Три весёлых смены

Последняя неделя смены оказалась такой суматошной, что Славка даже не заметил, как она пролетела. Они с ребятами активно готовились к смотру театрализованной песни. Долго спорили, пока выбирали, какую будут исполнять: песен про Великую Отечественную войну написано очень много, но не каждую можно показать, вернее изобразить. — Давайте «Землянку», — предложила Катя Плетнёва. — И что, будем мы сидеть все у костра и петь? — тут же возмутился Комаров, который всю смену не давал девочке спокойно отдыхать — как подозревал Славка, Катя ему нравилась, но была уж больно строгой, и пацан, видимо, не нашёл другого способа, чтобы она обратила на него внимание. — А может, «Катюшу»? — выкрикнул кто-то. — Ага, девчонок всех Катюшами нарядим, а сами что делать будем? — пожал плечами Вадька Савушкин. Вдруг Оля Прохорова, незаметная, как мышка, тихоня, которая почти всегда отмалчивалась в обсуждениях, подняла руку. — Есть одна песня, — она скромно потупила взгляд, — дедушка мой её очень любит, говорит, что когда-то в войну защищал такую высоту и их тоже трое осталось в живых. Но сколько этих высот в войну приходилось отстаивать? — А песня-то как называется? — тихо спросил Кешка. — «На безымянной высоте». — А спеть можешь? — снова влез Комаров. И Оля запела, сначала тихо, но потом всё громче, увереннее и очень чисто: — Дымилась роща под горою, и вместе с ней горел закат. Нас оставалось только трое из восемнадцати ребят... Песня понравилась всем, и ребята увлечённо принялись обсуждать и распределять роли. Кто-то очень хотел быть одним из трёх оставшихся в живых героев, кто-то, наоборот, решил изображать погибших бойцов, девчонки все поголовно собрались быть медсёстрами. Не теряя времени, Слава решил поговорить с Пашей насчёт музыкального сопровождения и предупредить, что песню они выбрали первыми, а то вдруг кому-то тоже захочется её исполнить. Ещё, скрепя сердце, пришлось идти к Мирону, с которым встречаться совсем не хотелось. Тот вызвал Славку на следующий день после спартакиады и, глядя исподлобья, спросил: — Твои гаврики физрука и медика измазали пастой? — Почему мои? — вопросом на вопрос ответил Славка. — Что, ребят в лагере мало? — Немало, — согласился Мирон, — но твои обиделись на Евстигнеева за проигранный пионербол. — А Ваньку Светло тогда зачем? — Славка решил, что если уж утаивать истину, то до конца. — Он моим ничего плохого не сделал. — Ладно, иди, — махнул рукой Мирон, — партизан на партизане. Славка вышел, но, как всегда, не смог просто уйти и заглянул в открытое окно, отодвинув тюль. — Мирон Янович, вы же не думали, что я мог бы заложить своих мелких, даже если бы это были они? — Уйди, а? — жалобно попросил тот. — А то я тебя точно придушу. Не став спорить, Славка сбежал и тут же отправился к Ваньке в изолятор. — Наябедничали, да? — спросил сходу. — Теперь Фёдоров всех вожатых старших отрядов грызёт. — Если ты про пасту, то нет, — сразу догадавшись, о чём речь, тот пожал плечами. — Нам и говорить ничего не пришлось, на лице всё написано было, вернее нарисовано. Я-то ещё ничего, а вот Евстигнееву досталось — мама не горюй, да и раздражения от «Поморина» у меня меньше, так что прошло уже почти, а у того балбеса до сих пор рожа красная, как жопа бабуина. — Ясно, — рассмеялся Славка на замечание про задницу бабуина. Он вообще давно заметил, что довольно вежливый Ванька на Ваню Евстигнеева почему-то рычит и хамит, словно его «озверином» напоили. И чего их мир не берёт? — Фёдоров вас утром в столовой увидел и догадался. Ванька выразительно кивнул головой. — Ну прости, Вань, тебя за компанию зацепили, чтоб Ване не обидно было, — признался Славка. — Ах ты, гад! — Ванька вскочил, но тот так заразительно заржал, что он только ткнул его кулаком в плечо и, не удержавшись, тоже рассмеялся. — Ну, держись, друг, в следующую смену сам лично тебя намажу. Вот так и закончилась эпопея про вылазку, пасту и намазанные рожи. Ване они ничего не сказали, тот мог случайно проговориться Мирону, а Славке уже надоело вечно огребать от него. Но идти к нему всё равно пришлось. В лагере частенько ставили спектакли, устраивали капустники или маскарады, поэтому со временем в закромах накопилось много различных костюмов, однако кастелянша без разрешения директора ни за что не соглашалась выдавать военную и матросскую форму. — Здравствуйте, Мирон Янович, — входя, поприветствовал Славка, — можно нам несколько военных костюмов для смотра получить? Он давал себе сотню клятв, что только попросит и уйдёт, только попросит, нет же ничего проще, попросит и уйдёт. Но где там, разве ему когда-нибудь так везло? — Обязательно было меня дёргать? — вздохнул тот. — Сам взять не мог? — Это не ко мне вопрос, — пожал плечами Славка, — не больно-то и хотел вашу р... короче, кастелянша без письменного разрешения не даёт, — в последнюю минуту он словно за язык себя укусил, а то не хватало лицо директора лагеря «рожей» назвать. Мирон точно такое терпеть не стал бы. — Карелин, — хмуро, но спокойно произнёс тот, хотя ведь прекрасно понял, что Славка хотел сказать. Другой бы такое поднял за неуважение к старшему по должности, а этот ничего, вроде даже не разозлился. — Как же ты мне надоел. — Мирон Янович, я не хочу с вами спорить, тем более ругаться, просто напишите своё согласие — и я пойду, — попросил Славка, не глядя на Мирона. Тот что-то быстро черкнул на бумаге и протянул ему. Славка выхватил листок у него из рук и сразу вышел. Он получил всё, что хотел, но осадок от разговора остался плохой: сам, как придурок, почти нагрубил, да ещё и Мирон сказал, что Славка ему надоел. Это сволочное «надоел» так и вертелось в голове весь остаток дня, зудело, ни о чём больше думать не давало. Из-за него Славка полночи крутился в кровати, как уж на сковородке, а утром чувствовал себя так, словно его всю ночь пинали. * * * Теперь репетиции песни шли каждый день. Ребятам нравилось изображать убитых солдат и матросов, а девочкам медсестёр, то тут, тот там раздавался притворно страдающий голос: — Сестричка, я умираю, — и потом дружный хохот ребятни. Но на генеральной репетиции выяснилось, что Сашки Макарова, который исполнял роль одного из троих выживших бойцов, нигде не было, а с ним пропал и Борька Курихин. Кешка только руками развёл, ничего не понимая, но подумав, почесал затылок. — Я точно не знаю, но вчера они договаривались сходить вон туда, — он махнул рукой в сторону корпуса восьмого отряда. — Зачем? — не понял Славка. — Они поспорили, кто из них двоих лучше в космонавты подготовлен, кто дольше перегрузки выдержит, — объяснил тот. — Какие космонавты, какие перегрузки? — всполошился Славка. — А ну, показывай, куда они утопали! За зданием восьмого отряда, возле песочницы и грибка стояла маленькая карусель: небольшое круглое сооружение с деревянными лавочками по периметру и колесом в середине, напоминавшим руль автомашины. Когда руль крутили, карусель вращалась в обратную сторону. Обе пропажи нашлись там же: Сашка что-то кричал и быстро-быстро вращал руль, его состояние пока трудно было понять, а вот Борьке явно было плохо. — Сашка! — изо всех сил заорал Славка, боясь, что его попросту не услышат. — Останавливай! Тот, по-видимому, всё же понял, отпустил руль — карусель начала замедляться, — обернулся к ним. — Вы чего? У нас испытани... — он согнулся пополам, и его вывернуло на траву, потом ещё раз и ещё. Кешка испуганно охнул, а Слава осторожно поднял на руки потерявшего сознание Борьку и рявкнул: — Кешка, Вадька, берите Сашку под руки — и за мной! Он старался идти быстрее, но Борька был довольно тяжёлым. Ребята всем отрядом гуськом следовали за ним. Молча они добрались до изолятора, и Славка, пнув входную дверь, ввалился в кабинет. Ванька вскочил, увидев целую процессию, но спросить ничего не успел. — Вань! — выпалил Славка. — Эти два идиота на карусели перекружились, космонавты хреновы! — Хорошо, что только перекружились, — вздохнул тот, успокаиваясь и доставая из тумбочки нашатырь, — могли и улететь, где бы мы потом их в космосе ловили? — Шутник, — попенял ему Славка. — Что делать-то с ними? Одного тошнит, другой вон зелёный совсем и без сознания. — Клади его на кушетку, — распорядился Ванька, — а этого — на стул и тазик в зубы, пусть сидит с ним в обнимку. Он несколько раз поводил смоченным в нашатырном спирте ватным тампоном под носом у Борьки, и тот сразу завозился, сморщился и, не открывая глаз, принялся вяло отмахиваться от Ваниной руки. — Слав, — попросил тот, — сбегай на кухню, пусть молока нальют, лучше целый кувшин, их отпоить нужно. И своих выпроваживай, нечего здесь всем отрядом толкаться, пусть Кешка останется, а остальные — на выход. — Я не люблю молоко-о, — заныл Сашка, которого опять только что вывернуло. Ванька и ему под нос нашатырь сунул. — Все космонавты пьют молоко, а иначе никакой ты не космонавт, даже на лётчика не тянешь. Тот насупился, ухватился покрепче за тазик и замолчал. Славка вместе с ребятами вышел на улицу. — Так, я на кухню, а вы — продолжать репетицию, — отдал он ребятам распоряжение. — А как без Кешки и Сашки-то репетировать? — заканючили пионеры. — Песню учите, не все ещё слова зна... — и тут его прервал голос Мирона: — Что произошло? — У нас Сашка и Борька в изоляторе, — зачастили ребята. — Что с ними? Что они наделали? — нахмурился Мирон. — В космос летали, — пробурчал Славка, спеша мимо него в столовую. Тот, конечно, ничего не понял, но Славку это мало волновало. Детям нужно молоко, а объяснения с директором подождут. Ближе к вечеру Ванька ещё раз осмотрел мальчишек и, удовлетворённо кивнув, выпроводил в отряд. Когда те явились, им сразу сообщили, что с ролей их сняли и теперь они вместе с девочками будут только петь. Те сразу рванули к Славке и возмущённо заспорили. Но тот не собирался им потакать. — Вы не можете изображать солдат, тем более героев, потому что те всегда выполняли приказ командира. А вы его нарушили, то есть ушли в самоволку, и теперь сидите на гауптвахте, вернее поёте с девочками. Повздыхав и пошмыгав носами, огорчённые мальчишки ушли ни с чем. * * * Сегодня в изоляторе в кои-то веки никого не было. Ваня решил заняться тем, чем планировал ещё вчера: начал наводить порядок в картотеке. Последняя неделя выдалась чересчур насыщенной, дети, видимо в преддверии расставания и скорого отъезда домой, активизировались на всю катушку. Мало им было подготовки к конкурсу, у них и помимо хватало сил на проделки. Ваня усмехнулся, вспоминая, как пару дней назад самолично снимал одного мальчишку с дерева. Зачем он туда полез — так и не признался, может, гнездо птичье хотел посмотреть или прятался от кого-то, вот только залезть-то залез, а слезть обратно не получилось. Так и торчал там — главное, молча! — пока его вожатая не хватилась. Ваня как раз в этот момент проходил мимо, а их вездесущего физрука, чтоб его, как назло, нигде не оказалось. Вот что за человек несносный — как не нужен, так он тут как тут, а как единственный раз по-настоящему понадобился, так сразу куда-то запропастился. Искать его было некогда, и Ване пришлось самому карабкаться на злосчастный клён и снимать оттуда неудавшегося «скалолаза». А потом ещё успокаивать и смазывать ободранные руки и колени. Спасибо, что всё обошлось без серьёзных травм, Ваня холодным потом покрывался, представляя, что бы было, если бы пацан сорвался на землю и мог остаться инвалидом на всю жизнь. А вчера вообще вопиющий случай произошёл. Ваня только вернулся с обеда, даже не успел Гришу покормить, как к нему ввалился Евстигнеев... с Антониной на руках. Та выглядела жутко — вся в слезах и соплях, лицо и руки покрыты красными пятнами. Ваня аж глаза вытаращил, пока Евстигнеев торопливо вводил его в курс дела. Оказалось, у несчастной девочки день рождения был, так ей её подопечные нарвали где-то охапку цветочков и в комнату подбросили, порадовать хотели любимую вожатую. А у той внезапно аллергия открылась, чуть не задохнулась. В результате и дети перепуганные рыдали всем отрядом, и Антонина со страху голову потеряла. Воспитательницы в корпусе, как обычно, не оказалось, опять, небось, в пионерской комнате чай пила с подругами, подальше ото всех. Ваня давно успел заметить, что, в отличие от вожатых, многие воспиталки являлись настоящими мымрами и со всеми держались довольно холодно и строго, будто в стороне. Только и знали лекции читать про учебно-воспитательный процесс. Хорошо, что в пятом отряде и сообразительные ребятишки тоже нашлись. Бойкие близняшки, Маша с Наташей, не растерялись — на улицу кинулись за взрослыми, а там Евстигнеев как раз с футбольного поля бежал, вот и бросился помогать. Ваня поморщился, припоминая, как приводил Антонину в чувство, а сам при этом думал совсем о другом. О том, как его покоробило, когда он увидел Евстигнеева с девчонкой на руках, как тот смотрел с волнением, переживал и участливо спрашивал её после, как она себя чувствует. Ваня заподозрил, что между этими двумя запросто может завязаться роман, и ему отчего-то это очень не понравилось. Потом, когда все уже ушли, он корил себя. Антонина — хорошая девушка, он не желал ей никакого зла, но стоило подумать, как она может оказаться в будущем девушкой — или даже невестой! — Евстигнеева, и Ваня едва смог удержать лицо и не скривиться. Мысли были невыносимо стыдными, это, в конце концов, просто непрофессионально! Но он не мог ничего поделать, ночью впервые за эти дни опять плохо спал и ворочался, а утром проснулся задолго до сигнала, вялый и в плохом настроении. Даже на завтрак не пошёл. — Иван Иванович! — прервал его размышления задыхающийся звонкий голосок. В изолятор ворвался Генка Зуев, шустрый шкет из седьмого отряда, закадычный дружок того самого Николки, которого Евстигнеев вытаскивал из болота. Ваня напрягся, предчувствуя недоброе: эта неугомонная парочка, несмотря на нежный возраст, являлась теми ещё искателями приключений, их уже все в лагере знали, как постоянно влипающих в переделки. — Что случилось? — спросил он, резко вставая из-за стола. — Там, на берегу, — округлив глаза и размахивая руками, начал путано объяснять тот, — Света плачет, потому что Николку и Вовку унесло в реку! И ещё Мирон Янович, и Евгения Олеговна, и Андрей, все. А Иван Игоревич сказал за вами бежать! У Вани от этих слов голова пошла кругом. Он ничего не понял, кроме одного: случилась беда. Поэтому подхватил мальчишку под локоток, сунул в карман несколько пузырьков с лекарствами и бросился на выход. — Дорогу показать сможешь? — Смогу, — бодро заявил тот. — Это там, рядом с местом, куда мы ходим с отрядом купаться. — Ну, тогда идём! * * * Почти всё утро Ваня Евстигнеев занимался с ребятами, которые не участвовали в смотре песни. Мирон просил загрузить их посильнее, чтобы меньше были предоставлены сами себе и не замышляли очередных шалостей, что Ваня добросовестно и выполнял. Окончив тренировку по боксу ближе к полудню, он устало отправился к себе. Когда на дорожку перед ним выскочила испуганная Светка с дикими глазами — совсем как тогда! — он сразу заподозрил неладное. — Что? — спросил коротко, не размениваясь на приветствия. — У меня мальчики пропали! — всхлипнув, затараторила та. — Я искала-искала их, а потом... — и замолчала, судорожно всхлипывая. — Что потом? — нетерпеливо поторопил её Ваня, совершенно не желая наблюдать истерику, в которую та явно вот-вот собиралась впасть. — Я к Мирону Яновичу побежала, — сдавленно продолжила Светка. — Мы всё обыскали, весь лагерь вдоль и поперёк, я уже не знала, что и думать, а тут у меня девочка одна призналась, что слышала, как мальчишки нашли то ли плот, то ли лодку и собирались на реку играть в Тома Сойера. Господи! — воскликнула громко, вцепилась ему в плечо мёртвой хваткой, посмотрела в панике, искривив бледные губы. — Ваня, а если они утонули?! — Не утонули, — ответил тот как можно убедительнее и, развернувшись, со всех ног кинулся к реке. Он был комсомольцем, а значит, разумеется, атеистом, чётко знал, что нет никакого Бога, это всё глупые выдумки попов, а в мире всё устроено по науке. Но сейчас бежал и молился в душе, чтобы всё и вправду оказалось так, как он сказал. А о плохом думать себе запретил. Вместе они выбежали на берег. Он пустовал — видно, Мирон и остальные ушли чуть дальше, прочёсывая берег реки, а на самом «лягушатнике» вдоль кромки воды скакал какой-то взъерошенный мальчишка. — Гена! — ахнула Светка. — Ты почему не на обеде?! Тот втянул голову в плечи, посмотрел на неё, потом на Ваню. — Иван Игоревич, а вы Николку спасёте? — спросил со слезами в голосе. — И Вовку тоже? Я с ними хотел плыть, только не успел, верёвка из рук выскочила. А они как закричат! Я хотел к ним, только плаваю плохо, а потом... — Гена, если хочешь помочь, беги в изолятор и позови Ивана Ивановича, — перебил его Ваня деревянным голосом. Надо было срочно отослать пацана, занять чем-нибудь и отвлечь. Тот, кивнув, сразу убежал, а Ваня встал, как вкопанный. — Свет, ты с кем остальных детей оставила? — Он-ни в ст-ст-столовой, — еле сдерживаясь от слёз, та крупно вздрогнула, начиная заикаться. — П-паша обещал п-присмотреть. — Хорошо, — сохраняя присутствие духа, спокойно кивнул Ваня, начиная быстро раздеваться. — Жди здесь. Мирон Янович появится — скажешь, что я уплыл детей искать. Лодкой пацаны нормально всё равно не смогут управлять, плотом тем более, значит, их вниз по реке отнесло. Всё, не реви, найду я твоих гавриков. Не дожидаясь ответа, он бросился в воду, поплыл медленно, почти не работая руками, внимательно оглядывая поверхность воды и берег. Река была не очень широкой, но нормальных подходов к берегу было мало — частые мелкие ответвления со стоячей водой довольно быстро зарастали камышами и ряской, так что у берегов вдоль русла практически везде почва была заболочена. Проплыв минут пятнадцать, Ваня услышал голоса, точнее — какой-то вой, и погрёб в ту сторону. Любители водных странствий и Тома Сойера отыскались сразу за излучиной. У Вани прямо гора с плеч упала, чуть голова не закружилась, настолько его охватило пьяное облегчение при виде двух скрюченных фигурок, дружно ревущих в густых камышах. Это действительно оказался плот — пять крепких брёвен, связанных между собой. Наверное, из местных кто-то смастерил, да плохо привязал, вот он и прибился к берегу около лагерного пляжа. А мальчишки увидели и загорелись — конечно, это же целое приключение, кто бы устоял. Как они оказались на этом самом берегу без взрослых — уже другой вопрос, пусть Светка сама разбирается, не Ванина забота. А ему сейчас предстояло это плавсредство с его безмозглыми малолетними пассажирами транспортировать против течения до самого лагеря. По берегу точно не пробраться — сплошная болотина, не хватало ещё опять завязнуть, так что выход один — снова по реке. Ваня подобрался ближе, легко подтянулся, влез на доски. — Ну, и какого лешего вас сюда понесло? — поинтересовался мрачно. Он не собирался ругаться или читать пацанятам мораль, они и так были напуганы до икоты, но теперь, когда первая паника прошла, Ваня начал сердиться на безалаберных засранцев. Ведь знают же, что нельзя, а всё равно делают! Вот как с ними разговаривать вообще? И вожатая их тоже хороша! Разумеется, Ваня понимал, как тяжело ей в отряде с маленькими, но следить-то надо получше, а то что ни день — то нарушение, сколько можно! — Ива-ан Игореви-и-ич... — завыли оробевшие пацаны, бросаясь к нему, и злость у Вани моментально улетучилась. Он приобнял бедолаг за тощие плечи, прижал к себе. — Всё, ребята, я здесь, я с вами, — спокойным тоном произнёс он. — Сейчас вы ещё немного поревёте — три минутки, ладно? — а потом мы будем отсюда выбираться. Вытирайте сопли, хватит сырость разводить. Пацаны ещё вздрагивали, трясясь от пережитого стресса, но послушно старались успокоиться. Вовка даже слабо улыбнулся щербатым ртом, а Николка утёр заплаканные глаза подолом майки и водрузил на переносицу свои очки. — Иван Игоревич, — жалобно начал он, — вы на нас очень сильно сердитесь? Мы ничего такого не... — Помолчи, — прервал его тот. — Сядьте на середину и сидите тихо, как мышки. Вас все ищут, Света с ума сходит, она думает, что вы утонули! И вы вправду могли! Поэтому сейчас нам нужно как можно быстрее вернуться обратно. А просить прощения и объяснять своё поведение вы будете потом — перед своей вожатой и всем отрядом. Мальчишки виновато притихли, сбиваясь в кучку в центре плота. Ваня прикинул в уме, как наиболее рационально и безопасно вывести плот из запруды, оттолкнулся багром, который валялся на досках. Странно, почему один, обычно их два делают, чтобы было удобнее. Занятый напряжённой работой мысли, он видимо сказал это вслух. — Мы второй утопили, — вздохнул Николка, не поднимая головы. Он не плакал больше, но сидел понурый, наверное только теперь осознавая последствия своего бестолкового поступка. Красный от стыда Вовка убито молчал и за всё время не произнёс ни слова. Как только плот оказался снова на реке, Ваня соскользнул в воду, упёрся руками в доски, начиная подталкивать вперёд и изо всех сил грести ногами. Повезло ещё, что течение было слабенькое, да и недалеко мальков отнесло, так что худо-бедно дело шло. Но к тому времени, когда наконец показался знакомый пляж, Ваня всё равно буквально выбивался из сил. На последнем дыхании он резко толкнулся вперёд и нащупал ногами дно. Выдохнул, мечтая выползти на берег, упасть и заснуть прямо там. На берегу собралась толпа — наверное, слух о пропавших на плоту уже успел разлететься, и теперь на место происшествия сбежалось пол-лагеря, глазея и взволнованно галдя. Мирон безотрывно смотрел на реку, Женя вместе со старшим пионервожатым Андреем обеспокоенно ходили туда-сюда и переговаривались, пытаясь то ли воззвать всех к порядку, то ли спровадить обратно в отряды, но никто не уходил. Когда их заметили, толпа забурлила, гомон усилился, все, как один, уставились на приближающийся к берегу плот. И даже сторож Петрович был тут: стоял и с укором смотрел на повесивших носы нарушителей. Опухшая, зарёванная Светка бросилась на помощь в воду прямо в платье и босоножках, Мирон еле успел поймать её за руку: — Куда! Стой на месте, мы сами! Андрей, идём. Вместе они сняли детей с плота, перенесли на сушу. — Сп-пасибо, — проскрежетала Светка сиплым голосом. — Я... Договорить она не успела — кусты зашевелились, из-за них показались Генка и белый как простыня Светло. — Ваня, — сказал не своим голосом, смотря только на него и будто не замечая людей вокруг, — что стряслось? Ко мне от тебя мальчонка прибежал, сказал какую-то дичь, что... — он осёкся, напоровшись взглядом на дрожащих, но вполне живых мальчишек, которых он, судя по его невменяемому виду, успел почти похоронить. Что же ему там Генка с перепугу наплёл? Ваня выдавил улыбку, на автомате подался к нему. — Всё нормально, — сказал успокаивающе. — Всё хорошо, Вань. Ничего не случилось, вон они, путешественники, ни царапинки. Испугались только. — Дай-ка я сам посмотрю, — отодвинув его, тот шагнул к пацанам, опустился на корточки, заговорил, что-то тихо спрашивая. — Ну как? — подходя ближе, поинтересовался наблюдающий за ним Мирон. Светло вздрогнул, поднял взгляд, словно теперь замечая его и вообще всех. Кивнул. — Ничего страшного, переволновались ребятки и небольшое переутомление. Им нужен покой, сейчас отведу их к себе, накапаю валерьянки, потом спать лягут. Только прежде пусть дежурные им пообедать принесут. До завтра в изоляторе полежат, и всё будет хорошо. Мирон серьёзно покивал, взмахнул рукой, веля всем расходиться. — Света, как уложите детей, зайдите ко мне, пожалуйста, — бросил напоследок. — Ваня, а ты отдыхать иди, и без разговоров! — добавил безапелляционно и направился в лагерь. Ваня помог Светке отвести детей в изолятор, а после ушёл к себе в комнату, прихватив заодно Гришу. Тот и так неделю у Светло жил, пора ему сменить обстановку. * * * В комнате было душно, Ваня распахнул окно, с сомнением посмотрел в ярко-синее, без единого облачка небо. Обед он пропустил, но есть не хотелось, поэтому Ваня, не раздеваясь, повалился на кровать, подгребая Гришу себе под бок, и мгновенно провалился в сон. Разбудил его громкий стук. — Ваня! — звал Мирон с улицы. — Ты здесь? Тот подскочил, ошалело моргая, подался к окну. — Мирон, что? — Ну, ты поспать, — засмеялся тот, качая головой. — Собирайся, иди хоть поешь, пока столовая не закрылась, а потом поможешь мне: смотри, как нахмурило, гроза собирается. Пойдём лагерь с тобой осматривать, а то хватит мне уже неожиданностей. — Светку сильно ругали? — Общий сбор педсостава устроили на тихом часе, — пожал плечами тот. — Досталось девочке, но заслужила. Выговором отделалась. — Ну ладно, — Ваня почесал пяткой лодыжку, потянулся всем телом, окончательно прогоняя сонную липкую одурь. — Ты выходить-то думаешь или так и будешь в окне маячить? — со смехом спросил Мирон. — Да иду я уже, иду, — хмыкнув, Ваня быстро вышел за дверь. Через час после отбоя в небе, как и предсказывал Мирон, загрохотало. Короткая летняя гроза хоть и налетела стремительно, но бушевала недолго и вскоре откатилась в сторону, оставив барабанить по крышам прохладный, но вполне безобидный дождик. Впрочем, к тому времени, как Ваня с Мироном закончили дежурить по лагерю, и он закончился. Воздух наполнился свежестью, резко запахло мокрой зеленью и травой. — Хорошо, — Мирон вздохнул полной грудью, довольно улыбнувшись. Ваня только хотел кивнуть, как внимание привлекла внезапно выметнувшаяся прямо перед ними на дорожку высокая всклокоченная фигура. Светло. — Вань, ты чего? — Ваня окликнул того специально по имени, решив, что хватит, пора вести себя как взрослые люди и начинать налаживать контакт. Светло стремительно развернулся, полоснул злым взглядом, ощерился... и внезапно кинулся вперёд, выставив руки перед собой. Подскочил, размахнулся и со всей силы врезал Ване по скуле. Тот так опешил, что прирос к месту ногами. Спасла только годами тренированная реакция: машинально уклонившись от удара, он вытаращил глаза, глупо открыв рот. — Ты чего?.. — попытался спросить, но даже договорить не смог, снова отпрянул назад, буквально кожей чувствуя шевеление воздуха у самого лица, когда чужой кулак пролетел практически в миллиметре, чуть не выбив глаз. Ваня растерялся. — Да ты что?! Взбесился? Вань! Светло!!! Тот не унимался, тихо рыча что-то и всё пытаясь достать кулаком, и Ване ничего не оставалось, как перехватить его всем корпусом, прижать руки к телу, блокируя любые попытки. Светло бешено задёргался. — Пусти меня, сволочь! — Да что с тобой?! — взревел Ваня, встряхнул как следует своего пленника, пытаясь привести в чувство. — Ты чего, сука, дерёшься? Случилось что-то? Объясни толком! Тот хохотнул злобно, оскалил зубы. — Что случилось? — переспросил хриплым, каркающим голосом, резко подался вбок, высвобождаясь из крепкой хватки, выпрямился перед ним, с ненавистью глядя в глаза, и вдруг зашипел, больно тыча пальцем в грудь: — Какой же ты ублюдок, скотина безответственная! Как же ты меня достал, кто бы знал. Сколько можно! Светло говорил тихо, но Ване казалось, что он орёт во всю глотку. Опешив под таким градом упрёков, он замер, по-прежнему не понимая, чем заслужил такое обращение. Наконец перехватил чужое запястье, чувствительно сжал, дёрнул Светло на себя, привлекая внимание. — Хватит, успокойся! — процедил сквозь зубы с прорвавшейся обидой. — Что ты делаешь, спятил совсем? Я тебе не мальчик для битья! — Ты вообще не мальчик, — отрезал тот, наконец-то начиная реагировать на его слова, а не просто осыпать оскорблениями, попутно молотя руками, словно боксёрскую грушу. Это уже был почти диалог. Прогресс. Светло продолжал: — Только ведёшь себя как дитя неразумное! Ты какого чёрта в грозу окно оставил открытым? — А... что такого? — Ваня малость обалдел от предъявленной претензии. — Тебе какое дело до моего окна? — Какое мне дело?! — снова разозлился тот, повышая голос. — Ты издеваешься, да? Ты же Гришу забрал к себе, недоумок, а потом упёрся из комнаты. А кот грозы испугался и сиганул в окно! Я к тебе заглянул, хотел забрать, а его след простыл. Нету у нас больше кота, я понятия не имею, что делать! Картинка наконец сложилась, и весь запал от «несправедливых» обвинений у Вани моментально угас. Осознав, что натворил, он сгорбился, втянул голову в плечи. Как же так, он ведь убежал, а про Гришу даже не вспомнил. Хорош хозяин, нечего сказать. Выходит, Светло прав? — Чёрт, — пробормотал Ваня сконфуженно, — я... я забыл. Он же у тебя почти всё время, а тут... Я уснул, проснулся резко... и гроза уже собиралась. Я не подумал... — Будто у тебя есть, чем думать, — с какой-то неизбывной горечью заявил Светло. — Тупой спортсмен, в голове вакуум. — Иван Иванович, думаю, вы, кхм, несправедливы к Ивану Игоревичу, — раздался вдруг рядом спокойный голос Мирона, и Ваня чуть не подпрыгнул — в пылу ссоры он и забыл, что друг всё ещё рядом. Светло тоже по-дурацки вытаращил на него глаза, словно только заметил его присутствие. * * * Весь день безумно пекло, и Мирон мог поспорить на что угодно, что к вечеру будет гроза. Он дал строгий наказ электрику проверить все щитовые и исправить, наконец, электропроводку в корпусе третьего отряда — там периодически отключался свет уже несколько дней подряд. Проинструктировал вожатых и воспитателей, чтобы те получили на складе фонари и свечи на всякий пожарный: разыгравшаяся непогода могла и линии электропередач повредить, такое уже бывало, и не раз. Не хотелось пугать детвору, поэтому он и решил, что лучше перестраховаться. ЧП в лагере в последнее время и так будь здоров сколько. То малыши уплыли на плоту, то у вожатой случился приступ аллергии, то пожарник свалился с лестницы, когда обрезал слишком длинные ветки деревьев, то посудомойка стакан разбила и порезалась, то вот у Славки пацаны вообще в космос летали, а Ивану их потом пришлось из кессонной болезни выводить. Хотя, конечно, происшествий в целом было не больше, чем каждый год, да и справлялись они пока. И вроде всё было очень неплохо, смена прошла интересно, пионерам понравилось, осталось завтра провести смотр песни, а там только костёр и выезд ребятни. Но что-то всё равно беспокоило Мирона, как маленькая заноза в пальце, вроде и мелочь, но так и охота сковырнуть её иголкой, достать уже, наконец, чтобы не мешалась, и успокоиться. Только иголка тут не поможет, невозможно было Славку Карелина выкорчевать из сердца, из души, из всего себя. Незаметно проник тот глубоко под кожу, переплёлся с каждой венкой, с каждой частичкой тела, оккупировал мозг, как захватчик, и не желал убираться. И вот же зараза какая, чем больше он отдалялся от Мирона, тем сильнее тот хотел его видеть. Предлоги дурацкие находил, подчас вообще идиотские способы измышлял, чтобы только встретить его. Он даже кастелянше распорядился костюмы и военную форму никому не выдавать без его письменного разрешения. Та косо на него глянула, ничего не понимая, но согласно кивнула, а он не удосужился причину объяснить. И ведь зароки себе давал не скандалить со Славкой, не орать на него, объявить благодарность за то, что его ребята хорошо на спартакиаде выступали и стенгазету потом интересную нарисовали по этому поводу. А когда первый отряд строем шёл в столовую, или в клуб, или ещё куда, от души горланя речёвку, любо-дорого посмотреть было. Хороший отряд, пример для всех остальных, сплочённый, дружный. Славка никогда не вылезал вперёд, всегда позади держался, показывая всем, что его подопечные и сами уже не маленькие, их за ручку водить не надо. И всю работу по корпусу вместе с ними наравне выполнял, а не баклуши бил, отдавая приказы, как Ромка любил. Было Славку за что хвалить, и Мирон отлично понимал это, но как только тот входил к нему в кабинет, глядел мимо своим потухшим, каким-то равнодушным взглядом — и Мирону хотелось врезать ему от души, обругать и прогнать пинками к лешему за то, что подарил надежду, заставил вспомнить, что Мирон сам ещё довольно молод, поманил своими искрящимися глазами, а потом отнял всё это и перестал замечать. Больно было и обидно, как в детстве, когда парни со двора не брали его играть, обзывая мелким евреишкой. Ближе к ночи и впрямь разразилась гроза, да не шуточная, а прямо настоящая буря. Пока дождевые тучи только набухали в небе, а зарево от молний было ещё далеко, Мирон разбудил Ваню, который после заплыва за мелкими робинзонами отсыпался у себя по его собственному приказу. Ванька мужик, конечно, сильный и тренированный, но и он тоже предел имел, а в последнее время ему и без того несладко пришлось. Перед спартакиадой так выкладывался, что к вечеру еле ноги волочил, а его потом за всё, что для ребят сделал, пастой измазали, обормоты. Мирон точно знал, что Славкины постарались, убеждён был на сто процентов, а медика либо за компанию оприходовали, либо для отвода глаз. Он бы мог устроить форменное расследование, как тогда, когда два года назад у них работал один старший вожатый, с виду вполне приличный молодой человек, улыбался всё время, а на поверку дерьмом оказался, вожатыми помыкал, оскорбить мог, даже одну девушку ударил, только Мирон об этом поздно узнал, та дурочка скрывала всё. С ребятами был груб, запросто мог и за ухо оттаскать без причины, вот те и решили его измазать. Так тот наутро такую бучу поднял, орал, что директор обязан выявить всех виновных, сообщить о каждом в совет дружины школы, в которой учились ребята, и настоять, чтобы их с позором исключили из пионерии. Минут десять Мирон терпел его визг, а потом положил перед ним лист бумаги, ручку и велел писать заявление, что по личным причинам тот отказывается работать в лагере. И пригрозил, что если сам не уберётся, он до его комсомольской ячейки дойдёт, и тогда горе-вожатому не поздоровится. Но Вани не такие, оба правильно восприняли ситуацию. Ну кто, скажите на милость, в лагере пастой не мазался? Ни одного не найдётся, так что те только поржали и забыли. Поэтому он и отправил Ваню отдыхать во внеурочное время, а сейчас понял, что без него не обойтись. Впрочем тот, скорый на подъём, был готов уже через пару минут. Гроза началась, когда они осматривали берег, чтобы никто из ребят не вздумал купаться. Потом, прикрываясь от ливня, прошлись по отрядам. Большинство уже спали, и в корпусах свет не горел, даже в коридорах повыключали, только вожатые с квадратными фонарями заглядывали то в одну комнату, то в другую, проверяя, всё ли хорошо. Славка отчитался первым: — Отдыхающие спят, в корпусе всё в порядке. Ванька ему подмигнул, а Мирон кивнул, и они двинулись в следующий корпус. Закончив, решили и административное помещение проведать — там, конечно, люди взрослые жили, но мало ли — и, проходя мимо изолятора, наткнулись на Светло. Вид у того был довольно странный: встрёпанный, испуганный и злой. Не замечая Мирона, он как бешеный накинулся на Ваню, хотя тот и был сильнее, и ударить себя не дал, только попытался утихомирить дебошира и выяснить, что же случилось. Оказалось, что того рыжего заморыша, что Ваня отвоевал у деревенских хулиганов, они воспитывали вместе, ни дать ни взять заботливые родители, но котёнок, испугавшись грозы, сбежал, потому что Ваня не закрыл окно. Пришлось Мирону вмешаться. Заметив его, Светло наконец прекратил наскакивать на Ваню и слегка растерялся. А Мирон, оглядевшись по сторонам, вдруг сказал: — Коты воды не любят, вряд ли он в лес сиганул — после такого ливня кругом потоп, значит, нужно искать там, где меньше всего сыро. — Знать бы ещё, где, — вздохнув, буркнул Ваня. — Если бы кое-кто не был раззявой, вообще бы искать не пришлось, — прошипел Светло. — Иван, прекратите зубоскалить, — попросил Мирон, повертел по сторонам головой и предложил: — Может, под крыльцом проверим? Ваня, не долго думая, бросился к изолятору, присел на корточки и посветил под высокое крыльцо. Так и есть: в углу, у самой нижней ступеньки, тут же сверкнули кошачьи глаза. — Гришенька, вот ты где, — промурлыкал Ваня ласково, — иди сюда, мой хороший. Светло метнулся к нему и, брякнувшись прямо в жидкую грязь коленями, пихнул в бок. — Уйди, злыдень, сначала проебал котика, а теперь хоро-оший, — передразнил он Ваню. — И ты, между прочим, терял, но я тебе слова не сказал плохого, а ты тут матюкаешься, как сапожник, — обиделся тот. — Он по-прежнему мой котик, и не надейся, что я тебе его насовсем отдам. — Я и спрашивать не буду, — выдал Светло, пытаясь нащупать питомца рукой, — тебе вообще животину держать противопоказано, ты безответственный. — Ну, во-первых, — набычился Ваня, тоже опускаясь на землю и пытаясь достать мелкого вперёд Светло, — будешь спрашивать, как миленький! А во-вторых, ответственности во мне поболее твоего будет, я с детьми не первый год работаю, а ты кто — неумелый докторишка, который только институт закончил. — Не зли меня, бесячка тупорылая, — процедил Светло, явно боясь громкими криками напугать Гришу, — а то точно промеж глаз схлопочешь. — Ты меня заколебал! — зарычал по-настоящему разозлившийся Ваня. — Или заткнись, или я тебя под этим крыльцом закопаю, а Гриша поссыт сверху. Слушая проникновенный диалог двух Вань, Мирон только глаза таращил и даже не отчитал Светло за ругательства. И только когда те чуть снова не подрались под аккомпанемент разъярённого Гриши, которого никак не могли достать, он не выдержал. — Так, хватит, — приказал он. — А ну, вылезайте оба. Светло уже было опять собрался Ване что-то ляпнуть, но Мирон предупреждающе повысил голос: — Иван Иванович! Потом сам опустился сначала на колени, а потом и вовсе лёг во всю длину тела, пачкая джинсы и ветровку. Подтянулся, сколько смог, и всё же поймал рыжего шалопая. Тот, само собой, полоснул его пару раз когтями и даже для надёжности зубами хватанул неслабо так, но Мирон его не отпустил. Взъерошенный, мокрый и злой Гриша был вытащен на белый свет, вернее в тёмную ночь. К огромному разочарованию Светло, ему пришлось уступить кота Ване, так как нужно было обработать Мирону руки, которые, как и сам Мирон, были в земле, кошачьей шерсти, перьях каких-то птиц и прочей дряни. Правую руку саднило, но когда Мирон вышел из изолятора, настроение почему-то поднялось. Он вдруг вспомнил, как ссорились и пререкались Вани. И какими глазами они друг на друга смотрели. Была там и злость, и обида, но главное... самое главное — там были те же искры, что в Славкиных глазах, когда они только познакомились. «Неужто и эти двое тоже?..» — подумал Мирон. Ну не мог он ошибиться, просто не мог, невооружённым же глазом видно было, что не просто так Светло на Ваню как одержимый набрасывался. А Ваня при этом, даже в ущерб себе, очень старался не сделать ему больно, когда тот пытался ему врезать. Что-то подсказывало Мирону, что Ванька не настолько равнодушен к Ивану Светло, как хочет это показать, и если это окажется правдой, то Мирон не завидовал обоим. Признать, что тебя влечёт не к смазливой девчонке, а к настоящему мужику — трудно, он сам это проходил, а иногда и разрушительно. Можно ещё отступиться, как Славка, например, сделал, но тогда это до конца жизни будет ныть в тебе. * * * Смотр прошёл на ура. Славка был доволен своими подопечными. Спели и отыграли те превосходно, а если учесть, что он додумался попросить у пожарных небольшую дымовую шашку, которые те использовали, чтобы отгонять комаров, то получилось очень впечатляюще. Только Мирон, недовольно покашливая, пробубнил: — Ты бы ещё в город за хлопушками съездил, чтобы взрывы натуральнее выглядели, тогда вообще всё идеально бы было. — Раз вы разрешаете, Мирон Янович, на следующую смену обязательно привезу, — не остался в долгу Славка. Тот вздохнул, закатывая глаза, и ушёл. Славка долго смотрел ему вслед, пока он не скрылся за деревьями. В начале смены всё началось как шутка, но сейчас он не чувствовал того куража, а только тоску по тому, что могло бы быть, но не случилось. Они могли бы неплохо общаться, посмеиваясь друг над другом, или иногда разговаривать, но Мирон изначально видел в нём причину всех неприятностей, поэтому никогда, ни одного ёбаного раза не сказал ему ни единого доброго слова, не похвалил, когда было за что, не поддержал, как остальных вожатых, и Славка не выдержал, сдался. — Я больше не буду мозолить вам глаза, Мирон Янович, — пробормотал он, направляясь в другую сторону, — не буду надоедать и научусь не думать о вас. Смена почти закончилась, послезавтра зажгут костёр по этому случаю. А на следующий день его гаврики разъедутся по домам. Ему вспомнился их приезд, тогда они были ещё чужие ему мальчишки и девчонки, а сейчас он знал все проблемы и трудности каждого из них, понял, как они живут и чем дышат, они стали «его» ребятами, почти родными. * * * Во время костра он всё время был с отрядом, пел с ними песни, с удовольствием играл в подвижные игры, много смеялся и постоянно заставлял себя не смотреть в сторону Мирона, который находился неподалёку в кругу воспитателей и другого персонала лагеря. В день отъезда девчонки начали плакать с самого утра, то ту, то другую приходилось успокаивать. Мальчишки держались, даже хорохорились, но видно было, что и им неохота уезжать. После завтрака Славка в последний раз построил отряд. — Сегодня вы уезжаете домой, — тихо сказал он, — надеюсь, что каждый из вас многому научился за эту смену, понял цену настоящим друзьям и что довести себя до беспамятства — не значит стать космонавтом. — Ребята дружно рассмеялись, а сконфуженные Сашка и Борька быстро переглянулись. — Я желаю вам удачи, успехов в учёбе, а главное, стать достойными комсомольцами! Потом наступили проводы со слезами, с обещаниями писать, и когда дети уехали, он даже вздохнул с облегчением: прощаться навсегда с близкими людьми очень тяжело, а растягивать это прощание ещё хуже.