше удовлетворительной. — …И на каких основаниях, — проигнорировав его, продолжил Шервуд, — вы находились в момент проведения вами же организованной операции в реанимации Питтсбургской больницы, хотя не являлись больным, — он картинно развёл в стороны тонкие руки, — и до сих пор находитесь в палате пострадавшего, я не имею ни малейшего понятия. — На правах единственной оставшейся семьи, — пальцы зацепились за пояс штанов поверх футболки, удерживая порыв. — Не думаю, что мистер Барнс при всех его сложившихся возможностях озаботился вашим усыновлением… — Есть другие способы создания семьи, против которых ни армия, ни правительство больше ничего не имеют против. Шервуд заломил бровь и как будто впервые оглядел Роджерса с головы до ног, но удивление быстро сползло застаревшей чешуйчатой кожей и обновило эмоцию на вечное снисхождение. — Не сомневаюсь. Только в вашем положении с отношением к служебным романам в нашей организации и тонкостями принятия общественности подобных явлений я бы не рассчитывал на «долго и счастливо», Капитан, — мелко дрогнувший рот продолжал плевать слова, но Стив устал их слушать. Он глубоко вздохнул и шагнул вперёд на распинавшегося перед ним мужчину в дорогом костюме. — Я жду отчёта о ваших действиях. Я жду детального рассказа о вашей очередной самовольной вылазке, которая обошлась нам срывом слежки, дырой в бюджете и потерями среди гражданских. Я жду от вас ответственности и выполнения долга перед страной, Капитан. В противном случае… Экран треснул под кроссовком и проглотил слова, ощетинившиеся тонкие черты, мерцающий электронный голубой до стрелки выглаженный пиджак. Стив остановился у двери палаты, прерывисто растёр окоченевшее лицо руками и вошёл. Баки, кинув на него понимающий взгляд, сочувствующе поджал губы. Наверно, он всё слышал. Ванда ушла спустя четверть часа, унеся с собой обломки планшета и иллюзию спокойствия, которой заглушала последние слова Шервуда. Это было его второе предупреждение. После первого за Баки началась охота. После первого им навязали Дэвиса. Мальчика, который был в Сахаре, в кабинете Ллойда, на Корсике, во Франции и Швейцарии, в Питтсбурге, чистого, перепроверенного мальчика, о ком-то волновавшемся при перехвате кейса, бывшего при перевозке кейса, всегда, когда появлялся снайпер. Где был последний паззл? Чёртов последний кусочек? Стив вскочил со стула, жадно глянул на закрытые веки Баки и вздымающуюся в дыхании грудь, с телефоном вышел в коридор. Почему они решили, что в больнице лежит тётка Эдварда? Уилсон взял трубку на третьем гудке. — Сэм, ты можешь что-нибудь узнать о брате Эдварда Дэвиса? В документах, что мы тогда достали с Баки из Вашингтона, о нём ничего нет, — он развернулся и ладонью накрыл раздражённые глаза. — Но Эдвард содержит кого-то в реабилитационной больнице МедСтар в Вашингтоне. Подключи Клинта. Поищите кого-нибудь с его фамилией, преимущественно мужчину чуть старше самого Дэвиса. И мне нужно знать, от чего и чем его лечили. — Э-эм, ладно, — потерянно отозвался из динамика Уилсон. — Без вопросов, Кэп. У вас там всё нормально? — Да. Пока да, — Роджерс вздохнул и лизнул взглядом дверь их палаты. — Спасибо, Сэм. За гудками завершённого разговора давил гул в голове, саднивший виски от контраста усталости и адреналина раскладывающейся картины. Это промедление, этот пропуск стоил слишком многого, и теперь слепо надеяться на то, что Шервуд просто здравомыслящий мудак, что «Лабиринт» действительно способен задержать охотника, что Дэвис в своём списке героев не умолчал о Френке и Джесси Джеймс, — надеяться было бестолково глупо. Стив посмотрел на мелко подрагивающий в пальцах телефон — что ж, он хотя бы продолжил тянуть выбившуюся из рукава нитку — и зашагал обратно к палате. Когда ручка на двери перед ним отразила выгоревший в красную аварийку свет и дрогнули трещинами пол и стены, Роджерс послал надежды нахрен и рванул к Баки. Тот уже выползал из-под одеяла, держась вибраниумом за стену и живой рукой пытаясь выдрать из тела трубки. Второй взрыв пришёлся на его движение вперёд — Стива отнесло ударной волной на угол койки, своротив ту к стене и выбив из Роджерса сознание.

***

Солдат зажмурился от знакомого бившего по зрачкам яркого света ламп и постороннего тяжёлого запаха гари. От ощущения проводов, тянувшихся к вене на сгибе живой руки, свободной медицинской одежды вместо тактической формы тряхнуло в озноб и сбило с процедуры оценки ситуации. Распахнутые глаза носились по помещению, отмечая отсутствие хирургов и другого медперсонала, проломленные дверь и стену, тянувшийся по потолку чёрными щупальцами смог и растянувшуюся на полу фигуру. Затылок и разлёт плеч утверждали, что командования нет, — Агент, выдрав провода, осев рядом с объектом и развернув к себе лицо, понял, что директива всё ещё была. Неправильная, контрпродуктивная, бессознательная главная директива со стекающей по лбу дорожкой тёмной крови. Цель защитить казалась почти вшитой в подкорку, почти такой же, как анализ, как выбор техники боя, как необходимость подчиняться. Ощупав место кровотечения, Солдат приложил к нему холодную вибраниумную руку, отметая за недоступностью профессиональную диагностику, постановку диагноза и назначение компетентного лечения, с неизвестно откуда взявшимся трудом отрывая взгляд от светлых волос и переводя его на потерявшую целостность и прямые функции дверь и стены. Окно отсутствовало, что в разы затрудняло освоение территории и поиск безопасных путей отхода. Агент рванул на ноги, проигнорировав приступ сильнейшего головокружения, общей слабости и сильной рези в шее, и выглянул в коридор. В мигающем свете аварийных ламп и указателей выхода было видно развороченные куски несущих стен и других помещений, четыре частично заваленных трупа и одну уцелевшую сторону коридора с предполагаемым выходом к лестнице. Нужно было уходить. Тело слушалось плохо, плохо ощущалось, ватные конечности гудели, голова пульсировала — это не было важным, в авторитет лезла начавшая подниматься с пола директива и шаркнувшие из коридора шаги. Объект защиты шумел, шарил по осколкам ладонью, пальцами зарывался в липкие волосы. Агенту не нравилась работа организма, сбоившего беспричинно, выгружавшая в сердце сбивающие в страх токи крови, и при этом не дававшая достаточно адреналина, чтобы перестать ощущать себя изломанным до непригодности. Он метнулся к директиве, тяжело рванул его на ноги, фиксируя голову, и прижал к держащейся лучше их двоих стене, из-за которой скверно, но всё же осматривался коридор. Объект защиты всё ещё опасно шумел: громко дышал, шуршал кроссовками по бетону, елозил затылком по опоре в попытке высунуть голову и тоже осмотреться, неразборчиво произносил команды. Хотя то, что удавалось разобрать и идентифицировать как «Баки» странно отзывалось чем-то посторонним и господствующим и совершенно вымерзло до тошноты, когда на скулу легла горячая ладонь и вывернула голову прямо на сине-зелёные глаза. Стив. Напротив точно был Стив, вот в самой глубине складки между бровей. Глупый орган совершенно отказывался правильно качать кровь и только проваливался в желудок и колотил о грудину. Директива была недовольна, хмурилась на Солдата, точно знала, что он не работает так, как от него ждут. Очередное «Баки», наверно, было новым кодом, который он ещё не успел освоить. Нужно было сказать об этом, доложить, что неисправность есть, большая, рвущая рёбра и застревавшая в гортани, но голос не шёл, скрёб горло, лопал что-то под кожей шеи. Он мог спросить, откуда-то знал, что мог, имел право знать от него, Стива-напротив, что с ним делали. Агент потянулся пальцами к тугой повязке под подбородком, не отводя взгляд, уставился на директиву. Эксперимент? Улучшение? Наказание? Объект странно дёрнул бровями, опустил блестящие слишком сильно увлажнившиеся глаза, проговорил — быстро и тихо — что это лечение ранения, полученного на миссии, что это забота; и всё ещё не отпускает скулу. Под рёбрами потеплело и собственное лицо непроизвольно натянуло кожу вокруг рта, неуверенно и несильно, совсем не так, как делало прежде скалившееся командование. Дрогнул только уголок рта. Шаг по коридору ближе отшаркивал с пути камень. Нужно вернуться к цели, к защите. Фигуру высветило красным, и выглянувший Агент запомнил неизвестное безэмоциональное лицо с острыми чертами под указателем выхода, движение пальца на снимаемом с предохранителя небольшом пистолете. Тело подобралось на автомате, впитало окружение, начало действовать: Солдат задвинул директиву за стену и кинулся в атаку. За мельканием света и взывающем аварийном сигнале выстрелы были почти не заметны, но они сразу обрушились сбивающей точностью, взрыли под голыми стопами плитку, оцарапали бедро и бока и ужалили в плечо, едва не задев вену. Организм реагировал, но плохо, опасно медленно воротил конечностями и всё равно бросал вперёд на угрозу. К полу загребла рука и выбросила в ответ обломок. На отвлечение, на проверку реакции. Противник увернулся, выстрелы запнулись о звук смены магазина и тут же захлопали снова. Но этого хватило, чтобы подобраться ближе, успеть увернуться от двух попаданий в голову, оттолкнуть вторую руку от повреждённой шеи и почувствовать, как ствол упирается в лёгкое. Мгновенное осознание отличной подготовки угрозы сщёлкнулось на ухмыляющееся торжество — огнестрельное хорошо в бесконтактном, а самоуверенность и, по всей видимости, не слишком большой боевой опыт всегда опускают планку. Пока вибраниум опускался сверху на пистолет, живая рука нырнула под оружие, вцепилась в запястье и отвела опустевшую ладонь в сторону, выгнув руку в запястье и с неожиданным трудом увлекая всё тело следом. Противник был сильнее, чем выглядел, и, оставив в магазине по подсчётам два патрона, от выстрела в лицо увернулся, перекатившись со спины на бок и поменявшись местами с Агентом. Последний теперь стоял спиной к выходу, зажав угрозу между собой и выбегающим из палаты директивой. Ну и нахрена вся эта спасательная операция?! Появление Стива и громкое «Дэвис!» отвлекло обоих. Солдат огнём только прошил дёрнувшееся в защите предплечье и царапнул висок, но противник пропустил пинок в подколенные ямки и рухнул на плитку, тут же прилетев лицом о выброшенное вперёд колено Агента, сразу же вцепился в голеностоп ударяющей ноги, рванул на себя и вниз, выбивая из равновесия, и с разворота ударил снизу вверх в живот директиве. Тот согнулся, скривив лицо, и ответил апперкотом куда-то в ключицу, отбрасывая назад. Солдат перебросил в живую руку мешавший сейчас пистолет и встретил качнувшегося противника ударом по рёбрам, выбивая первый тихий вскрик и криво всаживая в выгнувшийся бок пулю. Та глухо ухнула в бронежилет и едва ли задела тело, в отличие от догнавшего его затылок кулака директивы. Угрозу отбросило к стене и повело, но он всё ещё оставался на ногах. Где-то справа лопнула проводка, рассыпав по полу искры и отразившись от металлической дуги поверх костяшек угрозы. Против тэкко у Агента всё ещё была пуля и желающая самоубиться главная директива, не оставляющий противнику времени на передышку и следом за ударом ногой Солдата по крепкому голеностопу врезавший тому с полу-разворота под дых. Но тот успел перехватить ударившую руку, дёрнуть на себя и молниеносно впечатать в нос кастет, одновременно отпинывая Агента. Темнота и мигнувшее красное освещение выкрасили лицо Стива в чёрную гримасу боли, вслед которой внутри вскипела такая же чёрная кровь, что брызнула из и без того кривоватого носа. И всё же последующий хук слева директива блокировал, замахнувшись для ответного удара и выиграв мгновение для Солдата. Стрелять было опасно, пока противник мельтешил перед объектом защиты, но рукоять ствола ладно пришлась по открытому виску и должна была свалить на пол — угроза только криво качнулся, простонав, и вытаращил глаза. Загнанное тяжёлое дыхание опускалось сверху звуков ударов, которые теперь посыпались от Солдата и его главной директивы почти не переставая. Методичные с болезненными оттяжками, они слились в отработанный механизм по неумолимому выматыванию и уничтожению противника. И в очередной попытке защититься тот снова выкинул назад ногу, которую Агент перехватил под коленом, рванул назад, второй раз огрев рукоятью уже по скуле, и, сбив на плитку, тут же прицеливаясь. Последняя пуля прострелила защищающее лицо запястье и щёку, заставив взвыть и рвануться в последнем усилии: угроза схватилась за опорную ногу Стива, придавив локтем кроссовок к полу и пробив до хруста шипами на кастете берцовую кость под коленной чашечкой. Этот звук и сдавленный вздох выжгли под черепом все предохранители, весь порядок действий по защите вскипел в непреодолимое желание убить как можно больнее. Солдат только теперь пожалел об отсутствии привычных тяжелых ботинок — пришлось брать небольшой разгон, чтобы с разворота всем весом рухнуть стопами на поясницу противника. Позвоночник и нижние рёбра не выдержали, заиграли почти мелодично, — аккомпанемент сильному взвывшему голосу. Не понравился только последний аккорд. Боёк ударил по капсюлю, шумом заглушив сиплые «мы грёбанный Океан» и пародию на смешок. Солдат кинулся к директиве и, вздёрнув того и навалив на себя, потащил мимо тела к выходу. Он знал, что уйти они не успеют, заденет всё равно. Заряд Агент не узнавал — корпус был намертво зажат в пальцах. Но попытаться укрыть, выставить объект вперёд закрыв его спину и продолжать толкать к уцелевшей двери он мог. И почти провернул это, когда Стив схватил его за плечи и, под грохнувший хлопок поменяв местами, рухнул сверху, придавив к полу, удушливо обхватив руками голову Агента. Тут же окатило взрывной волной. Не ясно было, сколько прошло времени, но жар продолжал лизать икры и лопатки, коптил лёгкие вместе с остро оседавшей на слизистой пылью. Снова вернулись слабость и боль, пульсирующее в голове давление. В ушах слабо пищало, а под свинцовыми веками щипало так, словно те выжгло напрочь. Солдат провалился. С миссией, где главной целью был Стив, он снова провалился. У него не было полной информации о предыдущих заданиях, но Агент точно знал, что проваливал их, когда одной из переменных становился этот объект защиты. После пустого глотка в нос влез запах палёного мяса. Глаза открывать не хотелось. Он знал, что увидит. Его самого только обожгло, кожу и мышцы нарывало, но не так сильно, не так, как адски болит горящая плоть, гонящая адреналином наружу крик, которого не было сейчас. Потому что Стив лежал совсем рядом на боку, неестественно подогнув под себя правую руку и не реагируя на отсветы пламени на лице, вылизывающего обугленную футболку. Мозг прошило, тонкими иглами впаиваясь в каждую клетку и грубо прошивая связями, оставляя волоски шерсти, раскручивающиеся в нити, в шитьё, гобелены с пошлыми, прозаическими картинами, простыми сюжетами и архетипичными героями. Заныл затылок, раздираемый их количеством, жестко заполняемый всем, что могло влезть, что накопилось за десятилетия, и, забитый до скальпа, стал тоской и болью стекать под грудину. Джеймсу хотелось взвыть, крикнуть, чтоб к херам спугнуть весь этот пиздец. Он не хотел смотреть на закрытые веки и расслабленные мышцы, не хотел чувствовать эту настойчивую вонь, не хотел тянуться вибраниумом к обгоревшим пальцам, не хотел, чтобы Стив уходил без него. Периферия дёрнулась чёрными абрисами тяжёлых ботинок и полами длинного плаща и заволокла зрение тьмой.

***

Вода каплями стекала на полотенца, выбеливающие трупный серо-желтый цвет кожи, и тонко пахла в воздухе чем-то кисло-химическим. Тело окоченело и казалось пластмассовым под дрожащей рукой, слишком сильно сжимающей намоченную тряпку и стирающую ей чёрно-бурую высохшую корку. Дышалось неимоверно тяжело, запахи — сладковатый крови и тяжёлый, душный трупа — забивал ноздри и глотку, ударял в голову. Задник ботинка в сотый раз нащупал лакированную деревянную ножку, но в череп долбила мысль, что он не закончит это сегодня, если снова рухнет на стул — быстро подняться он не сможет, будет выть в сгиб локтя и таращиться на искорёженное спазмом лицо. Пришлось продолжать окунать тряпку в грязно-розовую воду, выжимать, проводить по нагому мёртвому торсу. Эдвард закончил через пару часов — не смог остановиться, когда просто стёр с кожи кровь. Думал сначала, что его обязательно выворотит, а потом пытался вымыть из тела трупную бледность — руки, ноги, щёки, живот не растирались, не краснели, оставались мертвенно-жёлтым с бледно-фиолетовыми отметинами ушибов и рваными ранами от осколков. Он закончил, переложив тело на белое жёсткое покрывало и завернув в него. Теперь в потолок скалилось только обожжённое лицо. До отъезда оставалось ещё около часа. За ним должны были приехать. За ним никогда в жизни не приезжала личная машина, чтобы отвезти на личный самолёт. У него не хватило сил, чтобы задуматься: лучше бы это всё было при других обстоятельствах — он встал перед включенным телевизором, заглушавшим долбившую по ушам тишину невнятным рассказом диктора о цивилизациях древнего мира, и начал переключать каналы. С новостных посыпались перебиваемые разными голосами события минувших суток: трагедия Штатов. Громкие заявления, теории, интервью, слитые в сеть «сенсационные» фотографии разбитых горем оставшихся Мстителей. Смерть Капитана Америки затмила теракт в Питтсбурге. О Солдате говорили мало, выбелили в Волка и тихо попрощались. Беспрерывно крутили единственное воззвание приемника щита. Вышло грандиозно и трогательно, взяло за живое: сняли в конференц-зале «Лабиринта», Уилсон выглядел плохо, смотрел перед собой, начал читать с карточек, а потом выругался, уронил заготовки и задвинул про дружбу — слезу бы выдавило, если б они ещё остались. На девятом «лучшие люди, которых я знал» он выключил телевизор и уставился в темневшее на экране собственное отражение. Эдвард знал, что неправ, но сейчас жутко ненавидел все эти черты: квадратные скулы, круглый подбородок, чуть скошенный лоб, русые отросшие волосы — зачем-то швырнул в них тазом. Разлил воду, испачкал стену, рассыпал по чёрному прямоугольнику трещины, разозлился ещё сильнее и тут же потух, обернувшись назад и осознав, что труп даже не вздрогнул от грохота. Он остался один. Совсем один. Без семьи и дома. И не знал, что делать. Выключенный телефон на тумбе ожил, пиликнул сообщением. За него, единственного живого Дэвиса, уже крепко вцепились две стороны и как собачью игрушку тянули в разные стороны. Стоило только выбрать у чьей пасти оборвать концы. Он мазнул взглядом по треснувшему отражению, сжав челюсти, набрал ответ на смартфоне. Придётся вернуться. Похоронить брата рядом с родителями под Эль-Файюмским солнцем и вернуться.