По словам британских ученых, все американцы слепы, а русские глухи.

Америке вспоминается вкус той подгоревшей глазуньи, что сегодня с особой молчаливой неловкостью раскладывалась по тарелкам, кусками отдираясь от сковороды. Когда блеск раскаленных, танцующих, языков пламени начинает обжигать роговицу, на языке отчетливо проявляется привкус гари с приторными нотками апельсинового сока. Ночь тёмная, скрывающая. Пламя, пожирающее машину, — похоже на солнце, яркое. Утихающий дым — на звездную пыль, спасающую своей ядовитостью. Остатки старой развалюхи безвозвратно плавятся чёрным, вспыхивают жёлтым с красным по новой. Пепельные, горячие облака, наигравшись, медленно растворяются в воздухе. Вокруг мельтешат светлячки-безумцы, рожденные из тепла. Искры. Один предложил, другой согласился. Легко, словно очень просто приехать в глушь, где тонкая короткая трава. Легко, словно очень просто облить машину оставшимся спиртным из звонких бутылок и бросить в салон зажженную спичку на одном дыхании, не думая ни о чём. Легко, словно очень просто отбежать прочь, распугав в дальнем лесу едва задремавших птиц своим громким смехом, криками с приступами необъяснимых, негрустных слёз, застывших на ресницах колючими стёклами. И правда, было очень просто. Казалось сложнее, казалось невозможным. Казалось неправильным. Теперь кажется приятно пустым, спокойным, мирным, необходимым. До слёз жданным и долгим, уловимым. — Расточительство, сплошное расточительство, — сетует мужчина, пожевывая не зажженную сигарету зубами. Также сидит рядом на колкой тёмно-зеленой, будто лазурной, траве. Смотрит на пожар слегка прикрытыми глазами, не тушит. Даже не делает вид, что хочет затушить, вернуть то, что осталось. Парень с размазанной полоской сажи на щеке и ладонях цепляет свою сигарету пальцами, вынимает из приоткрытого рта. Глядит на неё как на чужую, незнакомую. В мгновении слабо улыбается и сталкивает плечо Союза со своим, падает на него крашенной головой. Сигарета не укатывается; улеглась на земле, подобно псу у ног хозяина. Губы не улыбаются, слова пропитаны нужным. — Твоя же машина, мне-то что, — и он наконец закрывает уставшие глаза.