Три весёлых смены

Следующие несколько дней в лагере шла подготовка к спартакиаде. Работы у Вани стало поменьше — так, несколько ссадин да пара разбитых коленок. Иногда после обеда он снова ходил в лес за лекарственными растениями, на этот раз взяв с собой нескольких детей, которые вызвались помочь, а в остальное время занимался обычными вещами: проводил очередную вакцинацию, проверял в столовой качество продуктов, снимал пробы, чтобы отправить на анализ в санэпидемстанцию, и регулярно наведывался в корпуса отрядов с проверкой чистоты, всё это время стараясь выбирать такие места, чтобы не сталкиваться с Евстигнеевым. Ситуация с ним ухудшилась, хотя после того, как они искали вместе Гришу, им вроде бы удалось вполне нормально пообщаться. Однако на следующее же утро они снова разругались из-за ерунды, и Ваня стал ещё больше избегать этого придурка. Но, кажется, уже по другой причине. Он сам себе не мог объяснить, почему ему так неуютно в его обществе. Конечно, он уже сто раз убедился, что тот давно вырос из своего подросткового бунта и стал вполне вменяемым, но оказалось, что разговаривать с нормальным Евстигнеевым ещё сложнее, чем с тем козлом, каким он был раньше. Ваня то терялся, то почему-то краснел не к месту, то чувствовал себя ужасно неуклюжим или косноязычным, когда внезапно зависал и не знал, что ответить на ту или иную фразу. Это было тем более странно, что обычно он никогда за словом в карман не лез, да и ладить с людьми хоть и не особо умел, но худо-бедно справлялся с этой задачей. И только с Евстигнеевым не выходило. А тут ещё спартакиада! И родительский день. Ване не удалось бы отсидеться в изоляторе, присутствие медика на таких мероприятиях являлось строго обязательным, так что пришлось присутствовать. И «любоваться» целый день на того, кого и видеть-то не хотелось. Не хотелось — но смотрел. Замечал, что смотрит, отводил взгляд, но в какой-то момент ловил себя на том, что опять откровенно пялится, даже выискивает глазами в толпе высокую спортивную фигуру, и ругал себя на чём свет стоит. Он не понимал, что с ним происходит. На поле, гоняя с мальчишками мяч, или у волейбольной сетки, с судейским свистком во рту; раздающий ребятам эстафетные палочки или подбадривающий соревнующихся игроков, Евстигнеев неуловимо менялся, смотрелся по-другому, чем Ваня привык его воспринимать. Наконец эта пытка закончилась. Последними в спартакиаде значились соревнования по пионерболу среди старших девчонок. Евстигнеев дунул в свисток, присуждая победу Юркиному отряду. Их соперники, Славкины ребята, возмущённо завопили, явно не согласные с результатом, но Евстигнеев со смехом мотнул головой — мол, умейте принимать поражение достойно. Мирон Янович объявил победителей в общем зачёте, и все разбрелись по лагерю — до обеда оставался час, дети могли погулять со своими родителями и показать, как они здесь живут. Ваня пошёл к изолятору. — Ой, мама, смотри, это наш физрук, Иван Игоревич. Он такой хороший... — Пап, а я теперь плавать умею! Иван Игоревич научил!.. — Когда я вырасту, стану тоже боксёром, как Иван Игоревич. Он нам пару приёмчиков показал, и мы... — то и дело слышалось со всех сторон. Ваня хмыкнул. Да уж, детишки Евстигнеева просто обожают. Может, он и впрямь не так уж плох? Дети ошибаются редко, они сразу чувствуют фальшь. — На фиг, тупость какая-то, — пробормотал он под нос и тряхнул головой, избавляясь от дурацких мыслей. Сколько можно размышлять об этом! Будь Евстигнеев девчонкой, Ваня бы мог подумать, что влюбился. Но это же полная чушь. * * * Выдохнув, Мирон присел в кабинете. Сегодняшний день ещё не закончился, а он так устал, что сил шевелиться не было. Хотя воскресенье родительского дня — это в принципе всегда утомительно, а если в этот день ещё и проходят какие-то мероприятия, то персоналу вдвойне тяжело. Сам Мирон на ходу клевал носом и уже несколько раз в умывальник сбегал ополоснуться, чтобы не уснуть на ходу. Вчера и позавчера в лагере были танцы. В такие дни отбой для четырёх старших отрядов наступал в одиннадцать вечера, а не в десять, как обычно, однако ребятам всё равно не хватало времени, и они ещё долго канючили, выпрашивая лишние несколько минут. Чаще всего Мирон появлялся в клубе минут за пять до окончания, но в эту пятницу просто не смог усидеть в кабинете, хотя бумажной работы было невпроворот. Молодёжь вовсю развлекалась, он привычно отметил, что местные тоже пришли и большинство уже танцевали, правда, деревенских девчонок было совсем немного, в основном парни. Они пытались вести себя нагло, вызывающе, тем более многие оказались старше мальчишек из лагеря, но Ваня их быстро приструнил. Мирон как раз входил в клуб, когда музыку выключили и тот объявил со сцены: — Так, пацаны, будете форсить и выделываться, лично каждого выведу за ворота. — Он говорил тихо, в своей излюбленной, чуть хрипловатой манере, и это почему-то действовало куда эффективнее, чем если бы он орал. — Но имейте в виду: кого выпровожу, тому дорога на дискотеку будет заказана до конца лета. Свои согласно закивали, деревенские же, пытаясь держать лицо, делали вид, что им плевать на всё, однако гонор сильно поубавили. — Вот и ладушки, — улыбнулся Ваня, — значит, продолжаем. Лёш, врубай музыку! Мирон уже не в первый раз похвалил себя за то, что додумался позвать Ваньку работать в лагерь. Тот был ответственным и грамотным педагогом, да и с детьми ладить умел. Не наказывать, а именно профессионально сглаживать конфликты и различные ситуации, а таких в лагерной жизни было предостаточно. Тот отошёл в угол и присел на стул, закинув ногу на ногу. Мирон хмыкнул, опускаясь рядом. — Я вижу, ты и без меня справляешься. — Этих засранцев надо сразу приструнить, а то слишком борзые, — отозвался Ваня. Они успели немного обсудить свои дальнейшие действия, когда заиграла медленная музыка и Ваню, смущаясь, пригласила танцевать худенькая вожатая Света. Мирон понимающе хмыкнул и принялся внимательно рассматривать танцующих. В этот момент его взгляд упёрся в спину Славки, который танцевал, как и Ваня, с вожатой. Парочка мило болтала, улыбаясь друг другу, и Славка очень деликатно обнимал довольно высокую девушку, еле заметно поглаживая её спину. Ладони Мирона сами собой сжались в кулаки, а перед глазами помутилось. Он всегда гордился тем, что не был подвержен этой дурацкой и абсолютно нерациональной ревности, но сейчас вдруг обнаружил, что уже не сидит, а стоит, а в следующую секунду готов был шагнуть в центр зала, чтобы оторвать своего Славку от этой идиотки, утащить его подальше от назойливых чужих глаз и спрятать, как нечто ценное, только своё и ничьё больше. Ему пришлось ухватиться за ближайшую спинку стула, иначе он бы точно рванул воплощать свои желания в жизнь. Стараясь успокоиться, Мирон несколько раз глубоко вздохнул и вышел на крыльцо. К концу танцев его трясло и колотило, как припадочного, даже Ваня заметил, что с ним не всё в порядке. Того, кстати, нередко приглашали танцевать, как и Ивана Светло, и Пашу, и Юру с Ромой, но почему-то Славку девушки всё равно выбирали чаще, вернее, он ни одного «медляка» не сидел. Даже строгая Женя, которая уже не первый год работала тут старшим воспитателем и особо танцами не увлекалась, — и то один раз сподобилась пригласить. Но чаще всех тот танцевал именно с той высокой вожатой четвёртого отряда, он даже несколько раз сам её приглашал, и тогда Мирона просто корёжило и ломало, но он уже смог взять себя в руки, и по его лицу невозможно было прочитать, насколько ему плохо. А когда эти двое, смеясь и перешёптываясь, покинули дискотеку за полчаса до окончания, Мирон чуть следом не рванул, с трудом удержал себя и остался в клубе: выпроводить гостей и угомонить своих удалось не сразу, и они с Ваней ещё до часу ночи проверяли лагерь. На следующий вечер картина повторилась, только теперь Славка танцевал с одной Шурочкой, так звали долговязую вожатую, а от приглашений других девушек вежливо отказывался. Но Мирону от этого было только хуже. Не выдержав, он сбежал к себе, сказав Ване, что вернётся перед окончанием танцев, а потом долго молотил по груше, которую повесил в своей спальне в первое лето, как стал директором. Он не понимал себя, сам же хотел держаться от Славки подальше, тот даже упростил ему задачу, закрутил амуры с девушкой, однако никогда не испытываемая ранее ревность выжирала Мирона изнутри, не позволяя думать разумно. И теперь, после двух безумных вечеров, он просто умирал, так хотел спать. А потом приехали родители, начались соревнования, и ему стало не до этого. Почти по всем видам спорта, которые были заявлены, первый отряд лидировал. Только эстафету выиграли Ромины ребята, но там паренёк из Славкиного отряда подвернул ногу, хотя держался молодцом, морщился, но добежал. В результате Ромины архаровцы прыгали и кричали на весь стадион от радости. Да ещё в пионербол девочки первого отряда проиграли Юриным девчонкам. Тут произошёл казус. Счёт был четырнадцать-четырнадцать, Инга Войцеховская, которую Мирон помнил по конкурсу рисунков, подавала, но случайно заступила черту, и Ваня не засчитал забитый ею мяч. Подача перешла к соперникам, и те забили решающий мяч. Первый отряд дружно кинулся выяснять с Ваней этот вопрос, считая, что тот засудил их команду. Славка, однако, в спор не лез, но очень внимательно, с прищуром смотрел на Ваню, и Мирону этот взгляд очень не понравился: бедный Ванька, аукнется ему ещё его решение. Уже ближе к вечеру, когда все соревнования и другие мероприятия закончились, Мирон медленно шёл по тропинке в сторону медпункта, нужно было выяснить у Ивана, что с ногой у мальчишки, который проиграл эстафету. В небольшой летней беседке расположилась семья. Мама усердно пичкала девочку жареной курицей (как будто их в лагере плохо кормят!), отец внимательно слушал дочь, а та успевала есть и тараторить без умолку. — ...Ой, мамочка, папочка, он у нас самый лучший! — подтверждая свои слова, она кивала головой. — Если нам нужно территорию убирать, Слава всегда с нами мусор собирает, а не командует и не стоит в сторонке, как некоторые вожатые. А как он рисует, вы бы только видели, и истории нам всякие смешные рассказывает, а ещё — что на судостроительном скоро будет работать и обязательно спроектирует новые корабли, каких ещё никто не придумал. Я уверена, у него получится, он очень упорный! Девочка перевела дух и продолжила: — У меня никак не получалось играть в пионербол, так он со мной каждый день тренировался. Он такой замечательный, сколько раз в этот лагерь приезжаю, но такого вожатого у меня ещё не было... Мирон поздоровался с ними и, свернув на аллею, наткнулся на сидящих на лавочке мужчину и мальчика, тоже из Славкиного отряда. Он неплохо знал и отца, и сына. Мамы у них не было, отец растил паренька один, и ему каждый год давали бесплатную путёвку. — Ты не думай, пап, Слава хороший вожатый, — заверял отца парнишка, — он если наказывает, то за дело. Помнишь, в прошлом году я тебе про Витю рассказывал, который нас на весь тихий час ставил возле кроватей, потому что мы не спали? Слава не такой, он сказал: «Не хотите спать — не надо, но если шум услышу, завтра будете отрядную стенгазету всей комнатой рисовать», — и ушёл, закрыв дверь. А мы тихо лежали, кто книжки читал, кто в шашки или шахматы играл. — Значит, он тебе нравится, — улыбаясь, отец пригладил взъерошенные волосы сына. — Ага, — мотнул головой тот, — с ним весело и интересно, а ещё... Продолжение разговора Мирон не дослушал, прибавил шаг, ему и так было понятно, что ребята без ума от Славы Карелина. Хотя именно это Мирона совсем не удивляло. Взрослея и набираясь опыта, Славка однако не переставал быть мальчишкой — добрым, жизнерадостным и справедливым. Мирон не первый раз замечал, что у того обострённое чувство справедливости, из-за него он чуть в тюрьму не попал, когда избил отчима соседского мальчишки, а сейчас это и его подопечные подтвердили. У Мирона потеплело в груди, но вместе с тем где-то под рёбрами нестерпимо заныло, заболело от сожаления, что никогда он не сможет быть рядом со Славкой, никогда не сможет назвать его своим. * * * С того дня, как Славка поцеловал Мирона, он как будто целью задался: забыть, что тот вообще существует. Что он только ни делал, однако с того поцелуя мысли о Мироне не только преследовали его днём, хотя он усердно их гнал, но теперь этот гад и по ночам снился. То Славка в полной темноте слышал и ощущал его дыхание в затылок, знал, на все сто знал, что тот стоит за спиной и не пытается коснуться его, то отчетливо чувствовал, как его губ касаются чужие, чуть шершавые от того, что Мирон проводил много времени на улице, но открыв глаза, Славка понимал, что это только сон. Эти сны выматывали, как будто давали надежду на что-то и тут же отбирали. Поэтому сейчас он вставал перед самым подъёмом и едва успевал умыться, прежде чем приходилось будить детвору, но зато Мирона Яновича в умывальнике больше не встречал. Он вообще научился избегать таких мест, где шанс встретить директора повышался. Например, раньше после банного дня он не задумываясь, взял бы пару ребят покрепче и сам принёс постельное бельё и полотенца со склада, сейчас же отправлял мальчишек одних, дав им нужные указания. Вначале он как будто специально искал встречи, сейчас упрямо делал всё, чтобы свести их к минимуму. Он проводил больше времени с ребятами на спортивной площадке и на стадионе, стараясь, чтобы все его подопечные были втянуты в подготовку к спартакиаде. Совсем не важно, что половина не будет участвовать, главное, чтобы дети ощущали свою причастность к общему делу. К тому же Славка взял у Вани Евстигнеева с десяток грамот, ещё не подписанных, новых, но на них стояла печать лагеря и красовалась подпись директора. Он тогда за скакалками для девочек к Ване забегал, поболтал с ним немного и обратил внимание, что приличная стопка грамот возвышается на краешке стола. Ваня объяснил, что для спартакиады подготовил, хотя тут этих грамот столько, что ещё лет пять можно не закупать. Вот тогда и выпросил Славка несколько, объяснив тем, что устроит в отряде соревнования среди тех, кто на спартакиаду не попал, чтобы и у них память о лагере осталась. Ваня сразу согласился, но заявил, что предупредит Мирона Яновича, а то неправильно будет. Так что они с ребятами ударились в спорт. И Славка так уставал, что вечерами отрубался следом за своими подопечными. Ванька Светло даже несколько раз спрашивал, чего он не приходит после отбоя поболтать, а у того просто не было сил. В пятницу и субботу решено было перенести тренировки на утро, точнее сделать их до обеда, иначе на танцы вечером первый отряд точно не пришёл бы. А так, выспавшись в тихий час, ребята готовы были танцевать хоть до утра. И хотя никто им этого, конечно, не позволил, но и отведённым временем они всё равно остались довольны. Славка сначала не собирался идти на дискотеку, не хотел снова встречаться с Мироном, но потом всё тот же Ваня Евстигнеев позвал его, сообщив, что директор придёт только к окончанию веселья и помощь Славки в поддержании порядка будет очень кстати. В клубе он немного пообщался со своими ребятами, а потом весело провёл время с вожатыми и воспитателями, пока не пришёл Мирон, который вообще-то не должен был так рано появиться. И вот тут, как будто специально, девушки начали приглашать Славку на танцы. Он поначалу даже растерялся от такого ярого напора желающих потанцевать с ним, но потом сообразил, что ему это только на руку. Ему даже понравилось, а особенно приятно было танцевать с вожатой Шурочкой. И когда она предложила сбежать и немного погулять до отбоя, он не задумываясь согласился. Та сказала ему, что хоть все и зовут её Шурой, она предпочитает всё же, чтобы её называли Сашей, только никто не слушает. Славка сразу начал её так и звать, чем заслужил полное расположение. Они отлично провели время и на следующий вечер. Много разговаривали, смеялись, снова танцевали и даже целовались, прижавшись к друг другу в тенистой беседке. Одна беда — целуя мягкие, податливые женские губы, Славка ничего не чувствовал. Он сначала даже не понял, до того было сильно желание забыть поцелуй с Мироном, а когда сообразил, насколько тот отличался от этого, ему даже плохо стало. Он наболтал Саше про дело, о котором якобы только что вспомнил, и сбежал в отряд. Когда вернулись довольные и перевозбуждённые танцами дети, он быстро пересчитал всех поголовно и, пожелав спокойной ночи, закрылся в своей комнате. В голову пришло, что, видно, прав Ванька, он действительно втрескался в Мирона по самые уши. И если несколько предыдущих дней он это осознавал ещё не в полную меру, то зажимания с Сашей расставили все точки именно там, где они и должны были быть. Его не интересовали женские губы, ему вообще было наплевать на губы кого-либо, если они не принадлежали Мирону. Всё дело в нём, только с ним весело гладить рубашки или умываться, только с ним целоваться — как в омут падать, только на него невозможно долго обижаться, даже если он иногда бывает невыносимо высокомерной задницей. Вот таким запутавшимся встретил Славка утро родительского дня и спартакиады. Но взяв себя в руки, отдал ребятам последние наставления, и они дружно отправились на стадион. С теми, кто не участвовал в соревнованиях, он бурно болел за своих и так громко кричал, подбадривая их, что к вечеру мог только хрипеть. Зато его ребята заработали первые места почти во всех видах спорта, которые были заявлены в программе. Только Кешке не повезло, наступил на камень, когда бежал заключительный отрезок большой эстафеты, и подвернул ногу, но не заныл, не растерялся и третьим пришёл к финишу. Славка потом при всём отряде вынес ему благодарность за стойкость и упорство, и тот, забыв, что совсем недавно переживал из-за проигрыша, был абсолютно счастлив. Да вот ещё матч по пионерболу сильно расстроил не только его, но и весь отряд. Конечно, правила есть правила, но Инга заступила-то чуть-чуть, да и в течение трёх матчей было видно, что его девочки лучше подготовлены, но Ваня упёрся, и в результате они проиграли. И ведь всем было понятно, что проигрыш чисто номинальный. Обиделись девочки и растерялись, когда последний их гол не засчитали. А вечером Славка заметил, что в коридоре корпуса стояла какая-то подозрительная тишина. Сам он расписывал план мероприятий на очередную неделю, а когда закончил, понял, что что-то не так. Он заглянул в одну комнату, потом в другую, в третью, но детей нигде не было. У него уже начала подниматься паника, но тут он открыл дверь в крайнюю комнату девчонок и увидел всех своих подопечных. При его появлении ребята враз смолкли и потупились. Дело было явно нечисто, и он решительно прошагал вперёд, присел на первую попавшуюся кровать. — Я вас внимательно слушаю, — заявил нагло, понимая, что начни он расспрашивать, те ни слова не скажут. — Мы... ну... — проблеял Вадька. — Ещё раз попробуйте, только без мычания, на родном русском, — продолжал гнуть Славка. — Мы... это... просто болтали, — с опаской выдал Кешка. — Последняя попытка, — не унимался тот. — Иван Игоревич поступил с нами нечестно! — выкрикнул кто-то из девчонок. — И-и-и? — протянул Славка. — Мы хотим ему отомстить! — не выдержал Сашка, Кешкин брат-близнец. — Логично, — согласился с ребятами Славка. — Весь вопрос — как? И тут все заговорили разом. Кто-то предлагал пришить бедного Ваню к матрасу, кто-то пастой зубной измазать, а некоторые даже поговаривали колючих веток шиповника под простынь ему наложить. Славка был согласен с ребятами, Ваня сам себе проблемы создал, но шиповник он сразу отмёл, ну не садисты же они совсем, да никто и не хотел физрука покалечить, лишь немного досадить ему. — Так, давайте остановимся на пасте, — тормознул он фантазии ребят, — намажем его «Поморином», пусть потом красный ходит. Я вас подстрахую. Но если что — меня с вами не было. Заговорщики согласно закивали. Пока планировали, решили вместе с физруком и доктора Светло измазать. — А его-то за что? — воспротивился Славка. — Он вам вроде ничего плохого не сделал. — За компанию, чтобы Ивану Игоревичу не так обидно было, — рассмеялась Катя Плетнёва. Славка подумал-подумал и, пожав плечами, согласился. Он был уверен, что Ванька не обидится, сам же рассказывал, что когда отдыхал в этом лагере пацаном, они всё время кого-нибудь мазали пастой, то девочек, то вожатых, то соседние отряды. Да и вообще, кто ездил в лагеря, знал — это традиция, нарушать её нельзя. Они организованно сходили на ужин, потом в клуб, где показывали фильм «Неуловимые мстители», а потом, не устраивая обычной возни, улеглись спать, чтобы воспитатель ничего не заподозрила. Та, обрадовавшись, что дети сегодня такие покладистые, обсудила со Славкой планы на завтра и спокойно отправилась спать к себе в корпус. Через час Славка сообщил, что свет у обоих Вань погас ещё минут сорок назад. День был насыщенным, и взрослые устали намного сильнее детей. Решено было, что мазать пойдут только четыре человека, остальные остаются ждать. Славка тихо довёл их до изолятора. — Осторожно там, — инструктировал он лазутчиков, — один мажет, другой за объектом следит. Я вас здесь подожду, если что — один раз негромко свистну. Ему пришлось ждать минут пятнадцать, и он уже начал сомневаться, а не зря ли они всё это затеяли, но в этот момент появились похихикивающие ребята, и он, шикнув на них, спросил: — Вы чего так долго? — Иван Игоревич очень сильно вертится во сне, мы ему одну щёку намазали, а он раз — и перевернулся, вся паста на подушке осталась, пришлось заново начинать, — пропыхтела Инга, которая не успевала за быстро идущими мальчишками. Когда выбирали, кто пойдёт исполнять месть, она решительно встала и заявила: — Чур, физрука мажу я! И никто не смог её переубедить. — А Иван Иванович спокойно спит, но у него на кровати кот окопался, — поведал Кешка. — Он даже Сашке руку поцарапал, пока тот его отвлекал, хорошо хоть не мяукал, а то бы точно врача разбудил. Они вернулись в корпус, где их встретили как героев, и, пообещав Славке не болтать о произошедшем, с чувством выполненного долга разошлись по спальням. * * * Ваня Евстигнеев так вымотался за день, что спал без задних ног. Проснувшись утром, он почувствовал, как лицо неприятно стянуло, потрогал пальцами щёки и обнаружил какую-то корку. — Бля-ядь, — протянул обречённо, поднялся с кровати и подошёл к зеркалу. Так и есть: вся рожа в белых разводах зубной пасты. И судя по красным пятнам там, где паста уже стёрлась, его намазали не каким-нибудь «Жемчугом» — уж о специфическом эффекте «Поморина» Ваня не понаслышке знал. Теперь весь день так щеголять. Ну, пионеры юные, мать их так! В умывальнике, как назло, вся вода закончилась, всё одно к одному! Вздохнув, Ваня перекинул через плечо полотенце, вышел на улицу как был, в одних трусах и майке, и потащился к общей умывалке. Несмотря на то, что сигнала подъёма ещё не звучало, там уже кто-то находился: зайдя, Ваня сразу услышал плеск воды и тихую ругань. — Эй, кто тут? — спросил, подходя к ближайшему крану, повернулся на шум и замер, расширив глаза. Перед ним, отфыркиваясь, стоял Светло. Капли воды стекали с мокрой чёлки на ненормально-красное, будто распаренное лицо, тёмные глаза сверкали от гнева. Ваня начал догадываться, в чём дело. Сколько же эти засранцы пасты извели, чем они теперь зубы чистить будут? — Что вылупился? — мрачно бросил Светло. Несмотря на неласковый тон, он был сейчас таким забавным и напоминал Ване злобного хорёчка. Он представил, что скоро вот так же будет выглядеть, и вдруг согнулся пополам, заходясь в приступе хохота. — Тебя тоже намазали, да? — выдавил сквозь смех. — Вот же поганцы. — Не вижу ничего смешного, — пробурчал тот, но уже не так сердито. — Хватит ржать, дядь! — Извини... — пробулькал тот, ещё больше закатываясь, — оно... само собой... — Придурок, — Светло — Ваня глазам поверить не мог — внезапно хихикнул, а потом тоже засмеялся. — А тебя за что? — успокоившись, полюбопытствовал Ваня, пустил воду и принялся, наконец, смывать с себя пасту. — Откуда я знаю, — пожал тот плечами. — Вроде никого не обижал. Прививки давно были, если бы из-за них, то они бы уже сто раз успели, так что хрен его знает. Хм... — он замялся, смущённо почесал нос, — а я уж грешным делом на тебя подумал — пока рожу твою разрисованную не увидел. А тебя кто? — Понятия не имею, — отозвался Ваня, тщательно вытираясь полотенцем. — Первый отряд, может быть, они вчера бузили, что я победу второму присудил. Но вроде они на меня не обижались, после затаскали туда-сюда, с родителями знакомили, довольные ходили. А может, из младших кто, они же все неугомонные. — Да уж, неугомонные, — задумчиво кивнул тот, выходя из умывалки. Обернулся на пороге, избегая смотреть в глаза. — Мне сейчас медикаменты надо будет Мише заказать, ты сходи в столовую, принеси Грише пожрать... пожалуйста, — последнее слово он проговорил совсем уже тихо и убежал так поспешно, будто ему пятки жгло. Ваня недоуменно посмотрел ему вслед. Светло в последнее время был каким-то странным, непохожим на себя. Разговаривал скованно, почти не язвил и при каждом удобном случае старался ретироваться. Может, у него что-то случилось? С другой стороны, вёл он себя так только в Ванином присутствии, он специально заметил. А ещё осознал, что своё дурацкое «дядь» Светло говорит именно ему. Сначала-то Ваня подумал, что тот просто так и не избавился от детской привычки, но получалось — очень даже избавился и только с Ваней почему-то использует дебильное словечко. То ли неосознанно, то ли, наоборот, специально, словно хочет напомнить об их «общении» много лет назад. Что это значило, Ваня в упор не понимал, но уже неоднократно ловил себя на том, что несмотря на все свои заморочки и отнюдь не сахарный характер, Светло ему нравится — как человек, как медик (Ваня уже не раз успел убедиться, что тот вполне грамотно действует и знает своё дело, на него было приятно смотреть за работой). Он хотел бы с ним подружиться или хотя бы стать приятелями, но тот его за что-то терпеть не мог и не скрывал своего отношения. Ваня никому не признавался, но его это слегка задевало — ведь с другими-то Светло отлично общался. Со всеми, абсолютно всеми, кроме Вани. Чем он хуже всех? Может быть поэтому его так и тянуло к Светло — замкнутый, закрытый, он был настолько интересным, что помимо воли хотелось его раскрыть, расположить к себе, понять хотя бы, что в его башке происходит. Тот не позволял, чётко обозначая границы. Но Ваня не терял надежды однажды пробить их. * * * Весь день над Ваней Светло (и над Евстигнеевым тоже) подхихикивали и дети, и вожатые. Евстигнеев и сам потешался над собой, шутливо грозился поймать оболтусов, сделавших такую гадость, и предать наказанию, но никто не верил, включая его самого. Ваня реагировал более сдержанно — не ржал, как конь, но и не обижался, дети есть дети, что с них взять. Правда, пообещал всем перед обедом «страшную месть» — обширную двухчасовую лекцию о вреде курения и алкоголя, которую все будут обязаны слушать сегодня вместо купания, а когда дети возмущённо завыли, засмеялся и сказал, что так уж и быть, перенесёт мероприятие. Но если они будут и дальше безобразничать — обязательно проведёт. Вечером после отбоя он решил сходить на речку искупаться, но пошёл не на детский пляж, а подальше, вдоль берега, мимо густо разросшихся кустов ивы. Там, примерно в полукилометре, находилась укромная полянка с поваленным деревом, уютная и незаметная, и существовал минимальный шанс столкнуться с кем-нибудь из деревенских или же вожатых и воспитателей из лагеря. Ваня ничего не имел против совместного купания, они с парнями часто бегали на речку, но иногда ему жизненно необходимо было побыть одному и подумать. Как сейчас. Ваня скинул кеды, взял их в руку, прошёлся босиком. Песка тут не было, зато вечерняя трава приятно холодила ступни. Бросив одежду на ствол дерева, он нырнул в тёплую речку, окунулся, поплавал и уже оттолкнулся от дна, собираясь вылезать, как ступню прожгло острой болью. Он вскрикнул, рванул из воды, кое-как выполз на берег. Сел, пытаясь подогнуть ногу и посмотреть, что там такое, но в синих сумерках ничего не было видно, кроме частых капель крови, стекающих одна за одной. — Отлично, блядь, — процедил Ваня сквозь зубы. Судя по всему, он напоролся на какой-то осколок. Надо бы вытащить, но в такой темноте Ваня не решался, да и положение было неудобное, он мог часть стекла в ране оставить. Ему срочно необходимо в изолятор. Вот только как он попадёт туда, прыгая на одной ноге? За спиной раздался шелест, и Ваня резко обернулся через плечо. И даже не удивился, увидев перед собой знакомый высокий силуэт: в последнее время он уже как-то и привык, что они с Евстигнеевым постоянно сталкиваются, словно нарочно. Правда, надо признать, сейчас тот появился очень кстати. Судя по всему, он его не сразу заметил — Ваня сидел немного в стороне, прямо около куста, — прошёл к поваленному стволу, наклонился, рассматривая сложенную кучей одежду, и заозирался. — Я тут, дядь, — подал голос Ваня. Евстигнеев обернулся на голос. — Светло? А ты что... — начал он и запнулся, видимо замечая, как странно Ваня замер — скособочившись, приподняв раненую ногу и поджимая губы от боли. — Чего ты? — Поранился, — коротко ответил тот. Помедлил, собираясь с духом, и попросил: — Помоги подняться? Я на ногу встать не могу. Тот, надо отдать ему должное, больше задавать вопросов не стал, молча наклонился, позволяя опереться на себя. — А что случилось? — уточнил с любопытством. — Не знаю ещё, — прохрипел Ваня, чувствуя, как пульсирует болью вся ступня. — Стекло или что-то острое. Тут темно, и я не... — Тебе нужно в лагерь, — деловито постановил Евстигнеев и добавил как ни в чём не бывало: — Я отведу, закинь руку мне на плечо. — С-спасибо, — морщась и кусая губы, кое-как выдавил Ваня. — Возьми мою одежду... — Я потом за ней схожу, — отмахнулся тот. — Идём быстрее, у тебя кровь. Легко сказать — «быстрее». На деле они кое-как доплелись до изолятора, и то с Вани семь потов сошло и голова уже начинала кружиться. Евстигнеев держался молодцом — не жаловался, не останавливался на отдых, пёр вперёд, как бык, молча сопя. Затащил Ваню практически на себе на крыльцо, помог устроиться в изоляторе на кушетке. — Порядок, — сказал, отдуваясь. — Ну, я пошёл... — Куда? — остановил его Ваня. — Стой, ты мне нужен. — Зачем? — искренне удивился тот у порога. — Я не медик, к тому же порез бинтом ты и сам обмотаешь. Ваня слабо улыбнулся, несмотря на боль. Его позабавила такая наивность. — Обмотать-то обмотаю, — покладисто согласился он, — но перед этим надо осколок из раны извлечь и всё обработать. Ты это и сделаешь. — Я?! — испугался тот, отшатнулся даже. — Я не умею в ранах ковыряться. Вдруг напортачу, отвечай потом. Там кровища льётся, хрен знает, что это. — Ты что — крови боишься? Тот слегка покраснел, но мотнул головой. — Не боюсь, но... — Ну, тогда и хватит трепаться не по делу, — отрезал тот. — Мне больно вообще-то. Ты комсомолец или кто, просто помоги — и всё. Вот поверь, дядь, если бы я сам мог, я бы тебя не попросил ни за что. То замолчал, растерянно моргая, почесал затылок. — И то верно, — определил наконец. — Ладно, что надо делать? — Достань из шкафа пинцет и спирт, — указал Ваня, осторожно вытягивая ногу и устраивая на краю кушетки. — Перекись ещё захвати и бинт. Тот принёс всё необходимое, свалил в кучу, посмотрел выжидающе. — Теперь полей рану водой, — продолжил раздавать указания Ваня, — надо смыть кровь и увидеть, где конкретно осколок. Вон на столе кувшин с водой, а в углу ведро. Только осторожно. Совместными усилиями они справились, потом Ваня сам обработал спиртом пинцет и протянул Евстигнееву. — Сейчас аккуратно подцепи осколок и медленно тяни, только следи, чтобы весь вышел, не обломался. На, плесни перекисью, надо обеззаразить. Тот тяжко вздохнул, но покорно взялся за пинцет, посмотрел внимательно. — Ты видишь его? — уточнил Ваня. — Вижу. — Вытаскивай. Не бойся, это не сложно, я всё контролирую. Давай, Ваня. Тот удивлённо покосился на обращение, но Ваня и сам не мог объяснить, как у него вырвалось его имя, поэтому лишь ободряюще кивнул. Тот сосредоточенно кивнул в ответ. Прищурился, ловко подцепил осколок и медленно потянул на себя. — Молодец, — похвалил Ваня, когда ему гордо продемонстрировали окровавленный кусок стекла. — Теперь протри рану снова перекисью, намажь зелёнкой — на столе стоит пузырёк — и залепи пластырем. Рана-то пустяковая, а крови натекло... — Не такая уж пустяковая, — покачал головой Евстигнеев, быстро обрабатывая и заклеивая порез, словно заправская медсестра. — Мне показалось, он глубокий, ты себе стекляшку эту чуть не до половины вогнал. — До свадьбы заживёт, — произнёс Ваня машинально фразу, которую часто говорил своим маленьким пациентам, засмеялся над собой, потом посерьёзнел. — Спасибо. Евстигнеев кивнул, отводя взгляд. — Пожалуйста, — отозвался тихо. — Я это, пойду, наверное. Искупаться ещё хотел же. Вещи тебе на крыльцо закину, заберёшь. — Угу. Изолятор давно опустел, а Ваня всё сидел на кушетке, перебирая в памяти события вечера, заново переживая их. Из комнаты к нему приковылял Гриша — все эти дни он так и жил у Вани, с молчаливого согласия Евстигнеева, — потёрся о ногу, мяукнул, задирая голову. Ваня подхватил его на руки, прижался щекой к пушистому боку. — Вот так, товарищ кот, теперь я ему ещё и должен. Кажется, мы влипли? Гриша ответил убаюкивающим мурчанием. Вдруг вспомнился недавний разговор со Славкой, и Ваня покраснел — ему было неловко об этом думать. При Славке он сумел удержать лицо, не стал осуждать — тот ему друг как-никак, тем более он был почти в истерике и нуждался в поддержке. Но сам Ваня не понимал, как это можно — целоваться с мужиком? В свои двадцать два он не был невинным, уже спал с девушками, и ему очень нравилось, но даже после первого в своей жизни настоящего секса Ваня не припоминал, чтобы испытывал такие эмоции, которые наблюдал у Славки всего лишь от одного поцелуя. Выходит, тот в самом деле влюбился? В Мирона Яновича? Ну, дела. Как он теперь выпутываться из этого будет, подсудное же дело. Ваня, как бы он к этому ни относился, конечно, всегда прикроет, но... — Угораздило Славку, — пробормотал он, рассеянно наглаживая разомлевшего Гришу. Тот мурлыкнул, вытягивая лапы и кося жёлтым глазом, словно говоря: «Мне бы ваши проблемы, жалкие людишки, всё на свете суета и тлен, котики — вот что важно, не забывай этого, хозяин!». Внезапно в голову пришла одна мысль, и Ваня приоткрыл рот, с изумлением осознавая: а ведь он притворяется, только пытается думать как надо. На деле же с самого начала воспринял Славкин поступок... ну, как должное, будто это совершенно нормально. Нормально целоваться с человеком своего пола, даже любить его. Хотя Славка, конечно, нашёл, в кого влюбиться — стрёмный лысый мужик, к тому же занудный до смерти. Если уж такое дело, мог бы получше себе кого-то подыскать. Перед внутренним взором как по заказу встала знакомая рослая фигура, загорелое лицо, белесая чёлка, спадающая на высокий лоб. Евстигнеев. Вот уж кандидат на любовь, ни дать ни взять. Окружённый толпой ребятишек, застрявший в болоте, смеющийся и отмывающий с себя пасту в умывалке; и сегодня — тащивший его с речки, растерянно смотрящий на протянутый пинцет, озадаченно моргающий или прожигающий взглядом. Ваня тонул в этом взгляде, злился, смущался. Но всё равно ловил себя на том, что после разговора со Славкой ему почему-то стало легче, будто это он исповедовался, а не друг. Хотя ему-то в чём исповедоваться, он нормальный! Ваня мотнул головой, устав от противоречивых мыслей. Почесал напоследок Гришу за ушком и решил последовать его мудрому совету: выкинуть глупости из головы. В самом деле, всё на свете чепуха, кроме котиков. Невольно усмехнувшись над собой, он наконец поднялся с кушетки и, прихрамывая, отправился спать. Утро вечера мудренее.