Три весёлых смены

Июль, 1979 год Часа через два после отъезда детей Славку позвали к директору по громкоговорителю. — Чего ему надо? — бурчал он себе под нос, пока шёл в главный корпус. — Не мешаю, не лезу на глаза, вообще не трогаю, нет, он сам меня вызывает, а потом опять орать будет, что у него от меня голова кругом. Мирон стоял на крыльце, сложив на груди руки. — Завтра поедешь со мной в город, — выдал он сходу, Славка даже подойти не успел. — Ни здрасьте, ни насрать, — зло прошептал тот, — сразу приказы отдавать. Он подошёл к крыльцу и в наглую сплюнул на траву. — Это ещё зачем? — Затем, — Мирон даже бровью не повёл. — У Михаила опять машина в городе сломалась, я ему помогу ремонтировать, а то он несколько дней проковыряется, а ты в это время в Горпотребсоюз отправишься. — За каким? — не понял Славка. — Прекрати так разговаривать! — рыкнул Мирон. Славка уже собрался рявкнуть ему в ответ, чтобы тот шёл со своими приказами на... в общем, шёл далеко и надолго, но Мирон вдруг пожал плечами и посмотрел на него так странно, непонятно, что он промолчал. — Мне помощь твоя нужна, — вдруг совсем другим тоном сообщил тот, — воспитатели уехали сопровождать детей и до начала новой смены не вернутся, а Женю я отпустил, у неё муж из экспедиции всего на неделю выбрался, они полгода не виделись, он у неё полярник. У бухгалтера проблемы с внуками, Ваню не могу послать, он скромный, его сразу завернут, да и остальные тоже не подходят. А ты в меру наглый, в меру скромный и к женщинам подход знаешь. — Такое ощущение, что вы меня кого-то соблазнять отправляете, — почесал затылок Славка. — Не соблазнять, — улыбнулся Мирон, — а уговаривать и убеждать. — Да что же это такое! — взвился Славка. — Никогда не замечал, что у вас проблемы с речью. Вы нормально можете объяснить, зачем я должен поехать в этот ваш Горпотреб... как его дальше. Кого убеждать? Зачем? — Дело в том, что в смете на следующую смену я заказал на десять килограммов больше конфет и на пятнадцать — фруктов, чем в первую смену, — пояснил Мирон, — а дама, которая этим заведует, вредная до чёртиков, и её нужно уговорить, чтобы она накладные на получение продуктов подписала. Заедем ко мне, где-то у меня завалялись неплохие польские духи, вручишь ей и убедишь, что продуктов вполне хватает, а вот сладкого и фруктов явно мало завезли в прошлый раз. Понял? — Понял, без проблем, — отозвался Славка. — Тогда вечером не засиживайся, выезжаем в восемь утра, нам до города, сам знаешь, часа полтора пилить. * * * Славка проснулся в шесть утра, сам даже не понял, чего его так рано подняло. Но это было даже хорошо, потому что собирался он долго. То рубашки раза три менял, потом плюнул и надел единственную фирменную футболку, которую недавно купил на барахолке за сотню. Три месяца копил, со стипухи откладывал. Он маме даже цену не сказал, она за месяц меньше зарабатывала. Но футболка стоила тех денег, качественная, не то что отечественное барахло, которое после первой стирки линяло и вытягивалось так, что носить было нельзя. Красивая, светло-бежевая, её не стыдно было надеть и с брюками, и со спортивным костюмом. Вот только джинсы, хоть и новые, но обыкновенные, сделанные в СССР. На настоящую джинсу Славке пришлось бы копить не меньше полугода, так что надел то, что было. Потом оказалось, что кеды пыльные, и он таскался в умывальник, чтобы привести их хоть в мало-мальски приличный вид. Поэтому он прибежал к главному корпусу только без пяти восемь. Мирон уже ждал его, окинул опять каким-то непонятным взглядом, что Славку немного нервировало, и они поехали. Машина у Мирона была отличная, новенькая, в ней даже радио имелось. Тот покрутил немного ручку — и они всю дорогу слушали разношёрстную музыку, начиная от Аллы Пугачёвой и заканчивая Чайковским. — Так, — распорядился Мирон, когда они въехали в город, — сейчас по-быстрому заедем ко мне, заберём духи и перекусим, а то даже не позавтракали. Потом я тебя завезу в Горпотребсоюз, а сам к Мише на подмогу. Ты, когда закончишь, найдёшь нас, это недалеко, в паре кварталов, на Петроградской, там автопарк, увидишь, точно мимо не пройдёшь. Понял? — Понял, — кивнул Славка. В голове вдруг появилась мысль: а кто это Мирону Яновичу по утрам дома завтрак готовит? — и его как обухом по голове шибануло. Мирон последние три недели из лагеря не отлучался. А кто, скажите на милость, будет хранить в холодильнике продукты, если знает, что уедет, да ещё так надолго? Славка с мамой к бабушке с дедом в Хабаровск на десять дней мотались, так и то перед отъездом холодильник вымыли, открыли и отключили за ненадобностью, а Мирона ещё дольше не было. Значит, есть у него кто-то дома. А вдруг это жена? С чего Славка взял, что Мирон не женат? Почему решил, что он одинок? Этот факт отчего-то очень Славке не понравился, его даже в пот пробило, а тело враз стало деревянным, словно неродным, и в горле комок встал. С трудом откашлявшись, он всё же спросил, не удержался: — Мирон Янович, а вас дома кто-то ждёт? Тот даже головы не повернул, только руль так сильно сжал, что костяшки пальцев побелели. — Нет, — выдавил он, когда Славка уже перестал ждать ответа, — я ещё вчера позвонил и попросил соседку чего-нибудь приготовить, она иногда прибирает в моей квартире и очень редко, но готовит, если я попрошу. — Ясно, — брякнул успокоившийся Славка. Они свернули во двор пятиэтажки, которая явно была построена ещё до войны. — Проходи, — пригласил его Мирон, и Славка понял, что у того хоть и небольшая, всего однушка, зато отдельная квартира. Славкина мама до сих пор в коммуналке ютилась с четырьмя соседями, благо что Славе дали место в общежитии: сначала в студенческом городке, когда поступил в институт, а сейчас в общаге рабочей молодёжи при пароходстве. А тут такая роскошь — отдельная, многие о такой всю жизнь мечтают. — Давай руки мой! — крикнул ему из кухни Мирон, пока Славка копошился в коридоре. — Елена Витальевна таких шикарных котлет нажарила и салат из свежих овощей нарезала, загляденье, а не завтрак! Котлеты и вправду были вкусные, не то что в институтской столовой, хотя в лагере готовили нисколько не хуже, только по-другому. Славка под салатик из помидоров с огурцами аж три штуки уплёл, а потом случайно капнул маслом на футболку. Мирон сразу вскочил, когда он безрезультатно попытался оттереть пятно. — Снимай! — рявкнул он. — Не надо размазывать, лучше застирать! — потом выхватил её у Славы из рук, слегка вывернул холодную воду, засунул под нее испачканное место и велел: — Быстро тащи из ванной мыло, только не банное, а хозяйственное. Мирон так аккуратно застирал, что и пятно исчезло, и футболка только немного намокла, сразу видно было, что опыт в таких делах он имел немалый. Потом встряхнул её и повесил на балконе. — На улице жара, за полчаса высохнет, — объявил топтавшемуся возле дверей Славке. — Так нам же ехать надо, — смутился тот. — Предпочитаешь в грязной или мокрой футболке к Серафиме Георгиевне заявиться? — хмыкнул Мирон. — Она такая чистоплюйка, враз тебя из кабинета выставит. Славка вздохнул. Он опять чувствовал себя виноватым, не хотелось ему Мирону проблем создавать, но тот, судя по всему, не злился, даже наоборот, выглядел довольным, как обожравшийся валерьянки котяра. — Иди лучше в комнату, — посоветовал он, — телевизор, что ли, включи, а я пока посуду вымою. Славке всё больше нравилась квартира Мирона. Довольно вместительная кухня с явно импортным кухонным гарнитуром (похожий он видел у одного одногруппника дома, тот ещё сказал, что отец по случаю достал, и похвастался, мол, не наш, румынский). А светлая комната, напротив, была почти пустой: телевизор на ножках в углу, диван с придвинутой к нему тумбочкой и небольшой гардероб. Всё обыкновенное, сделанное у нас, за исключением письменного стола у окна — тот был громоздкий, скорее всего старинный, и в тон ему на стене полка, забитая книгами. Славка не стал включать телевизор, отвык, наверное, за три недели, зато книгами заинтересовался. — «Мастер и Маргарита», — прочитал он на одном довольно увесистом томе сверху, а ниже ещё одно название: — «Собачье сердце». — Это Булгаков, — раздался вдруг над ухом голос Мирона, — английское издание тысяча девятьсот тридцать седьмого года, но на русском, специально для наших эмигрантов. — Он же запрещён, — не поворачиваясь, обронил Славка. — Да, — согласился тот, подойдя вплотную, — запрещён. От такой близости у Славки мурашки по спине побежали и ладони вдруг вспотели. Он аккуратно положил книгу на полку, неловко вытер руки о бёдра и хотел развернуться, но Мирон, обхватив его за пояс, не позволил. Славка замер в предвкушении и тяжело задышал. А чужие пальцы осторожно погладили живот, чуть ощутимо прошлись по кромке джинсов, но не опустились ниже, а поднялись, поглаживая рёбра, нерешительно покатали соски. Не справляясь с эмоциями, он откинул голову Мирону на плечо и хриплым шёпотом выдохнул: — Хочу тебя целовать. Его голос как будто подтолкнул того к более активным действиям: он больше не осторожничал, сжимал и крутил маленькие комочки, целовал Славкины плечи, шею и бормотал: — Если бы только знал, что я хочу с тобой сделать, ты бы давно сбежал. «Вот уж ни хуя! — пронеслось во взбудораженном сознании. — Даже не надейтесь, Мирон Янович!» — но выдавить хоть слово у него не получилось. Мирон развернул его лицом к себе, и Славка, недолго думая, наконец впился в эти губы своими. На этот раз Мирон ответил, более того, он сразу перехватил инициативу, целуя жарко, глубоко, с силой засасывая Славкины губы и проникая языком в рот. Одновременно он потихоньку вёл его к дивану, и когда Славка почувствовал его икрами ног, просто толкнул. Славка завалился на спину, Мирон тут же оказался сверху, и он долго водил руками по его спине, пока тот не переставая его целовал. Славке всё не верилось, что это с ним происходит, от новых ярких ощущений голову вело и мыслить разумно не получалось, сплошной водоворот наслаждения затопил, захватил с головой, кожа стала настолько чувствительной, что из неё хотелось выпрыгнуть или прижаться к Мирону ещё сильнее. В одну минуту ему казалось, что всего этого чертовски слишком, но в другую он понимал, что мало, безумно мало. Потому что откуда-то изнутри поднималось что-то непривычное, пока совсем незнакомое, но такое долгожданное. Он не заметил, когда Мирон расстегнул ему ширинку на джинсах и сразу стащил их вместе с бельём. Потом за секунду управился со своей одеждой и снова опустился на него. Соприкоснувшись голыми телами, оба застонали в голос. Славка вообще плохо соображал, словно во сне был. На уровне инстинктов он потёрся о Мирона, а тот просунул руку между их телами и сжал оба члена сразу, не больно, но вполне ощутимо. От переизбытка чувств и ощущений, Славка громко всхлипнул, толкаясь в кулак Мирону, а тот до крови прикусил ему плечо. Мыслей в голове не осталось, только желание кончить — вот так, от сильной и слегка шершавой чужой руки. Мирон то немного ослаблял хватку, то опять усиливал, постоянно менял темп, от тягуче-медленного до резко-порывистого и обратно, обводил большим пальцем обе головки и всё громче дышал в ухо. Это хрипловатое возбуждённое дыхание и подтолкнуло Славку за грань, он выгнулся, выматерился сквозь сжатые в экстазе зубы и кончил Мирону в кулак. Чуть позже Мирон быстро слез с него и принёс из ванной полотенце, аккуратно вытер Славку — тот, почти не реагируя, раскинулся на узком диване и, не открывая глаз, блаженно лыбился. * * * После всего, что произошло в лагере за эти три недели, Мирону очень не хотелось просить помощи у Славки, но он сам себе не оставил выбора, когда отпустил Женю в город. Можно было бы Ваню попросить, но он подозревал, что у того ничего не получится. Ванька не трус и очень упорный, если надо — для своих пацанов всё, что угодно, выбьет, зубами выгрызет, но, в отличие от Госспорта, где заседали сплошь мужики, в Горпотребсоюзе верховодили женщины, а Ванька после этой гадины Аньки не то чтобы их боялся, просто стороной обходил. Юру, Рому и девчонок-вожатых Мирон сразу отмёл в сторону — сущие сорванцы и дети, то подопечных теряют, то сами куда-нибудь влезут, их Серафима сожрёт и не подавится. Вот и оставался один Слава Карелин. Мирон хоть и чихвостил его, но в глубине души считал отличным вожатым. Тот всегда знал, где и что делают его подопечные, следил за ними зорко и держал крепко; не наказывал за ерунду, а пытался объяснить, что правильно, что нет. Славка оказался ответственным и серьёзно подходил к своим обязанностям, к тому же умел ладить с женщинами любого возраста, хоть пионерками, хоть вожатыми, хоть более зрелыми дамами. Вон, уборщицы с комбината как его хвалили, чуть не облизывали, а про танцы Мирон вообще не хотел вспоминать! Он был уверен, что и Серафима проникнется: та хоть и чересчур строгая, но детей любит. Когда Мирон работал вожатым, ребят в лагере в разы хуже кормили, тогда в Потребсоюзе такая сука командовала, всё под себя гребла. А эта и сама не ворует, и подчинённым не позволяет. Так что Мирон не сомневался, что Славка справится. Он планировал по-быстрому заехать домой, перекусить, взять презент для Серафимы и дела делать, но с Карелиным разве можно было по-быстрому? Этот засранец испачкал футболку, а начальница очень не любила неопрятных людей, да и вещь жалко, сразу же понятно, что дорогая и иностранная, пришлось застирывать. А когда Мирон увидел Славку полуголым, вообще о работе забыл. Нет, ну он его вообще-то и в одних трусах лицезрел, но это же в лагере было. Там Мирон себе бы ничего такого не позволил, к тому же и знакомы они тогда были всего несколько дней. Не было между ними ещё гладильной и Славкиной рубашки, которую Мирон так и не вернул, а всю смену носил на торжественные мероприятия — очень она ему нравилась, лёгкая, удобная, намного лучше шёлковой; не было и скандала в кабинете в день конкурса рисунков, поцелуя не было и всего остального. А сейчас тот остался с голым торсом, и у Мирона разум снесло напрочь. Он пытался успокоиться, взять себя в руки, даже посуду долго мыл, лишь бы оттянуть время, но стоило лишь зайти в комнату — весь хваленый самоконтроль снова, как тогда, в кабинете, полетел к чертям собачьим. Славку хотелось до искр перед глазами, до боли в паху, до сорванного горла. И он отпустил себя. Правда, всё же не до конца, не довёл дело до полноценного секса, ограничился только примитивной дрочкой, но и от неё у обоих тормоза сорвало. Славка-то понятно — молод ещё, возможно даже и с девочками не спал, не то что с парнями, да и нормально подрочить возможности у того было маловато: насколько он знал, жил тот раньше с мамой в коммуналке, одна комната на двоих, так что передёрнуть можно было только, когда родительница на работе находилась. А как в институт поступил, так вообще беда, в общаге-то обычно одна душевая, как правило на семь-восемь леек, а пользовались ею всем крылом, а то и этажом полностью. Какое уж тут уединение, все как на ладони. Единственное время, когда можно было доставить себе удовольствие, это или утром часов в шесть, или глубокой ночью, да и то не факт, что кто-то не застукает. Мирон-то уж отлично знал, сам прошёл эту школу общественного проживания студентов. Поэтому Славка явно остался доволен. Но вот почему его-то шарахнуло, как мальчишку-студентика, Мирон так и не понял. Дрочка для него была привычным, можно сказать обыденным делом. С тех пор как он перебрался в Ленинград из ГДР, другого секса у него и не было, вернее с женщинами было, но лучше бы уж вообще никакого. Да ещё когда за границу ездил в командировки, не отказывал себе в удовольствии. КГБ, уже давно уверовав в его благонадёжность, оставило в покое, да и не был он каким-то особо ценным для страны — ничего не изобретал, на военном заводе не работал, стратегических секретов не знал, спортсменом, актёром или певцом не являлся. Скучный, никому не известный социолог, на какой хрен он советским спецслужбам (также, как и иностранным, впрочем)? Поэтому за рубежом у него была хоть и относительная, но свобода. То есть, у него было даже больше, чем имели все ушедшие глубоко в подполье геи СССР, однако почти невинные обжималовки со Славкой всё равно сводили Мирона с ума от удовольствия. Тот вообще вдруг, совсем неожиданно, стал для него особенным, самым важным и необходимым. Он не хотел начинать с ним отношения, не хотел сам в этом завязнуть, но, видимо, от него уже ничего не зависело. Вряд ли можно обыграть судьбу или случай. * * * Когда они покинули квартиру, на часах было почти одиннадцать. Мирон побыстрее завёз Славку и рванул ремонтировать лагерную развалюху, а к тому времени, как тот, довольный, появился в гараже, они почти закончили. — Как успехи? — спросил Мирон, вытирая грязные руки тряпкой. — Нормально, тётка понимающая, так что вот, держи, — Славка протянул ему подписанные накладные. — Кое-что можно забрать сегодня, остальное в течение смены. Мирон довольно улыбнулся, и они на двух машинах отправились на склады. Чтобы погрузить продукты, им потребовалось полчаса, затем Мирон отправил Мишу в лагерь и, предупредив, что у них ещё дела, предложил Славке вернуться в квартиру. Но сначала настоял, чтобы они заехали в универмаг, где выбрали Славке почти такую же рубашку, только как раз по размеру. Мирон даже обсуждать ничего не стал, просто пошёл и заплатил, а уже в машине сообщил недовольному Славке: — Не злись, я ношу твою и возвращать не собираюсь, так что будет справедливо, если тебе куплю взамен другую. Тот пару минут о чём-то думал, потом кивнул, соглашаясь: — Хрен с тобой, взамен так взамен. Они провели в квартире весь остаток дня и только около семи вечера отправились обратно в лагерь. Плотно пообедали остатками котлет и салата, приняли ванну, правда по отдельности, потому что Мирону надо было основательно вымыться после ремонта, а со Славкой он сразу обо всём забывал, а после валялись на диване, целовались, снова дрочили друг другу — в общем, устроили себе маленький отдых. Когда они выехали за город, Славка всю дорогу то колено ему гладил, пытаясь подобраться к паху, то шею щекотал одним пальцем, медленно сползая по позвоночнику вниз, до ворота футболки. Мирон пытался поговорить с ним серьёзно, что в лагере они как на ладони и что нужно быть осторожными, но тот отмахивался от него, называл занудой и отвечал, что их и так никто не заподозрит, если Мирон сам себя не выдаст. — Будь проще и естественней, — смеялся он и лез целоваться. В лагере, когда Мирон заглушил двигатель, Славка сразу развернулся, и он даже испугался, что тот сейчас что-нибудь отмочит, а рядом с машиной, переминаясь с ноги на ногу, стоял сторож, но Славка лишь улыбнулся, пожал ему руку и, кинув на ходу: — Нужна будет помощь, обращайтесь, Мирон Янович, — отправился в отряд. — Провокатор, — усмехнулся Мирон и наконец-то расслабился. * * * Утром Ваня проснулся рано, но не стал подниматься — хотелось в кои-то веки поваляться подольше, благо вчера было закрытие смены, дети разъехались и впереди маячило целых три выходных дня. У Евстигнеева за стенкой царила тишина — или спал ещё, или уже куда-то умотал спозаранку, хорошо хоть Гришу, наученный недавним инцидентом с грозой, оставил Ване без всяких споров и назад пока не требовал. Неужели и до него дошло, что кошачий хозяин из него хреновый? Ваня не испытывал ни капли сожалений за то, что устроил драку, да ещё и в присутствии Мирона Яновича: он хоть и утратил тогда контроль, но считал, что Евстигнееву взбучка пошла только на пользу. Правда, тот в последние дни что-то увял, побледнел, ходил как пришибленный, и Ваня то и дело ловил на себе странные взгляды — грустные, непонятно-тоскливые. Он даже слегка забеспокоился, хотел уже наведаться к нему сам, расспросить, как здоровье — ещё не хватало, чтобы в лагере физрук слёг, — но тут начался переполох с закрытием смены, и тот вроде ожил. На завтраке Евстигнеева не оказалось. Так как лагерь опустел, накрыли всего два стола, Ваня присел за ближайший, где собрались все вожатые. Юрка с Пашей травили какие-то байки, смеясь через слово, Рома, как всегда хмурый по утреннему времени, молча работал ложкой, девчонки щебетали о своём. Всё как всегда. Ему приветственно замахали, он кивнул в ответ. — Привет, а где... — «Ваня» — чуть не брякнул он, но вовремя прикусил язык, покраснел немного, — ...Славка? — докончил, взяв себя в руки. — Да, кстати, — отвлеклись от своих дурачеств Паша с Юрой, — где Славян, дрыхнет, что ли? Пропустит же завтрак. — Они вместе с Мироном Яновичем в город уехали, — прояснила обстановку Шурочка. Она всегда всё про всех знала. — Приедут поздно, а скорее всего в городе ночевать останутся. Ваня заметил, как все быстро переглянулись, усмехнулся про себя: кажется, на вечер намечаются очередные посиделки. А что, дети разъехались, начальства тоже нет, чем не повод отпраздновать окончание первой смены? Жаль, спирта выделить больше не получится, так что будут насухую сидеть. Но находчивость парней Ваня недооценил. Едва он вышел из столовой, его окликнул Юра, отвёл в сторонку. — Ванька, мы тут с ребятами подумали... — Да я уже догадался, — хмыкнул тот. — Я в деле. — Тогда давайте скинемся, мы с Пашкой в сельпо в Бережки сгоняем, купим бутылку «Агдама». — А хватит одной? — засомневался Ваня, но Юра засмеялся, махнув рукой: — Если наскребём на две, купим две. Да мы и не собираемся же напиваться. Так, посидим тихонько. — Ну да, — согласился тот. — Тогда идём до изолятора, у меня с собой нет. В комнате Ваня пошарил по ящикам, ища завалявшуюся мелочь, вышел к Юре и ссыпал несколько гривенников в подставленную ладонь. — А Евстигнеев будет? — спросил неожиданно для себя. Юра пожал плечами. — Не знаю, куда Ванёк запропастился, я его со вчерашнего вечера не видел, но скорее всего будет. Ладно, я побежал, там Пашка ждёт. Встречаемся все вечером в беседке. * * * А на Ваню с самого утра напала меланхолия. Точнее, она напала ещё несколько дней назад, а теперь расцвела особенно сильно. После случая с дракой в нём что-то переломилось: Светло, орущий на него, кидающийся с кулаками, не боясь последствий, и готовый побить за маленького котёнка, к которому, кажется, привязался ещё сильнее Вани, вызывал смешанные чувства. Ване было муторно — он лопухнулся по полной и признавал это, извинился даже, да вот только Светло его извинения никуда не сдались. Хуже всего было, что тот, когда успокоился, даже не злился больше, только смотрел с такой тревогой, что Ваня почувствовал, как шее становится горячо. В тот момент Светло выглядел совсем мальчишкой, как Ванины пацаны из боксёрской секции. Захотелось сгрести его в охапку, обнять, пообещать, что они обязательно найдут Гришу, куда бы тот ни делся, да хоть на Луну улетел — Ваня готов был отправиться туда следом, лишь бы не видеть горького разочарования в тёмных блестящих глазах. Но когда они в самом деле отыскали кота (Ваня, кстати, и не сомневался, что найдут, всё-таки за три недели Гришка уже прижился здесь, куда он теперь денется!), Светло совсем отгородился. — Мирон Янович, пойдёмте со мной, я обработаю вам руку, — сказал он ровно. — Спасибо, что вытащили Гришу, — и, не глядя на Ваню, ушёл к себе. Мирон развёл руками, странно улыбнулся и тоже пошёл в изолятор. А Ваня остался в одиночестве стоять у крыльца. Стало невыносимо обидно, как в детстве. Ваню просто бесило (и задевало, и расстраивало!) такое откровенное пренебрежение. Ещё и от Светло. Словно тот его за нормального не считает, а всё за какого-то недоделанного. Чем Ваня заслужил? Он ничего плохого ему не делал, свинью не подкладывал. Можно же было попытаться как-то... ну, по-человечески? Как с другими. Ваня давно научился отлично ладить практически с любыми людьми, даже с дворовыми алкашами, постоянно играющими в шашки где-нибудь в уголочке под бормотуху и сушёную рыбу, разложенную на газете, редко конфликтовал. И уж тем более ни с кем не дрался. Поэтому такая стойкая неприязнь в свою сторону его выматывала, сеяла внутри неуверенность и мысли о собственной ничтожности в чужих глазах. Он к такому не привык. Но сейчас опять пришлось проглотить всё молча. Пока он стоял, задумавшись, из изолятора показался Мирон. Кое-как удержав лицо, чтобы тот ничего не заподозрил и не начал допытываться, Ваня попрощался с ним и побрёл в комнату, чувствуя себя разбитым и злым. Сел на стул, не включая свет, выставил локти на подоконник, подпирая кулаком подбородок, и уставился в ночь за окном. Он не понимал, почему до сих пор не удосужился разгрести это дерьмо. Вот, скажем, если с тем же Пашей у него бы сложилась такая ситуация, или с Юрой, Ромой, Лёшей — да хоть с водителем Мишей или сторожем Василием Петровичем! — Ваня давно бы уже разобрался, он был уверен. Сели бы, поговорили, выяснили, если что-то не так, нашли проблему и решили её. А к Светло ему почему-то даже подступиться было страшно. Так и жили три недели: то на ножах, то друг друга не замечая, лишь изредка нормально общаясь, да и то в крайних обстоятельствах. Если бы не Гриша — то и тех крох бы не было. Ваня кисло вздохнул, признавая, что, по сути, кот — то единственное общее, что есть между ними и как-то их объединяет. Тут ещё конец смены, как по заказу. Ваня к своему делу всегда с душой подходил, просто потому, что нравилось, и мальков своих всех любил, привязывался очень быстро. Из секции-то пацанов на море провожал всего на три месяца — чуть не плакал вместе с ними, а теперь снова-здорово. Лагерь, отряды, общее дело, тренировки, за три недели прикипел душой, как теперь отдирать детей от себя? Разлетятся, разъедутся по домам, будто и не было. Конечно, через пару дней новая смена начнётся, другие заедут, но поначалу всегда кажется, что как раньше уже не будет, что не такие, хуже в сто раз. — М-да, — вздохнул Ваня и завалился на кровать, смотря в тёмный потолок. Так и уснул в одежде, даже не разувшись, а ночью приснилось, будто они со Светло на речке купались, тот ему что-то смешное рассказывал, а потом брызнул на него водой и захохотал, откинув голову назад, — так искренне, весело, совсем на себя непохожий. Ваня смотрел на него и не мог пошевелиться, ухнул с головой под воду... и проснулся — взмокший, с гулко колотящимся сердцем и пересохшим горлом. За окном по-прежнему чернела ночь, значит, спал он недолго, но сон как отрезало. Так и промучился почти до утра. Хорошо, что пересменка началась, вставать рано не нужно, поэтому из комнаты Ваня выполз на следующий день ближе к обеду, помятый и с гудящей головой. Он не выползал бы и дальше, но есть хотелось просто зверски. В столовой почти никого не осталось — пока он приводил себя в порядок, обед закончился. Но повариха Маргарита Константиновна, конечно, не оставила голодным «бедного Ванечку» — как и Светло, для них он тоже был «Ванечкой», невзирая на то, что они едва до плеча ему доставали. Впрочем, эти удивительные тётки умудрялись испытывать материнские чувства абсолютно ко всем — и к детям, и к вожатым, и к старшему вожатому Андрею, который был для них «Андрюша, садись покушай, а то ты что-то бледненький». И это — суровому мощному мужику под тридцак! Дай им волю, они вообще бы всех в лагере усыновили, включая директора Мирона, который для них непременно стал бы «Мирончиком». — Ой, Ванечка, — завидев его, заулыбалась Маргарита. — Ты куда ж запропал, сердешный, на завтрак не явился и сейчас опоздал? Исхудал-то как! Небось, любовь одолела, мож, к девчонке какой в деревню бегал? Ну, дело молодое, — продолжая добродушно подтрунивать, она наложила ему в миску макарон с подливой, щедро плюхнула сверху две огромные сардельки. Налила чаю и угостила целой горстью мятных карамелек-подушечек. Ваня смущённо поблагодарил свою благодетельницу и уселся за стол, принимаясь поспешно восстанавливать недостаток энергоресурсов в организме. «Небось, любовь одолела», — всё крутилась в голове нелепая фраза, и Ваня грустно хмыкнул. Да уж лучше бы любовь! Вот почему у одних любовь, девчонка в деревне и всё такое, а у него — Светло и проблемы с ним? Это разве справедливо? Не успел он выйти из столовой, как к нему привязался Юрка, объяснил, что хотят сегодня посидеть-отметить. — Ты с нами? — спросил в конце короткой бурной речи. Ваня хотел отказаться — голова болела, настроение было таким паршивым, будто он ещё вчера употребил все две бутылки обещанной Юркой бормотухи, а теперь мучается с похмелья, но вместо этого спросил: — По сколько скидывались? — По кто сколько сможет, — ответил тот. — Но мы уже купили, так что давай с тебя закусь: ты с тёть Ритой на короткой ноге, она тебе не откажет, чем-нибудь да снабдит. — Будто вас бы не снабдила, — помимо воли хмыкнул Ваня. — Нас бы отшлёпала и в угол поставила, — заржал тот. — Она думает, мы всё ещё дети малые и нам нельзя алкоголь. Так что, договорились? — Договорились, — кивнул Ваня. * * * Вечером все собрались в памятной по первому знакомству в лагере беседке. На удивление, всё пошло довольно неплохо. Все собравшиеся уже не были друг другу незнакомыми парнями и девушками, они вместе всё-таки первую смену оттрубили и сейчас ощущали себя настоящим коллективом, связанным одним общим делом. Да и просто подружились за это время. Все шутили, смеялись, пели под гитару — и лирические песни, и весёлые. Рома опять дежурил на разливе, не забывая время от времени пополнять всем стаканы. Как и обещал, Ваня добыл у поварих нехитрых закусок: хлеба и оставшихся от обеда сарделек. А ещё сам сходил в Бережки — хотел выпросить в первом попавшемся дворе пару яблок или чего, но наткнулся на ту самую бойкую бабусю с автобуса. Узнав о цели его прихода, баба Нюра — так её звали — чрезвычайно оживилась, потащила его к себе во двор, где и снабдила не только яблоками, но ещё и огурцов, начинающих уже потихоньку поспевать на грядках, нарвала. Вручила всё это богатство Ване в руки и никаких отказов слушать не пожелала. Оставалось только поблагодарить радушную хозяйку. Зато народ в беседке её дарам очень даже обрадовался. Первая бутылка постепенно пустела, девчонки порозовели, даже Светка в кои-то веки не выглядела худющей бледной мышкой, расплела свою косу, распустив русые волосы по плечам, и выглядела довольно симпатичной. Потом Юрка, озорно ухмыльнувшись, заиграл задорную песенку из «Бременских музыкантов». Её подхватил Паша, они выскочили на середину. — Весь мир у нас в руках, мы звёзды континентов, разбили в пух и прах проклятых конкурентов, — завыли хором. Расплылись в хулиганских улыбках и продолжили сначала в унисон, а потом раскладывая на голоса, весьма удачно подражая героям мультфильма: — Мы к вам заехали на ча-ас... — Привет! — Бонжур! — Хэлло-о-оу! — звучно подпел вдруг раскрасневшийся от выпитого Светло, да так похоже на оригинал, что не отличить. Юра с Пашей удивлённо переглянулись, но не растерялись. — А ну, скорей любите нас! Вам крупно повезло-о! — продолжили они, только теперь уже втроём. Остальные, заразившись их азартом, слушали и «лучше по-хорошему хлопали в ладоши», чего и требовали в песне новоявленные артисты. Ваня как открыл рот, уставившись на поющего Светло — неожиданно хорошо поющего, красиво, не перевирая ни одной ноты! — так и не смог закрыть, не веря глазам. Он даже подумать не мог, что Светло умеет петь. И вообще тот сейчас неуловимо изменился: расслабился, раскрепостился, становясь в этот вечер не медицинским работником Иваном Ивановичем, а просто Ваней Светло, обычным парнем, недавним студентом. Наблюдать за таким Светло — в первый раз по-настоящему открытым — было интересно. Отмечать каждую эмоцию, как он то улыбается, то морщит немножко нос, то хмурит широкие брови. Не отдавая себе отчёта, Ваня то и дело кидал исподтишка осторожные взгляды, не обращая внимания на щебечущую ему что-то без умолку Антонину. В этот момент Юрка удачно схохмил, все захохотали, и Светло тоже — откидывая голову назад и упираясь рукой в скамейку. Ваню будто накрыло — это было так похоже на картинку из недавнего сна, что он просто застыл и смотрел, как дурак, чувствуя свой учащённый пульс. — Ва-ань! — потрясла его за плечо Антонина, и он наконец отвлёкся от своих наблюдений, повернул голову, рассеянно глядя: — А? — Ты чего такой... несобранный? — с любопытством поинтересовалась та. — В облаках витаешь. О чём думаешь? Или о ком? — и улыбнулась застенчиво. — Я? — мигом пришёл в себя Ваня. — Ни о ком не думаю, с чего ты взяла, — заверил слишком поспешно, наверное выдавая себя, но понадеялся, что она не заметит. — Может, потанцуем? — спросила Антонина, продолжая улыбаться. — Юра сейчас медляк обещал. — Ну, давай, — согласился Ваня. И вправду, через пару минут заиграла грустная медленная музыка, и вокруг беседки закружило несколько танцующих парочек. Ваня пользовался спросом, то принимая приглашения девчонок, то приглашая сам, но почему-то каждый раз обязательно обращал внимание, с кем танцует Светло. Танцы продолжались недолго. Юра решительно отложил гитару и притворно возмущённо заявил, что устал и вообще, такая дискотека, где ему вместо того, чтобы со всеми веселиться, надо сидеть в стороне и по струнам бренькать, его не устраивает, надо придумать развлечение, где все смогут одинаково участвовать, а то «я так не играю, и вообще, налейте герою выпить!» Все рассмеялись, и Рома демонстративно слил ему в стакан остатки портвейна из почти опустевшей бутылки. Наклонился, чтобы поставить её около скамейки. — Подожди, не убирай, — выкрикнул кто-то задорно. — Ребят, а давайте в «бутылочку» поиграем? Идею поддержали на ура, все расселись в кружок, откупорили вторую бутылку «Агдама». Сначала всё было хорошо: целоваться требовалось строго в губы (ну, конечно, не взасос, хотя если бы кто-то захотел, то никто не останавливал), но девчонки не вредничали, не отказывались и хихикали, целуясь с тем или иным партнёром. На каком-то круге произошёл первый инцидент. Паша резко крутанул бутылку, все затаили дыхание, ожидая: красивого, всегда весёлого и будто солнечного Пашку обожали все девчонки, и сейчас наверняка каждая мечтала, чтобы бутылка указала на неё. Но судьба решила иначе: повертевшись немного, бутылка наконец остановилась, чётко указывая горлышком на Юру. Все тихо ахнули, поднимая любопытные взгляды. — И что теперь делать? — растерянно спросила Светка. — Как что — целоваться! — хмыкнула Шурочка. — Правила есть правила, а мальчики у нас смелые, не застесняются. Все заулюлюкали, подбадривая. Слегка смущённый Паша потёр пальцем переносицу, не решаясь встать со скамейки, но Юрка не стал его дожидаться: под громкий свист и слова поддержки он сам вскочил, дёрнул Пашу на себя, обхватил локтем за шею и звонко чмокнул в губы. Все захлопали в ладоши. Паша вывернулся из объятий, засмеялся, как ни в чём не бывало усаживаясь на место. Ваня смотрел с любопытством. Вспомнилось вдруг, как Мирон его спрашивал, как он относится к геям. Тогда Ваня не придал значения вопросу, мало ли что Мирону в голову порой приходило, следить за логической цепочкой его мыслей бывало очень сложно, но сейчас вот подумалось почему-то. Конечно, Юрка с Пашкой никакие не геи, они просто дурни, у которых ещё детство из жопы не выветрилось, но всё же: как Ваня относится к геям? «Нормально, — внезапно понял он. — Обыкновенно». Просто представилось, что вот если бы эти самые Юрка с Пашей оказались всё же геями, то Ваня... продолжал бы общаться с ними так, как раньше, ничего бы не изменилось. Зачем он об этом думает? Он поморгал, прогоняя нелепые пьяные мысли из головы, тем более игра продолжалась и к нему уже подбиралась Шурочка, к которой перешёл ход от Юрки. Они быстро, как-то смазанно чмокнулись, и Ваня в который уже раз крутанул бутылку, отрешённо наблюдая. Круг, второй, третий... Бутылка замедлила ход и остановилась, но Ваня продолжал тупо глазеть на неё, не поднимая взгляда на Светло, на которого точнёхонько и указывало горлышко. «Я так и знал!» — пронеслось в голове, но это была неправда, ничего Ваня не знал, просто мозги слегка плыли от портвейна. Стало жарко. Он машинально оттянул ворот майки, чувствуя, как заливается краской, невероятным усилием воли всё-таки заставил себя оторваться от созерцания бутылки и посмотреть на своего будущего партнёра по поцелую. Тому, судя по всему, тоже было неловко: он сидел почти бордовый и недовольно мотал головой. — ...е буду я с ним целоваться, с ума сошли, что ли... — донеслось до Вани сквозь шум в ушах. Он встряхнулся, выходя из ступора. — Ва-аня, — с громким хихиканьем звали его девчонки, столпившиеся около Светло, — иди сюда скорее, тут Ванечка целоваться не хочет! — Это он просто Ваню ещё не разглядел в сумерках, какой он у нас красавчик! Вот сейчас тот подойдёт ближе и... — Ну Ванечка, так нечестно! Юрик с Пашей целовались, значит, вам тоже надо, это же такая игра... — Да идите на фиг, — отбивался тот, — давайте лучше я вас всех перецелую... — И нас тоже, — дружно захохотали коварные провокаторши, — когда бутылочка укажет. А пока — вон с Ваней! — У-у-у! — бессильно взвыл тот, но под перекрестьем требовательных взглядов сдался. Поднялся с лавки — красный, взъерошенный, — неласково зыркнул на Ваню исподлобья, вздохнул и шагнул вперёд. — Ладно, только скорее. Раньше начнём, раньше кончим, дядь. Тот молча кивнул, не способный ничего говорить. Его как пыльным мешком ударило, сердце подскочило к самому горлу. Он сам не осознавал своей реакции, да и пьян был уже прилично — как и Светло напротив, как и вся их компания, — поэтому особо не заморачивался. Встал прямо перед ним, чуть склонился вперёд, задержав на секунду дыхание, как перед прыжком в воду. Нужно было всего-то прижаться губами друг к другу на несколько секунд. Всего лишь. Ваня придвинулся ближе, к самому лицу, заглянул в тёмные, почти чёрные глаза напротив, огромные, с расширенными зрачками. Светло смотрел на него с вызовом, но вблизи было видно, как дрожат его губы. Ваня зажмурился и накрыл их своими, вот только вместо того, чтобы тут же отпрянуть, вдруг прижался крепче, на автомате скользнул языком в рот. Замер в ужасе, понимая, что натворил, и думая, что его сейчас не то что высмеют, а просто убьют. Как отчаянно Светло умеет драться, он уже по опыту знал, поэтому внутренне сгруппировался, ожидая реакции. Тот застыл буквально на пару мгновений и... ответил, шевельнул языком навстречу, тихо выдохнул в рот. И тут же Ване в плечо уперлась жёсткая ладонь, заставляя отодвинуться. Ваня отшатнулся, почти оглушённый произошедшим, успев мельком поймать бешеный — и какой-то отчаянный, почти беспомощный — взгляд. Светло растерянно моргнул, но тут же взял себя в руки, ехидно заухмылялся. — Тьфу, Евстигнеев, ты даже целоваться не умеешь, — с нервным смешком бросил он, но глаза по-прежнему были мутные, взгляд метался. Ваня сглотнул, тоже улыбнулся через силу. — Да ты сам не умеешь, а я целуюсь лучше всех! — парировал с возмущением, говоря то, что и надо было сказать. Народ вокруг заржал, одобрительно гудя. Похвалив их за добросовестное выполнение задания, все расселись по местам, веселье продолжилось. И только Ваня сидел потерянный, чувствуя, как горят губы. Хотелось ещё. Или выпить. Или застрелиться. Подавив обречённый стон, он поднялся на ноги, шагнул к дорожке. — Эй, ты чего? — окликнули его, но он отмахнулся: — Сейчас приду, мне кое-куда надо. * * * Наблюдая, как смятённый Евстигнеев поспешно сбегает из беседки, Ваня почти позавидовал ему. Потому что сам теперь уйти не мог, это бы смотрелось подозрительно, особенно сразу после их поцелуя. Ваню кинуло в пот при воспоминании. Он отказывался давать оценку произошедшему, хотел списать всё на алкоголь и обычный кураж от игры, да вот только не выходило: конечно, Ваня мастер игнорировать факты, если они его не устраивают, но больше просто не мог уже. Вот про какой там «кураж» может идти речь, если до Евстигнеева Ваня успел поцеловаться со всеми присутствующими девчонками, и не по разу, но ни с одной из них не почувствовал, будто вот-вот умрёт на месте, ни с одной пульс не частил и дыхание не сбивалось. А стоило Евстигнееву подойти — только подойти, без всяких пока поцелуев, — и у Вани перед глазами от волнения потемнело. Он что-то говорил, но сам не понимал — что, мозг работал автономно. Ваня храбро шагнул навстречу, старательно скрывая дрожь пальцев. Он надеялся, что всё быстро закончится, ведь действительно — для всех сейчас всего лишь игра, это только его с чего-то так выкрутило, но Евстигнеев поступил странно, не отстранился сразу, завис, ещё и углубил поцелуй. А Ваня так потерял голову, что ответил! Чисто автоматически. Хотя кому он врёт, ему просто стало настолько хорошо и приятно, что не смог удержаться. Воспоминание снова ударило яркой картинкой, Ваня чуть не вскочил, задыхаясь и заново начиная краснеть. Что он наделал? Он же поцеловался с мужиком, почти взасос! С Евстигнеевым! Что теперь будет? Что тот о нём подумает? Но... ведь он сам первый начал, так что пусть только попробует что-то сказать, уж Ваня найдёт, что ему ответить. Вспомнился Славка, влюблённый в Мирона. Тот тоже того поцеловал, потеряв голову, и говорил, что ему было приятно, что у него влечение. Но это Славка, а Ваня думал, что с ним такого никогда не случится, и сейчас метался, не зная, что делать. Со Славкой поговорить, спросить совета? Ваня с сожалением качнул головой, понимая, что не сможет. Это Славка весь такой прямой и открытый, честный, всегда таким был, а Ваня совсем другой, ему тяжело доверяться людям, даже очень близким. Он и маме с отцом в детстве почти ничего никогда не рассказывал, и со школьными друзьями тайнами не делился, и даже когда удалось в первый раз поцеловаться в десятом с самой красивой девочкой в их классе, он никому не похвастался об этом. Придётся пережить и решить всё самому, как обычно. Да и что там решать? Слегка трезвея, Ваня осознал, что он просто накрутил проблему там, где её нет. Ведь ничего не случилось. Подумаешь, дурацкая игра в бутылочку и один пьяный поцелуй, это ничего не значит. И влечения у него никакого тоже нет, глупости это, он всё выдумал, ему кажется. Ему просто кажется.