Три весёлых смены

С утра в умывальниках Славка Мирона Яновича не встретил. Может быть потому, что встал на полчаса раньше, чем вчера, а может быть, тот сегодня решил в другом месте умываться, чтобы не лицезреть помятую Славкину физиономию, кто знает. Но самому Славке тоже было не до директора: в одиннадцать часов линейка по случаю открытия первой лагерной смены, а белая рубашка хоть и новая, зато вся мятая валялась в рюкзаке, и её требовалось выгладить. Сделать это можно было только в прачечной, там, как он вчера узнал, в соседнем от стирального помещении находилась комната глажки с несколькими досками и утюгами. Поэтому он и встал пораньше, понимая, что ближе к подъёму желающих воспользоваться утюгами набежит больше некуда. Но когда он туда явился, то увидел, что за одной из досок, ловко орудуя утюгом, стоит Мирон Янович. Он не только, как вчера, был полураздетый и в шлёпанцах, но ещё и летние светлые брюки держались на аккуратной заднице практически на честном слове — или благодаря упрямству хозяина, поскольку не были застёгнуты, и даже отличный с виду кожаный ремень свободно болтался. — О-о-о, — глумливо протянул Славка, — встречать вас по утрам в неглиже становится привычкой, Мирон Янович. Тот резко крутанулся, его брюки, не выдержав такой прыти, стремительно поползли по бёдрам вниз. Понимая это, Мирон Янович бросил утюг на доску и поймал ускользающие штаны, когда те были уже чуть выше колен. Зыркнув на Славку, он принялся застёгивать ширинку. В этот момент запахло палёным. — Да чтоб тебя, Карелин, черти побрали! — взвыл он и стащил утюг, стоявший на его белой шёлковой рубашке без рукавов. Дыру тот, конечно, не прожёг, зато характерный коричневый след, красовавшийся на спине, конкретно заявлял: «Тут был я — утюг». Закатив глаза, Мирон Янович скомкал рубашку, закинул её на плечо и уставился на Славку нечитаемым взглядом. — Другой у меня здесь нет. И в чём я пойду на линейку? Славке стало даже чуточку стыдно, хотя чего такого он сделал-то опять? Только зашёл погладить, а весь шухер Мирон Янович навёл сам и теперь мало того что обвинял во всём его, так и сам Славка чувствовал себя виноватым. Он потоптался немного, чуть горбясь — потолок в гладильной был низкий, очень не хотелось упираться в него головой, — а потом, не ожидая сам от себя, предложил: — Возьмите мою, а я белую футболку надену, пионерский галстук сверху завяжу — и нормально будет. Мирон Янович подумал, дёрнул из его рук рубашку, придирчиво оглядел со всех сторон и, вздохнув, кивнул головой. — Только вам гладить самому её придётся, — спохватился Славка, — мне за футболкой ещё бежать, она тоже мятая. Он сразу рванул на выход, но вспомнил и просунул голову в дверь: — Мирон Янович, а видон у вас ничего так, есть на что посмотреть! — Убью, гадёныш! — рыкнул тот и замахнулся на него утюгом. Славка тут же смылся и, громко заржав, припустил в свой корпус. Когда он вернулся, Мирон Янович как раз закончил гладить и теперь хмуро примерял чужую вещь. Как ни странно, но рубашка на нём сидела отлично. Год назад её купила мама и без примерки немного не угадала: в плечах та была Славке малость большевата, а вот сама по себе, наоборот, оказалась ему впритык, даже немного давила, поэтому он её ни разу и не надевал. Но в лагерь нужна была белая, а кроме этой, других белых у Славки не было, вот и взял с собой, разумно рассудив, что не так и часто придётся облачаться в парадную форму. Мирону же Яновичу с его широкими плечами и ладным телом Славкина вещь пришлась впору. Словно на заказ сшита. — Можете оставить её себе, — брякнул Славка, когда втихушку налюбовался на директора, — она, конечно, не шёлковая и недорогая, но вам идёт, да и размер точно ваш. А я её ни разу не носил, в плечах велика, под мышками жмёт. * * * Стоять на палящем солнце было то ещё удовольствие, и измаявшийся Славка мечтал только о том, чтобы быстрее всё закончилось и можно было уже отвести своих подопечных на речку, и под шумок хотя бы разок искупнуться самому. Но на линейку приехали гости. Тётка из гороно — низенькая, полная, с упругими кудряшками, и заместитель директора комбината — представительный мужик, даже в такую жару одетый в галстук и строгий тёмный костюм. Каждый из них выступал минут по десять, и дети подустали. Они равнодушно глазели на прибывших, явно не слушая, о чём те распинались. Даже его, самые старшие, временами вздыхали и охали, что уж говорить о седьмом и восьмом отрядах. Правда, Мирон Янович, который не первый год наблюдал эту картину, не стал произносить длинную торжественную речь, а только поздравил всех с открытием смены, представил персонал лагеря и пару слов сказал о культурно-массовых мероприятиях на следующие три недели. Оказалось, что в первую смену их ожидает три главных события. Через несколько дней будет проводиться конкурс рисунков мелом на асфальте по теме «Пусть всегда будет солнце». Славке эта новость очень понравилась, он обожал рисовать, в школе во многих подобных конкурсах участвовал и сейчас был уверен, что сможет помочь своим ребятам выиграть. Он даже будущую профессию схожую выбрал, чертёжник-проектировщик, и по распределению с сентября начнёт работать на судостроительном. Также планировалась общелагерная спартакиада, но это проблемы Вани Евстигнеева, Славка только должен будет следить, чтобы ребята не отлынивали от тренировок, хотя вряд ли кто-то станет. А вот третье мероприятие его озадачило — театрализованный конкурс военной песни, посвящённый тридцать восьмой годовщине начала великой отечественной войны. В таком Славка ни на грош не разбирался, но решил, что обсудит этот вопрос с ребятами и вместе они точно что-нибудь придумают. Закончил Мирон Янович строго и торжественно: — Флаг поднять! — через несколько секунд тот взлетел на самый верх мачты, установленной на площади. — Первую смену тысяча девятьсот семьдесят девятого года в лагере «Новый рассвет» считать открытой! Все захлопали, и Славка, конечно, тоже, несмотря на то, что плохо слушал выступающих, потому что по-дурацки пялился на директора. Пялился, улыбаясь, как идиот, и любовался Мироном, мысленно почему-то перестав добавлять отчество к его имени. Вот если бы он встретил того в Ленинграде, скорее всего просто прошёл бы мимо, не заметив даже, ну не за что же было зацепиться. Не сильно высокий, лысый, далеко не красавец, но стоило пообщаться с ним — и Славка ещё тогда, у ворот, понял, что непрост этот Мирон Янович, ох, как непрост. Поставить себя умел так, словно от него вся твоя дальнейшая жизнь зависит. Будто пряталось что-то в этих серьёзных глазах, какая-то тайна, и раскрыть её было жизненно необходимо. Как если бы зацепил он Славку чем-то невидимым и тянул на себя, тянул, а сил сопротивляться не было, да и желания тоже. Славка уже признался себе, что Мирон ему нравится не благодаря чему-то, а как раз вопреки всему, и бороться с этим невозможно. А вот тот по каким-то неведомым причинам невзлюбил его. Бывает же так, что познакомишься с человеком и вдруг понимаешь, что каким бы он ни был замечательным, тебе он не нравится, вроде бы без причины, однако не появляется к нему симпатия, раздражает в нём всё. Славка и сам это не раз ощущал с некоторыми людьми и старался держаться от таких подальше, потому что внутреннее чутьё не врёт. Вот так же, наверное, и Мирон. Почувствовать, что Славка на него заглядываться будет, он никак не мог, Славка и сам этого не подозревал в первое знакомство, но вот чтобы испытывать желание как можно реже пересекаться — вполне. Только как бы странно это ни звучало, но виноват в нынешнем повышенном внимании Славки к своей персоне сам Мирон. Нечего по лагерю в одних штанах бегать и те не застёгивать, и разворачиваться так резко, что эти самые штаны сползали, тоже было ни к чему. А теперь что делать с этими дурацкими и, главное, какими-то неправильными мыслями, Славка не знал. Одно дело заглядываться на красивые тренированные мужские тела чисто эстетически, не зная ни имён, ни фамилий, и совсем другое — понимать, что от одного конкретного парня у тебя внутри теплеет и низ... а вот это уже вообще фигня полная, не стоит о таком даже думать! И что обидно — на чувство вкуса не свалишь, не являлся Мирон эталоном мужского идеала, с какого боку ни посмотри, не являлся. А ещё эта чёртова рубашка, чтоб ей пусто было. Славка никогда не был слабаком, но спортом никаким конкретно не занимался, от природы не обделён был, да и с детства научился ростом брать, и всё равно в коротком рукаве этой самой парадной рубашки его рука болталась, как карандаш в стакане, а у Мирона накачанную мускулатуру плотно обтягивало белой тканью. И Славка долго не мог оторвать взгляд от его плеч, когда тот пожимал, передёргивал ими или здоровался с гостями. Линейка наконец закончилась, и он облегчённо выдохнул. Славка не знал, что с ним происходит, но одну вещь понимал наверняка: нужно держаться от директора лагеря как можно дальше, иначе быть беде. * * * Отбой прозвучал час назад, и в лагере стояла тишина. Мирон выключил в щитовой большинство тумблеров, которые отвечали за освещение территории, оставил только на главной аллее, возле центрального корпуса и около умывальника, в котором вчера столкнулся со Славой. Он с удовольствием сходил на пляж, поплавал немного в тёплой, как парное молоко, воде, избавляясь от дневной усталости и пыли, потом завернул в умывалку почистить зубы, хорошо, догадался взять щётку и тюбик пасты с собой. Но когда вышел и готов был уже отправиться спать, не отдавая себе отчёта, направился в корпус первого отряда: тот ведь был совсем рядом, и Мирон, мысленно ругая себя, никак не мог развернуться и уйти. Умом понимал, что делает огромную ошибку, но всё равно шёл. Он приоткрыл слегка скрипнувшую входную дверь с торца и оказался в полутёмном коридоре. Света от фонаря вполне хватало, чтобы отлично видеть, что все двери из комнат открыты настежь. Стояла такая духота, что ни двери, ни окна на ночь не запирались, достаточно было, что в коридоре они закрыты, да и кто полезет к спящим ребятам? Лагерь был неплохо огорожен, а сторож дядя Вася периодически обходил вверенную ему территорию. На памяти Мирона таких случаев ещё не было. Вернее, приходили деревенские к кому-то конкретно, но смена только началась, приехавшие школьники не успели перезнакомиться с местными. Вот через несколько дней дискотека, которая по заведённым правилам проходила по пятницам и субботам, тогда и начнёт деревенская шантрапа бегать, кто к понравившейся девочке, кто, наоборот, к парню, а пока тишина. Дети мирно сопели, поскидывав с себя тонкие одеяла. Мирон дошёл до комнаты вожатого и осторожно заглянул внутрь. Слава спал, вытянувшись на животе, засунув обе руки под подушку и согнув одну ногу в колене. Белая простынь, сбитая в ноги, свисала с кровати. Мирон застыл, заглядевшись на него. Высокий, немного нескладный, с красивыми длинными ногами, он был так хорош, что у Мирона дыханье спёрло, а в паху враз потяжелело. Так хотелось пройтись с нажимом всей пятернёй по выступающим позвонкам спины, от шеи до копчика, как следует погладить худощавую задницу, обтянутую тёмными плавками, зацепить пальцем край белья и от души помять ягодицу, погладить по ногам. Хотелось раздеться и лечь сверху, чтобы всем своим голым телом ощутить Славкино, такое же голое, расслабленное. Целовать плечи сонного Славки, почувствовать чужие ноги, обхватившие его, Мирона, бёдра, вжаться в тело, вжаться в него, не отпускать от себя и каждый раз сходить с ума от тихих хриплых стонов и сладкой податливости. Не выдержав, Мирон рванул на выход и только в последний момент успел придержать дверь, которая чуть не брякнула со всей силы о косяк. Трясущейся рукой медленно притворил её и сполз по стене, сгибая колени и утыкаясь в них вспотевшим лбом. Соглашаясь вернуться в Ленинград, Мирон сделал выбор: карьера и работа в родном городе или налаженная сексуальная жизнь с Бруно, так как понимал, что в СССР будет один. Даже если пойдёт против своей натуры и женится, то всю жизнь будет притворяться счастливым семьянином. Притворяться не получилось, не смог переломить себя. А может, не встретил ту, с которой бы смог, но скорее всего такой просто не существовало. Если бы его спросили, любил ли он Бруно, Мирон не знал бы, что ответить. Наверное, по-своему — да. Во взрослой жизни он всегда был сдержан, не очень-то чувствителен и ещё не слишком эмоционален. Внимание, забота и искренние чувства партнёра компенсировали его сдержанность, и им удавалось быть вместе несколько лет: без феерических скандалов, без выяснения отношений, никакого хлопанья дверьми, бурного примирения, всё ровно и цивилизованно. Не сказать что Мирону это не нравилось, он ценил спокойствие и размеренность, но иногда, редко, из глубины души поднималось что-то такое, неправильное, нерациональное, и становилось тоскливо чуть не до слёз. Ему нет и тридцати, а он ощущал себя чёрствым, тусклым и постаревшим. В школе и институте ему были не чужды порывы и необдуманные поступки. Тогда он не просчитывал и не планировал свою жизнь, и от этого она играла красками, была насыщенной и радостной, а сейчас только невзрачной и серой. И вот когда он уже практически поставил на себе крест, появился Слава Карелин. Нескладный, болтливый, проблемный во всех отношениях парень, благодаря которому Мирон снова почувствовал себя мальчишкой — беззаботным и беспечным. Внутри понемногу всё улеглось, и Мирон, поднявшись, направился к себе. — И ведёшь ты себя, Мирон Янович, тоже как пацан незрелый, — бормотал он по дороге, — за каким в отряд к нему полез? Он быстро разделся и нырнул в постель. Уже не было смысла врать себе, он хотел Славку, очень, до безумия, но эта мысль совсем его не радовала. Хотеть-то он может кого угодно, и без разницы, насколько сильно, а вот заполучить желаемое — точно нет, это даже не рассматривалось. Он бы не смог испортить Славке жизнь, только не ему. Зная, насколько безжалостно пресекались такие отношения в СССР, с каким порицанием и гневом они осуждались, Мирон просто не имел права втягивать этого чистого и светлого мальчишку во всё это. Тот мог лишиться семьи, друзей, работы, вылететь из комсомола, оказаться в тюрьме и даже расстаться с жизнью. Мирон как никто другой знал случаи, когда парней с нетрадиционной ориентацией забивали до смерти палками и камнями. Он понимал: когда-то он отказался от возможности быть собой ради карьеры, сейчас приходилось отказываться от этого шанса ещё раз, но ради другого человека, ставшего таким нужным, но абсолютно далёким. * * * На зарядку Ваня едва не проспал. Хорошо, Светло за стенкой закопошился, с кем-то разговаривая — Ваня бы не удивился, если бы узнал, что с Гришей, — и он мигом подскочил, осознавая, что опять не услышал будильник. Мирон иногда советовал ставить его в пустое железное ведро — тогда мол точно не проспишь. Пожалуй, завтра придётся так и сделать, а то будет очень стыдно, если на зарядку опоздает тот, кто, собственно, должен её проводить. Какой это пример детям? Ваня кое-как почистил зубы, поплескал в лицо холодной водой, пытаясь взбодриться или хотя бы проснуться, и поплёлся на улицу, ожесточённо зевая. Немудрено — он полночи никак не мог заснуть, потому что гадёныш Светло не только по утрам шебуршал, он ещё и вечерами до поздней ночи возился. Чем он там занимается? Он вообще спит когда-нибудь? Ваня решил, что подождёт ещё пару дней, и если это не прекратится, он со своим трёхнутым соседом проведёт разъяснительную беседу по всем правилам. Будет знать, как мешать спать. В конце концов, это вредит общему делу — ведь однажды Ваня может в самом деле проспать и сорвать зарядку, вот позор будет. Всё это он думал, пока в темпе бежал к спортивной площадке. Там его встретил такой же заспанный Паша с аккордеоном. — Привет, — вяло улыбнулся он, потирая красные глаза. — Все почти собрались, кроме... А, вон и Юрка своих ведёт. Начинаем? — Погоди, — остановил Ваня, ожидая, пока вожатые построят детей. Взгляд вдруг зацепился за знакомую фигуру: Светло стоял поодаль и довольно улыбался непонятно чему. А он-то что здесь забыл? Ваня почувствовал привычное раздражение — его с первого дня бесил этот идиот, своей речью, манерами, наглым поведением и вообще всем. Да, они конфликтовали когда-то, дрались даже, но с тех пор всё быльём поросло, Ваня уже давно успел забыть и конфликт, и самого Светло, пока тот не нарисовался тут — и именно в его смену. Точнее — во все три смены, ведь его теперь всё лето терпеть придётся. А Светло, судя по всему, обиды не забыл. Обидчивый. Ваня вообще заметил, что тот не очень-то и изменился за десять лет, как тогда был наглым глумливым засранцем, так и сейчас такой, даже «дядькать» не перестал, и лицом будто пацан совсем. На врача выучился, надо же, ну какой из него врач? Врач должен вселять в людей спокойствие и хорошее самочувствие, а у Вани от Светло скоро глаз дёргаться начнёт. Вот зачем тот сейчас опять вылупился на него? Смотрит глазищами своими чёрными, ухмыляется ехидно. — Эй, Вань, ты чего? — окликнул его Паша. — Все уже построились, мы начинаем? Чувствуя себя очень неуютно, Ваня деревянными шагами вышел на середину, встал перед всеми. — Доброе утро! — крикнул громко. — Ну как — все готовы к зарядке? — Ребятишки дружно кивнули. — Тогда начали, повторяйте за мной. Паша заиграл бодрую музыку, и Ваня принялся показывать упражнения, но по-прежнему так и чувствовал на себе внимательный взгляд. Не враждебный, но ужасно раздражающий. * * * Несколько дней пролетели без происшествий. Ваня втянулся в режим и начал просыпаться уже сам, иногда даже до будильника. Проводил зарядку, а после завтрака занимался с детьми то боксом, то плаванием, а ещё тренировал добровольцев на спартакиаду. Как-то раз после обеда Ваня шёл с футбольного поля к себе — хотел в грядущий сончас тоже вздремнуть, пока снова не закрутили заботы. На дорогу перед ним вдруг выскочила Светка, вожатая седьмого отряда. — Ваня! — она ухватила его за локоть, смотря дикими глазами. — Как хорошо, что я тебя встретила! Беда! Помоги! Не знаю, что делать. — Что случилось? — встревожился тот. — Николка Синичкин! — та произнесла так страдальчески, что Ваня уже не на шутку взволновался. — Он... там... — Где? — В болоте! — Где?! Ничего больше не объясняя, та крепче сжала пальцы и поволокла куда-то в сторону. Через пару минут они выбрались к забору. В этом месте одна из досок была сдвинута в сторону. Ваня начал догадываться. — Сбежал кто-то? — поинтересовался он. — Этот Синичкин? Светка всхлипнула. — Если бы просто сбежал! — воскликнула со слезами в голосе. — Он в трясину угодил и там завяз! За разговором они выбрались наружу, пробежали ещё десяток метров вперёд и оказались на небольшой поляне. Приглядевшись, Ваня понял, что это не совсем поляна, а и вправду болото, высохшее по летнему времени. Только, видимо, ещё не совсем: кочки-то уже сухие, да и воды совсем не наблюдалось, но под густо растущей травой между кочками виднелась болотная грязь. Посередине, по пояс в ней, стоял паренёк, белобрысый и в круглых очках. Судя по всему, тот самый Николка Синичкин. Ваня резко обернулся к Светке, на секунду теряя самообладание: — Зачем он туда полез? — Лягушек спаса-ать, — плаксиво проныла та. — Каких лягушек? — не понял Ваня. — Зелёны-ых, — уже по-настоящему зарыдала Светка. — Не реви, — одёрнул её Ваня и поморщился — он терпеть не мог женских слёз. — Сейчас вытащим твоего пацана. Ваня подвернул штаны до колен. По-хорошему, их бы вообще лучше снять, потом отстирывать замучаешься, но в трусах перед девчонкой было неловко, поэтому он лишь вздохнул и мужественно шагнул в ледяную, несмотря на полуденный зной, жижу. Ноги погрузились сразу по щиколотки. С усилием вытягивая их из вязкого ила, Ваня двинулся дальше. Идти было тяжело, грязь чавкала под ногами, засасывая с каждым разом всё глубже, по середину икры, потом по колени. Ваня честно признался себе, что ощущения не ахти. Даже ему, взрослому мужику, стало немного страшно, что же тогда должен был испытывать этот мелкий пацанёнок Николка? Тот, правда, вёл себя довольно спокойно, несмотря на панику, которую устроила на берегу продолжающая всхлипывать Светка, только беспомощно и немного виновато моргал из-за своих очков. — Ты как? — спросил на всякий случай Ваня, схватил мальчишку за тонкое цыплячье запястье. — Нормально, Иван Игоревич, — ответил тот, уцепляясь за его ладонь двумя руками. Ваня потянул изо всех сил, с трудом вытаскивая его из топкой трясины. — Держи! — рявкнул Светке. Та прекратила заламывать руки, ловко подхватила спасённого подопечного под мышки, потащила к себе, словно гигантскую морковку из грядки. — Николка! — запричитала, ощупывая руки-ноги пацана. — Ты цел? Ничего не болит? — Ничего, — помотал головой тот. — Света, прости меня, пожалуйста? Ваня усмехнулся, наблюдая эту картину, посмотрел на мелкого. — От кого ты их спасал? — полюбопытствовал он. — От засухи, — бойко ответил тот и потупил взгляд. — Простите, Иван Игоревич, я больше не буду. — Ладно уж, идите. — Хорошо, — благодарно всхлипнула Светка. — Спасибо, Вань! А ты как же? — А что — я? Я сейчас тоже вылезу. Ваня попытался шагнуть назад и сразу понял, что с последним заявлением он, кажется, очень погорячился, потому что не удалось не только сдвинуться с места, но и вообще пошевелиться, ноги засосало прочно и надёжно, и Ваня вообще не чувствовал их, словно они растворились в этой проклятой болотной трясине. — Вань? — Светка будто что-то почувствовала, обернулась, вопросительно смотря. — Ты чего? — Ничего, — процедил тот сквозь зубы, дёрнулся раз-другой, чуть не упал и замер, балансируя. Выдохнул, почесал затылок. — Кажется, я застрял. — Как?! Что теперь делать? Ваня постарался улыбнуться: всё же он мужчина, паниковать перед девчонкой было стыдно. — Свет, ты иди, — как можно спокойнее сказал он, — Кольку отмывай, он весь угваздался. И ему в тепло надо, болото это ледяное, простудится. — Но... — Брысь отсюда! — рявкнул Ваня, устав препираться. Очень хотелось от души выругаться, но при Светке и пацане он не мог. — Я скоро приду. Та растерянно отпрянула, но потом выпрямилась, вытерла заплаканное лицо, закивала решительно: — Вань! Ты только подожди немного — я Николку отведу и прибегу. Позову кого-нибудь на помощь. Я сейчас!.. С другой стороны поляны внезапно послышался треск и тихое ворчание. Все машинально повернули головы: из кустов выбрался растрёпанный Светло с пучком каких-то листьев в руках, замер, недоуменно оглядывая всю компанию. — Вы чего это тут? — Ванечка, как хорошо, что ты здесь! — обрадовалась Светка. Ваня неосознанно фыркнул на обращение — несмотря на всю свою язвительность и весьма напряжённые отношения с ним, с другими Светло умудрился отлично поладить. Он улыбался, балагурил, весело шутил и подначивал, и девчонки смотрели на него с обожанием. Только и слышно было отовсюду это «Ванечка». — Что случилось, Светик? — обаятельно улыбнувшись, осведомился тот. Взгляд его остановился на перепачканном Николке, переместился на застывшего по колено в трясине Ваню. Улыбка сползла с лица, Светло нахмурился. — Так. Вижу, — сказал мрачно. Потёр переносицу характерным жестом. — Света, — велел властно, — бери мальчика и бегом в умывалку! А мы тут сами справимся. * * * Светка с Николкой наконец-то ушли. Ваня посмотрел им вслед, потом неохотно перевёл взгляд на Светло, стоящего прямо перед ним. — Что уставился? — буркнул, пряча за грубостью смущение. — Помоги давай, у меня пиздец ноги замёрзли. — Надо же, ты и материться умеешь, а ещё педагог, — огрызнулся тот, но явно просто так. Отошёл подальше, наклонился, аккуратно пристраивая на землю свои листочки. — Быстрее не можешь? — не выдержал Ваня. — Что это за трава у тебя? Светло выпрямился, смерил красноречивым взглядом. — У тебя в голове трава, дядь, — сказал скорбно. — А это мать-и-мачеха, лекарственное растение. — Больно они помогают. — А вот посмотрим, — прищурился тот, огляделся, что-то ища глазами, и торжествующе улыбнулся, подбирая толстую палку. — Сейчас вытяну тебя, и если сляжешь с простудой — ещё спасибо моему отвару скажешь. Держись крепче, — он протянул палку Ване. Тот сомкнул на ней пальцы, дёрнул резко. Светло пошатнулся, едва не свалившись, скривился, кое-как восстанавливая равновесие. — Полегче! — прикрикнул на него. — Хочешь, чтобы я тоже завяз, что ли? — Я не специально, — процедил в ответ тот. — Хватит болтать, тяни давай! — А ты не командуй! К счастью, продолжать спор тот не собирался, поэтому больше ничего не сказал и приступил к спасательной операции. Ваня никогда не думал, что это так трудно — тело не слушалось, колени подламывались, и он никак не мог высвободить хотя бы одну ногу. Светло пыхтел и отдувался, бормотал под нос о том, что «кто-то слишком много жрёт», но попыток не бросал, упрямо продолжая тащить. Наконец дело пошло: Ваня медленно сдвинулся с места и подался к берегу. — Ещё немного... — прошептал, краснея от натуги. — Давай... Светло и «дал»: дёрнул со всей дури так, что Ваня вырвался из болотного плена, но потерял равновесие и врезался в своего спасителя всем телом, роняя того на землю. Ещё и сам сверху упал. Несколько секунд они лежали практически нос к носу, таращась друг на друга. Потом Светло отмер и с силой толкнул его в плечо. — Охренел?! — зашипел он, барахтаясь под ним. — Ты чего разлёгся на мне, я тебе что, подушка? Ваня отрешённо наблюдал, как шевелятся его губы, но почему-то почти ничего не слышал — его накрыл запоздалый ступор. — Ты что уши развесил? — в бок Ване чувствительно ткнулся жёсткий кулак. — Слезай, говорю, кабан, раздавишь же! Ваня охнул, приходя в себя, в ужасе скатился в сторону. — Из-звини, — бормотнул, чувствуя, как лицу становится горячо. — Я... случайно, — и покраснел ещё больше. У него такое бывало иногда — от стресса, адреналина или физических нагрузок непроизвольно вставал член. Обычно если не обращать внимания, он через пару минут сам опадал, да и через свободную одежду это было никому незаметно, но сейчас они со Светло чуть не в обнимку лежали. Какой конфуз! Ваня вспыхнул по новой, хотел отвернуться, но вместо этого покосился исподлобья, гадая, заметил тот или нет, и если заметил — как это теперь объяснить. Но тревога оказалась ложной: Светло, уже поднявшись на ноги, отряхивал одежду от пыли и мусора и ворчал сквозь зубы, ругая Ваню за неуклюжесть. Тот выдохнул с облегчением — кажется, пронесло, — тоже встал с земли. И обнаружил, что ступня у него босая. А это могло значить только одно... — Блядь! — от души сказал Ваня, наплевав на приличия. Что за день такой дурацкий. Светло обернулся на него, сощурившись. — Чего ещё? — спросил с подозрением. Ваня в досаде взмахнул рукой. — У меня кроссовок в болоте остался. Надо достать. — Спятил? — Светло покрутил пальцем у виска. — Я туда не полезу. И тебя больше не потащу, если ты попрёшься. Фиг с ним, пусть там остаётся. — А ходить мне в чём? — начал заводиться Ваня. — Или ты думаешь, у меня обуви полный шкаф? — И что ты предлагаешь? — с раздражением поинтересовался тот. — Ты же понимаешь, что мы всё равно не сможем его найти в этой болотине, он уже утонул давно. А если и найдём — нипочём не достанем, мы тебя-то еле вытащили. — И что делать? — Снимать штаны и бегать, — буркнул тот. — Вечно от тебя одни проблемы, дядь. — Да я-то чем виноват?! — взорвался Ваня. Ему надоело слушать несправедливые упрёки. — Что я тебе сделал, чего ты ко мне вяжешься всё время? — Я вяжусь? — ненатурально удивился тот. — Я тебе вообще-то помог только что, мог бы хоть спасибо сказать. — Спасибо, бля! — выдал Ваня и глубоко вздохнул, стараясь успокоиться. Так дело не пойдёт, и так уже сорвался, материться начал опять, плохо на него Светло влияет. Он потёр виски, прикрыв глаза. — Ладно, извини, — пробубнил тихо. — Спасибо, что помог. Тот аккуратно поднял с земли свои лечебные травки, перебрал их в руках. — Извинения приняты, — сказал, не глядя в его сторону, и пошёл с поляны. Ваня смотрел ему в спину, ощущая иррациональную обиду. Вот как у Светло так получается? Нахамит, наязвит, а виноватым потом себя чувствует почему-то Ваня. Глупость какая. Поразмышляв над этим ещё немного, он махнул рукой, снял второй кроссовок и босиком отправился в лагерь. Пропавшую обувь было жаль чуть ли не до слёз, это ведь не обычные тапки, а настоящие кроссовки, Мирон привёз ему из Молдавии. Ваня их берёг, старался аккуратно носить. Теперь придётся в старых кедах ходить. Хорошо, что Ваня захватил их с собой в лагерь, а то пришлось бы ещё и в город ехать.