Три весёлых смены

Все последующие дни, вплоть до самого заезда детей, Ваня ходил как в трансе. Тогда, смотавшись из беседки после поцелуя, он рванул сначала в туалет — от сильного адреналина у него опять крепко встало, он боялся, что ребята заметят. О том, что у него могло стоять совсем по другой причине, он и думать не хотел. Прошёл к дальней стенке, упёрся в неё согнутым локтем, опустил голову, часто дыша, как после кросса. В висках гулко стучала кровь, лицо горело. И даже, блядь, стыдно не было, вот в чем ужас. Только Светло его теперь, наверное, совсем загрызёт, со свету сживёт своими подначками. Если он что-то понял. Ваня задумался, заставил себя тщательно вспомнить каждую деталь, каждый миг злосчастного поцелуя: он хотел проверить, мог ли в самом деле Светло — или кто-то ещё — о чём-то догадаться. Но выполнить задуманное оказалось нелегко — едва перед глазами возникало раскрасневшееся лицо, тёмные сверкающие глазищи, упругие губы, как внутри что-то ёкало, в голове сразу мутилось, и Ваня стискивал кулаки, жмурясь до зелёных пятен перед глазами. Член всё не опадал. Ваня потрогал его через шорты, почти испытывая боль, и зашипел, но потом пришла спасительная мысль: а вообще-то немудрено, что так случилось, у него ведь секса так давно не было! Как вот с Анькой разбежались, так и всё. И ладно бы секса, Ваня и дрочил-то с тех пор всего пару раз, всё время почему-то было некогда. Да и где в лагере таким займёшься? Не в туалете же — сразу застукают, тут даже задвижек на дверях нет. Можно было и у себя в комнате, но там Светло за стенкой, он мог что-то услышать. Или сунуться к нему в любой момент за Гришей, особенно после того, как они перестали запирать общую дверь. Ну, а сейчас-то что делать? Ваня понял, что терпеть больше не выйдет, ему просто жизненно необходимо кончить. И для здоровья полезно, а то будет какой-нибудь застой крови или чего там — спермы? Они ещё когда пацанами бегали, у них такая байка ходила, но доля правды в ней явно была, не на ровном же месте эта страшилка появилась. Секунду поколебавшись, Ваня решил отправиться в комнату — всё-таки, там меньше риска попасться на горячем, чем здесь, в общественном туалете, куда в любой момент может кто-то войти. Подойдя к домику, он обошёл его вкруговую, внимательно вглядываясь в тёмные окна изолятора — мало ли, вдруг Светло уже вернулся, — а после взбежал по крыльцу к себе. Захлопнул дверь, тут же запирая на ключ, чего не делал раньше никогда, упал на кровать, пряча лицо в подушку. Снова перед внутренним взором стоял недовольный Светло, кривил пухлые губы. «Ладно, дядь, давай, быстрее начнём, быстрее кончим...» «Кончим...» Ваня тихо застонал, мотая головой, пытаясь избавиться от наваждения. Рука сама собой потянулась вниз, Ваня просунул её через резинку шорт и трусов, сжал член, провёл кулаком туда-сюда. Вздрогнул и стиснул зубы, чтобы не издать ни звука. Уткнулся для надёжности опять лицом в подушку и продолжил водить рукой, резко, ритмично. Ему уже было плевать, что он представляет Светло, фактически дрочит на него, его просто переклинило, и какая вообще сейчас разница! Он толкнулся пахом навстречу движению руки и глухо замычал, давясь сорванным дыханием, охнул, прикусывая губу. Член запульсировал, выстреливая спермой ему в кулак и пачкая трусы. Их потом придётся сразу застирать, пока не засохло, но сейчас это волновало Ваню в последнюю очередь. Ему было хорошо. А потом, разумеется, стало плохо. На следующее утро, когда он проспался и протрезвел, вспомнил, что вытворял накануне, — вот тогда и стало так погано, что чуть не стошнило. Но поганее всего было, что мутило даже не от самих воспоминаний, а от того, что на них опять вставало. Мутило от растерянности и собственной беспомощности, от тревоги за себя, от незнания, что делать и во что он случайно вляпался. И как это теперь исправлять? Ваня попытался, конечно, списать всё на пьяные игры, только ничего не вышло, не привык он врать себе и на сделки с совестью тоже был не способен, даже если мозги кипят и внутри полный раздрай, и сгодился бы любой способ хоть как-то успокоить себя. Он вспыхнул сильнее, честно признавая: никакая это была не игра, это у Юрки с Пашей игры, а Ваня целовался по-настоящему. Целовался со Светло, и ему понравилось. Отлично, блядь. И ведь даже не пойдёшь с таким ни к кому за советом. Разве что к Мирону, он бы понял, наверное, но этот вариант Ваня оставил на крайний случай. Лучше всего всё забыть, но как? Уже прошло два дня, а оно не забывалось, мало того, будто становилось в памяти ярче и лучше. Светло Ваня в эти дни избегал, в столовую специально ходил попозже, когда там никого уже не оставалось, а в остальное время сидел у себя в комнате. Светло в изоляторе чем-то гремел и шуршал, может быть окна мыл перед новой сменой или опять перебирал свои медикаменты, Ваня не интересовался, просто лежал и думал без конца, пока голова не начинала трещать. Однако больше прятаться не получится: сегодня открытие смены, Ване хочешь-не хочешь придётся ожить, взять себя в руки и приступить к своим обязанностям. Сцепив зубы, он поднялся со смятой постели, умылся прохладной водой, оделся в чистое. Взгляд упал на выстиранные трусы, так и висящие на спинке кровати. Невольно вспомнилось, при каких обстоятельствах они там оказались, и щёки затопило волной удушливого стыда. Мотнув головой, Ваня рывком содрал проклятую тряпку и запихнул её в шкаф, захлопнул дверцу с такой силой, будто прятал не обыкновенные чёрные семейники, а, по меньшей мере, антисоветскую литературу, или вообще валюту. Сплюнул в досаде сам на себя и выскочил из комнаты, в последний момент на автомате прихватив свой свисток. Внутри вдруг всколыхнулась, словно мутное болото, злость — непонятная, беспричинная, но это было даже к лучшему, мозги сразу прочистились, и даже дышать стало легче. Что за сопли он развёл, в самом деле. Нашёлся Ромео недоделанный. «На хуй всё!» — решил Ваня твёрдо. Некогда ему больше страдать, работать надо. А на Светло плевать. И на то, что случилось — тоже, переживёт как-нибудь. С этими мыслями Ваня бодро побежал по дорожке к воротам. Там уже собирались вожатые и воспитатели, и Мирон тоже пришёл — скоро должны были показаться автобусы с детьми, начнётся привычная суета, а там, глядишь, рассосётся всё само собой, забудется. * * * В столовой, когда Ваня завалился туда на обед, Светло опять бубнил лекцию по технике безопасности. Но в этот раз это уже не вызвало раздражения, Ваня даже улыбнулся. Теперь, по прошествии первой смены, он понимал, насколько тот прав со своими правилами. Вот если бы дети ещё и соблюдали их, столько проблем можно было избежать. Жаль, что в одном тогда Светло ошибся: оказалось, что мелкие засранцы ничего не слушают даже когда едят, так что наверняка зря он тут распинается, всё равно эти шустрики пропустят всё мимо ушей, а потом обязательно куда-нибудь влипнут. Вспомнился Николка в болоте и случай с плотом, и Ваня содрогнулся, от души надеясь, что в этот раз обойдётся без таких опасных для жизни приключений. Но опыт подсказывал другое. Закончив говорить, Светло, не замечая его, уселся на максимально далёкое расстояние и молча принялся за еду, смотря только в свою тарелку. Вопреки логике, Ване стало обидно — хотя он ведь и сам решил делать вид, что ничего не было. И всё равно расстроился. Ну привлекал его этот гадский Светло, ничего он не мог поделать! Привлекал не как мужик, конечно (на этих мыслях Ваня покраснел, но упрямо выставил подбородок), а просто как нормальный человек. Сколько ж можно вот так, он просто хотел нормально с ним общаться! И только лишь. Пиздец, как всё запуталось. Голова снова начала пухнуть от хоровода мыслей, а ведь Ваня с таким трудом прогнал их. Вздохнув в досаде, он залпом допил компот, стремительно вышел из столовой на улицу и пошёл искать Славу. Первый отряд уже пообедал, наверняка сейчас тот укладывает подопечных на тихий час, а потом у него можно будет попросить сигарету, а может, и самого утащить подымить, заодно поболтать ни о чём и обо всём. Славка мировой пацан, редкий оптимист и рассказывать умел интересно, Ваня надеялся развеяться в его компании. А если их Мирон застукает, он всё возьмёт на себя — ему тот ничего не сделает, пожурит, возможно, а Славке может сильно достаться, Ваня не хотел его подставлять. Он уже давно заметил, что почему-то именно к своему лучшему вожатому Мирон цепляется больше всего, ругает почём зря за всё подряд. Это было странно, ведь раньше Ваня никогда не замечал за своим другом необъективности. Но с вопросами и выяснениями не лез, своих забот хватало. Ближе к вечеру Ваня, уставший и вымотанный, плёлся обратно в комнату. Весь день он помогал Мирону и вожатым расселять детей, знакомился с пацанами из разных отрядов, примечая, кого можно будет набрать к себе на бокс, а кого оставить для «Весёлых стартов», и сейчас чувствовал ленивое удовлетворение. Душевный раздрай не исчез, но мысли как-то притупились, ушли на задний план, перестав изводить. Тем более о прошедшей гулянке и дурацкой игре все уже давно забыли, никто не собирался придавать этому никакого значения. Даже, судя по всему, Светло. Это только на одного Ваню так всё подействовало, такой вот он «везучий», чтоб его. Он почти дошёл до места, когда совсем рядом послышались вдруг непонятные звуки, то ли всхлипывания, то ли плач. Ваня свернул вправо, продрался через кустарник — и наткнулся на какую-то девчонку. Она сидела на корточках, натянув красное в белый горох платье на колени и уткнувшись в них лицом. Острые лопатки на спине вздрагивали от тихих рыданий. Из-под белой панамки торчали две светлые косички. — Эй, ты чего? — Ваня присел рядом, потеребил девчонку за плечо. — Тебя обидел кто-то? Та подняла головёнку, уставилась опухшими глазами. — Нет, — ответила грустно, — никто не обидел. — А чего ревёшь тогда? — Я не реву, — девчонка в последний раз шмыгнула носом, достала из кармашка мятый платочек и культурно утёрлась им. — Я просто по маме соскучилась, вот и плачу. Немножко. — Вон оно что, — понимающе протянул Ваня. — Ну, если немножко, то можно, — утешил он. — Это со всеми бывает, даже с мальчишками. — Мама, когда меня провожала, сказала не плакать, и я не плакала, — поделилась та доверительно и вздохнула. — А сейчас не смогла. Только я спряталась, чтобы никто не увидел, а то я стесняюсь. Я уже большая, мне целых восемь лет, а плакать — стыдно. Так папа говорит. — Ясно, — Ваня невольно улыбнулся. Забавная малявка нравилась ему всё больше. — А меня не стесняешься? Та склонила голову набок, посмотрела задумчиво. — Так я ведь больше не плачу, — сообщила серьёзно. — Ну и хорошо. Нужно было отвести девчонку в отряд: небось, удрала поплакать и заблудилась тут же, забыла, где её корпус — немудрено, такое бывало. Она сказала, что ей восемь, значит, Светкина подопечная, опять та не уследила. Ваня не знал уже, плакать ему или смеяться. — Тебя как зовут? — поинтересовался он. — Таня, — ответила та, — Калинина. — А из какого ты отряда? — Я не знаю, не запомнила пока, — та философски пожала плечами. — Я хотела дойти до столовой — туда я помню дорогу — и спросить у тётенек, они бы показали, они добрые. А ты кто такой? Наш вожатый? — Нет, у вас вожатая Света, — Ваня взял из рук находчивой девчонки платок, аккуратно вытер зарёванную рожицу. — А меня зовут Иван Игоревич, я физрук. — Жалко, — печально констатировала та. — Ты хороший, я хочу, чтобы ты был нашим вожатым. Ваня засмеялся. — Меня нельзя называть на «ты», кнопка, — сказал, качая головой, и надавил ей пальцем на конопатый носик, действительно похожий на кнопку, — такие правила, ты же понимаешь. — Понимаю, — вздохнула та и по-взрослому кивнула. — Но ты всё равно хороший. — Ваша вожатая Света тоже хорошая, — заверил Ваня. — Вот ты познакомишься с ней получше и сама увидишь. Пойдём, я тебя отведу, а то она, наверное, волнуется. Девчонка улыбнулась, хитро покосилась из-под панамки. — А ты... а вы мне дадите посвистеть? — попросила, не отрывая глаз от его шеи, где болтался на шнурке вожделенный свисток, предмет зависти и мечтаний каждого детского ума в лагере. — Так и быть, дам, — Ваня со смешком натянул маленькой шантажистке панамку до носа, — если будешь хорошо себя вести. А теперь пойдём скорее. — Пойдёмте, — та вскочила на ноги, оправила платьице, натянула на загорелую ногу сползший белый гольф. Вложила свою ладошку в Ванину протянутую руку. — Только не говорите никому, что я плакала. — Не скажу, — пообещал Ваня. — А ты дай слово, что больше не будешь убегать из отряда в одиночку. — Совсем-совсем никогда? — уточнила та. — Совсем, — подтвердил Ваня. — Мы ведь за вас отвечаем, кнопка. Если кто-то потеряется, нас будут ругать. — А если Света разрешит убежать? — Если разрешит — то пожалуйста, — покладисто согласился Ваня, вышел на дорожку, потянув девчонку за собой. — Так что — даёшь слово? — Даю, — та схватилась пальчиками за золотисто-алую звёздочку, прикрученную у воротника платья, — честное октябрятское. — Вот и умница, — похвалил Ваня. — Давай, шагай быстрее. — Вы обещали дать посвистеть, Иван Игоревич, — деликатно напомнила та, прыгая рядом то на одной ножке, то на второй. — А, да, — спохватился тот, снял шнурок с шеи, протянул девчонке. — Держи, только не очень громко. Ведя малявку за собой под бодрый ритмичный свист, Ваня рассеянно думал, показалось ему или нет, что дверь изолятора хлопала пару раз. И вроде он слышал какой-то шелест или тихие шаги, но проверить не мог, вот только чужой взгляд на себе чувствовал буквально до зуда на коже. * * * Ваня Светло проводил удаляющуюся парочку взглядом. Он шёл к себе со стороны столовой, когда услышал в кустах странный писк, окликнул, но никто не ответил, хотя кусты красноречиво всколыхнулись, там явно кто-то был. Ваня задумал проверить, но руки были заняты Гришиной плошкой с едой. Он быстро отнёс коту его ужин, но когда поспешно вернулся обратно — в кустах уже раздавались голоса, причём один из них был настолько знаком, прямо до боли, что у Вани резко пропала охота лезть туда и выяснять, в чём дело. Он повернулся, собираясь отправиться восвояси, но зацепился ухом за слово, второе, да так и остался стоять. Спрятался за дерево, чувствуя себя то ли разведчиком, то ли шпионом. Или просто нехорошим человеком, подслушивающим чужой разговор. Но уйти оказалось уже выше его сил, настолько интересным ему виделось происходящее. Как выяснилось, какая-то девчушка плакала в кустах, соскучившись по родителям. Ваня пожал плечами — ничего такого, в начале каждой смены обычное дело, а у некоторых детей и в середине бывает, или после родительского дня, или вообще просто так. Чаще всего в таких случаях вожатые приводили ребят к нему, он капал валерьянки, и через час-другой про случайные слёзы все и думать забывали. Вот только Евстигнеев расхныкавшуюся мелкую к нему не повёл, не сбагрил проблему, чтобы отвязаться и забыть. Он, судя по всему, решил всё сделать сам. Устроился прямо там же, в кустах, и начал её утешать. Слушая занятный диалог, Ваня не мог не признать, как хорошо держался Евстигнеев. Действовал грамотно, разговаривал с ребёнком на равных, вызвал на доверие почти сразу. Через полчаса девчушка и не вспоминала о своём горе, повеселела, запрыгала, даже умудрилась вытребовать у Евстигнеева свисток, чем заслужила у Вани особое уважение. Сообразительная девочка. Доставит ещё хлопот, слишком уж бойкая, Ваня поклясться был готов: эта... как её — Таня Калинина? — почти наверняка будущая новая головная боль Светке взамен уехавших Николки и Генки. Надо бы предупредить её, чтобы следила за ней особенно внимательно. Впрочем, Светка и так следит, а что толку, за этими сорванцами разве уследишь? Он вышел из-за дерева и медленно побрёл обратно к изолятору. Произошедший случай не выходил из головы, добавив к жуткой мешанине противоречивых мыслей ещё одну. А ведь Ваня и так запутался дальше некуда, он за эти дни чуть с ума не спятил, всё думал и думал, и так и не смог придумать, как ему теперь относиться к Евстигнееву. Кстати, тот, выходит, не преувеличивал тогда, говоря, что с детьми не первый год работает и знает своё дело. На самом деле знал. То, как ловко он сейчас разобрался с девчонкой, вызывало у Вани уважение. Получается, не совсем уж Евстигнеев легкомысленный придурок, который, кроме как колотить боксёрскую грушу или мячик пинать, ни на что больше не способен. И он действительно любит детей — это было невооружённым глазом заметно. — Что же мне с тобой делать, Ваня Евстигнеев? — пробормотал Ваня, поднимаясь на крыльцо. На ум не пришло ни одного ответа. Разве что «ничего», но он с сожалением понимал, что это не его вариант, слишком поздно. Что-то уже происходило, и он не мог продолжать это игнорировать. Но и попробовать разобраться не мог. Его жизнь медленно, но верно превращалась в какой-то кошмар. И ни единой мысли, как его предотвратить. * * * Вернувшись из города накануне, Славка сразу ушёл к себе и завалился в постель. То, что случилось в квартире Мирона, нужно было осмыслить и переварить. Пару лет назад по случаю сдачи экзамена по сопромату(1) они закатили пирушку, весь этаж собрался. Славка тогда хоть и пьяненький был, но наутро всё равно помнил, как обжимался с одной худенькой симпатичной девочкой, как пытался не показать, что ни черта не умеет по-настоящему целоваться. Та вообще не из общаги была, даже не училась у них в институте, к кому-то в гости пришла и попала на пьянку. И опыта в любовных делах у неё явно было поболее, чем у Славки, так что засасывала она его будь здоров, и он, конечно, возбудился — в его-то возрасте можно было и о дерево потереться и... Только потом девчонка вышла в туалет и куда-то пропала, так что продолжения не случилось, но не это главное, свои тогдашние ощущения он до сих пор помнил: хорошо, приятно и очень спустить хотелось. Только вот ничего подобного по сравнению с тем, что он испытал с Мироном, Славка тогда не почувствовал. Прикольно было, но даже пьяный Славкин мозг оставался вполне работоспособным, а в памяти сохранилось, как не по себе ему было, когда кто-нибудь заглядывал в комнату и с отчаянием орал: — Блядь! И здесь ебутся, куда одиноким парням податься! С Мироном он забыл всё: год, месяц, число, свои имя и фамилию. Звучало банально до слёз, но именно так можно было описать его состояние, когда они были в постели. Он как будто в кому впал. Говорят, в коме люди всё слышат и понимают, но в сознание прийти не могут. Вот и Славка так же, ощущений было столько, что они через край переливались, а нормально мыслить в тот момент он точно не мог. Только спустя немного времени, пока по делам лагеря бегал, ясно осознал, что эти ощущения у него не хрупкая и симпатичная девочка вызывает, а коренастый, жилистый, голый и лысый мужик, губы которого были совсем не трепетными и сладкими, а твёрдыми, чуть обветренными и чертовски требовательными. Славка как-то немного равнодушно отнёсся к тому факту, что он, выходит, гей. То есть тот, кого в СССР в принципе не существует, а раз не существует, так наверное и переживать не стоит так сильно. Хотя скрываться и держать всё в тайне — это действительная необходимость, и Славка пообещал себе, что сделает всё возможное, чтобы не подвести, не выдать себя и Мирона. Ночь он спал крепко, без сновидений, а утром услышал знакомое бряканье вёдер и заливистый женский смех. — Подружки мои приехали, — хохотнул он и, натянув спортивки, вышел в коридор. — Здравствуйте, девочки! — поприветствовал работниц комбината, с которыми уже мыл этот корпус перед первой сменой. — Как же я рад вас видеть! — Славка! — заголосила самая молодая. — А мы как знали, что тебя здесь встретим! И опять он работал с разбитными тётками целый день и даже не помнил, как уснул после их ухода. День приезда новых детей и последующий за ним, когда была торжественная линейка, остались для Славки сплошной вереницей обязанностей, забот и, как ни странно, просто всеобъемлющего отчаяния. В эту смену почти пол-отряда у него набралось ребятишек из детского дома. По большому счёту ему было наплевать, детдомовские или нет, но оказалось, что ребята разительно отличаются от тех, кто недавно уехал, или так называемых «домашних деток». Славка сразу охарактеризовал их как «взрослые дети». Потому что большинство из них смотрели на него серьёзными, повидавшими настоящую боль глазами, без тени наивности и счастливого неведения, что жизнь — это сложно, тяжело, а подчас и страшно. Он немного растерялся, не зная, как к ним подступиться. Его напрягало, что эти недоверчивые, пугливые, как маленькие зверьки, ребята воспринимают его как нечто ненужное, хотя и неотвратимое. Поэтому ему пришлось подключить всё своё обаяние, нацепить самую искреннюю улыбку и разъяснить положение вещей. Как и в первую смену, он по свистку выстроил всех в ряд и сообщил: — Меня зовут Слава, вас всех я пока не знаю, так что заранее прошу извинить, если перепутаю чьё-то имя, — он широко улыбнулся, — но я быстро учусь и память у меня отличная. Я не собираюсь быть у вас надзирателем или нянькой. Я отношусь к вам, как ко взрослым и разумным людям, а вы — именно так себя и ведёте. То есть, никаких тайных побегов на речку и в лес в неурочное время. — А если уйдём? — хмыкнул долговязый и худой паренёк, кажется Витька, он явно был заводилой среди детдомовских мальчишек. — Чё, обратно в город отправите или ремнём? Славку аж передёрнуло, в голове недоуменно пролетело: «Каким, нахрен, ремнём, он вообще думает, что говорит?», но вслух он это не сказал, только нахмурился и покачал головой. — Если кто-то попробует ударить вас ремнём, я тому руки по самые плечи оторву, — прошипел тихо и уже громче добавил: — Провинившиеся убирают территорию и корпус, причём не просто прибирают, а идеально. Всем понятно? Потом не говорите, что я вас не предупреждал. Не обошлось и без происшествий. Детдомовские сбились в тесную кучу и не хотели ни с кем общаться, по крайней мере пока. Лёвка Сорокин, рыженький вихрастый мальчишка с забавными веснушками, что-то спросил у одного из них и получил довольно резкий и по-настоящему хамский ответ. Нахмурился, почесал бровь и выдал: — Я понимаю, что у вас жизнь трудная, и нам, живущим с родителями, наверное, такая и не снилась, но, во-первых, лично из нас никто в этом не виноват, а во-вторых, зачем этим бравировать и строить из себя чеховских страдалиц? Вам просто нравится считать себя ущербными, потому вы и не стремитесь этого изменить. — Ах ты, гад! — выкрикнул кто-то из пацанов, и они разом накинулись на Лёвку. — Прекратить немедленно! — гаркнул вошедший в корпус Славка и для пущей убедительности дунул в свисток. — Вы чего тут устроили? Все на одного — это подло! Отдувающийся, взлохмаченный и чудом не пострадавший Лёвка поправил съехавший набекрень галстук и пропыхтел: — Слава, ты не переживай, всё нормально, у нас чисто идеологические разногласия. — Я вот вам сейчас устрою идеологию,— заворчал Славка, — откуда только такие слова знаешь? — У меня папа историк, — пожал плечами Лёвка, — мы с ним часто устраиваем дискуссии на подобные темы. Славка вздохнул и оглядел всех участников потасовки. — Ну что ж, будущие историки и философы, — он лукаво улыбнулся и «обрадовал» внимательно слушающих его детей, — согласно современной идеологии, труд не только облагораживает людей, но и сближает. Поэтому все провинившиеся сейчас идут прибирать лагерный пляж. Он отправил Лёвку и ещё одного мальчишку, Сёмку Ялунина, за мётлами, мешками и совками. Тогда он ещё не знал, что Сёмка — именно тот парнишка, который назвал Лёвку «гадом», и что именно тогда, когда мальчишки бегали за инвентарём и убирали берег реки, зародилась их настоящая, крепкая мальчишеская дружба. Пляж был вычищен так, что даже Ваня Евстигнеев присвистнул удивлённо: — Ну, ничего себе! Я такого идеального пляжа даже перед первой сменой не видел. На следующий день на утренней линейке Мирон Янович, подняв руку, дождался тишины и сказал: — Перед тем, как мы подведём итоги первого прошедшего дня в лагере, хочу вынести благодарность пионерам первого отряда, которые по собственной инициативе прибрали и привели в порядок лагерный пляж. За это к основному времени купания им сегодня добавляется ещё полчаса. Славкины подопечные заорали дружно: — Ура! Они хлопали друг друга по плечам, смеялись, девочки даже обнимались: лишнее время для купания — это настоящий подарок, ведь ребятам всегда было мало. Наконец забыв разногласия и перестав делить себя на своих и чужих, они радовались награде. Славка был уверен, они поняли, что их, таких разных, объединяло одно: они отряд, у них на три недели общая жизнь, общие неприятности и радость тоже одна на всех. Проблема общения была решена, а детдомовские оттаивали на глазах. Потом они обсудили общественные мероприятия, которые как всегда озвучил на линейке Мирон Янович. Первым по списку шёл конкурс художественной самодеятельности «Алло мы ищем таланты», каждому отряду нужно было показать минимум три номера. Зоя Скворцова сообщила, что занималась танцами, но одной танцевать неинтересно, да и немного неудобно. Тогда Славка предложил ей организовать в отряде желающих девчонок и мальчишек и поставить свой танец. Парни, конечно, завозмущались, не желая танцевать бальные танцы, но Зоя рассмеялась и пообещала, что они будут танцевать шейк(2), ведь он сейчас самый модный, да и выучить его легче всего. Требовалось ещё хотя бы два номера, и кто-то из детдомовских девочек сказал, что долговязый Витька Останин отлично играет на гитаре. Тот сначала отнекивался, потом принёс оставленный в комнате инструмент и ударил по струнам. — Годы летят стрелою, скоро и мы с тобою разом из города уйдём... — он пел чуть хрипловато, наверное потому, что как раз переживал период ломки голоса, однако довольно приятно и играл тоже неплохо. После того как Витьку уговорили исполнить ещё пару песен, с лавочки поднялась Ксюша Орлинская и, вздохнув, призналась, что знает много басен наизусть, а потом оказалось, что в детском доме был цирковой кружок, и двое мальчишек согласились показать клоунскую сценку. Рассмеявшись, Славка подвёл итоги: — Значит, Виктор у нас поёт на конкурсе, Зоя набирает группу, и они танцуют, Ксюша читает басню на разные голоса, а последним номером цирковые клоуны. — Но это же четыре, — выкрикнул кто-то из ребят. — Точно, — согласился Славка, — на то мы и первый отряд, чтобы делать всё лучше других и брать на себя больше обязательств. Весь день он чувствовал себя заведённой игрушкой, и ближе к отбою этот завод, судя по всему, закончился. Часы показывали половину одиннадцатого, когда Славка наконец облегчённо выдохнул. Перетруженное тело устало настолько, что он даже спать не мог. Около часа валялся на своей кровати, читая книжку, но потом вдруг отложил её, поднялся и, осторожно проверив все комнаты, вышел на улицу. * * * Потирая лоб, Мирон вздохнул. С этим Карелиным он всё на свете забыл, в частности то, что ещё весной знал о приезде на вторую смену детей из детского дома. Вожатых нужно было предупредить и, собственно говоря, воспитателей тоже, хотя вторые не новички и хоть по разу, но отработали в «Новом рассвете» раньше. Но Славка так заморочил ему голову, так сильно привязал к себе, что у Мирона в голове все мозги в кашу смешались. Поэтому он спохватился только за пару часов до приезда ребятни, да и то Женя напомнила. Детдомовские детишки были немного другими, более закрытыми, более недоверчивыми и намного реалистичнее смотрели на жизнь. С ними было труднее работать, и они требовали особого к себе отношения. К Славке в отряд попало больше всего таких ребятишек. Остальные как-то незаметно, по пять-семь человек, распределились по всем отрядам, но в первом их оказалось больше десятка, хотя Мирон не сомневался: Славка справится, он уже доказал, что может. И Мирон даже подумал, что не ту тот профессию выбрал, ох не ту, он же прирождённый педагог, понимающий и справедливый. А ещё в первый отряд должен был приехать новый воспитатель, прежний заболел, и сейчас Мирон даже не знал, кого пришлют, потому что человека искали в последнюю минуту. И он немного волновался, как к этому отнесётся Славка и сможет ли сработаться с новым воспитателем? Вздохнув, он улыбнулся, понимая, что опять все мысли о Славке. Что бы он ни делал, о чём бы ни думал, однозначно всё сводилось к нему одному. Наваждение какое-то, никогда Мирон не зависел от кого-то так, как от него, ну, если только в детстве от родителей. От этого на душе было тревожно и немного страшно. А что с ними будет, когда закончится лето? Что вообще произойдёт с Мироном, если Славка передумает, решит, что ему это не надо, встретит девушку, влюбится? Последнее звучало особенно пугающе, но Мирон успокаивал себя: — Ну, чего ты заводишься, пусть уходит, жил же без него почти тридцать лет и дальше проживёшь, к чему эти переживания? Вот так, из крайности в крайность, прошли для него первые дни новой смены. Дождя опять давно не было, а дневная жара так изматывала, что к вечеру хотелось только упасть в постель и забыться. Но и это не приносило облегчения, горячие, липкие простыни выводили из себя, и сон пропадал. Промаявшись около часа, он включил настольную лампу и, откинув простынь, удобно улёгся с книгой в руках. Вдруг дверь еле слышно скрипнула, на пороге появился Славка. — Ты с ума сошёл, — сказал Мирон, приподнимаясь. Тот быстро вышел, Мирон вскинулся, но тут же до него дошло, что Славка закрывает на шпингалет входную дверь. Когда он вернулся, то, не слушая возражений, навалился на него сверху и потёрся носом о его шею. Целуя лицо, грудь и плечи Мирона, он шептал, как соскучился, что просто не мог больше ждать. Мирон честно пытался остановить его, даже сделал пару попыток, но каких-то вяленьких, ненатуральных, а потом перевернул его под себя и поцеловал сильно, уверенно, забыв обо всём. — Давай по-настоящему? — суетливо лапая Мирона за задницу, попросил Славка. — Хочу... ты бы только знал, как я хочу. — Дурачок, — с трудом отрываясь от него, пробормотал Мирон, — ты же ничего не знаешь о том, как это бывает у мужчин. Славка неожиданно вывернулся и тут же снова взгромоздился на него сверху. Мирон даже крякнул. «Вот ведь кабаняра, — пришло в голову, — привык ростом брать». — Я не дурачок, — заявил он, нависая над Мироном, — может, конечно, в деталях ни черта не шарю, но понять, куда и чем, очень даже могу. — Ладно, — улыбнулся Мирон, — ложись, буду тебя учить деталям. И если говорить о «куда», так вот туда — больно, особенно в первый раз. Природа, знаешь ли, над этим не сильно поработала, самим пришлось осваиваться. Первая волна возбуждения немного спала, и Мирон уже мог, по крайней мере, соображать. Он не хотел переходить к активному сексу, понимая, что всё это ново и неизвестно для Славки, но разве ж этот баламут его слушал? Каждый раз всё по-своему переворачивал. Вот и сейчас завалился без приглашения и с наглой рожей требовал его трахнуть. Таким прямолинейным мог быть только он. Но помимо этого Мирон боялся (самому смешно стало, сколько у него, оказывается, страхов, и все связанные со Славкой), что тому не понравится и он решит, что это всё не для него. Наверное, поэтому подсознательно и хотел продлить этот период, когда «не по-настоящему». Пока Мирон думал об этом, Славка улёгся к нему под бок и, видимо тоже немного остыв, тихо сопел рядом. Где-то в тумбочке был крем для рук, Мирон, развернувшись, нашарил его, засунул под подушку и распорядился: — Раздевайся, чего ждёшь? Славкины глаза так просияли, что более-менее успокоившегося Мирона словно кипятком ошпарило, возбуждение вновь заиграло в крови. Высокий, нескладный, Славка, однако, очень по-свойски смотрелся в его кровати, как будто всегда тут и спал, рядом. Мирон ненадолго прижался губами к его губам и принялся исследовать его тело, пока только руками. — Всегда помни: на том, кто в данный момент сверху, ответственности намного больше. Он должен не только сделать так, чтобы его партнёр не пострадал во время секса, но и тоже получил удовольствие. Славка на автомате кивнул и не задумываясь спросил: — А как? Его непосредственность была потрясающей. — Ты должен хорошо партнёра растянуть, — ответил Мирон, укладываясь между его ног. Зарылся носом ему в пах, вдыхая терпкий запах, прошёлся языком по всей длине давно и крепко стоящего члена, одновременно погладил чуть дрожащий от нетерпения живот, обвёл кончиком языка крупную влажную головку и заглотил член почти наполовину. В СССР даже такого слова не знали — «минет», но это именно то, что нравилось Мирону если не больше, чем настоящий секс, то достаточно сильно. Ему одинаково было хорошо и когда делали ему, и когда сам трудился над кем-то. Славка ожидаемо громко охнул, изогнулся, стараясь прижаться к лицу Мирона сильнее, бессознательно комкая простыни. Отвлекая его минетом, Мирон вытащил приготовленный тюбик с кремом и выдавил немного, погладил сморщенное отверстие. Славка дёрнулся, забормотал что-то, как в бреду, и только сильнее задвигал бёдрами. Пришлось Мирону немного охладить свой пыл. Потому что сосать хуй, держать Славкины ходящие ходуном бёдра и одновременно растягивать его было практически невозможно. Он не стал больше заглатывать глубоко, зато в Славкиной заднице оказалось уже два пальца. Мирон не смог бы передать словами, как это — чувствовать тесноту и жар его тела, понимать, что никто и никогда не трогал Славку там, тем более никто не ласкал и не собирался его выебать. Возбуждение горячей лавой билось внутри, отдаваясь болью в паху, но Мирон старался держать себя в руках и всё контролировать. Сейчас нельзя было выпадать из реальности, и он терпел, хотя с каждой минутой делать это становилось всё сложнее и сложнее. Каждый раз, когда он чувствовал, что тот на грани, сразу притормаживал и не спеша, успокаивающе целовал. Поначалу Славка негромко постанывал и временами всхлипывал, сейчас же поскуливал и сбивчиво шептал: — Хватит, ну Мироша, ну хватит, я уже больше не могу... Когда в нём свободно начали двигаться три пальца, Мирон трясущимися руками смазал себя и начал входить. Тесный, пылкий, обалденный Славка прогнулся в пояснице, болезненно застонал, прикусывая губу, и сжал его так, что Мирон практически кончил. Он негромко зарычал от напряжения, останавливаясь, и пробормотал Славке в губы: — Тише, тише, всё хорошо, ты только расслабься, пожалуйста, иначе я сейчас кончу. Тот как всегда Мирона не послушал, в уголках его глаз блестели непрошеные слёзы, но первая боль от вторжения явно пошла на спад, и он неловко задвигался под Мироном, пытаясь быть как можно ближе к нему. Мирон снова рыкнул и осторожно вошёл на всю длину, переждал несколько томительных секунд, почувствовал, что на этот раз Славка всё же попытался расслабиться, и задвигался быстро, стремительно, срываясь на хаотичные, беспорядочные толчки. Он наконец отпустил себя, целуя Славкины губы, покусывая ключицы и соски. И всё же, как бы сильно ему ни хотелось, он не посмел прикасаться к его шее, потому что точно знал: стоит только попробовать, и он не сможет остановить себя, разукрасит её засосами и следами от укусов. Понимая, что в таком режиме долго не продержится, Мирон просунул руку между их телами и принялся дрочить чужой член. Славке хватило нескольких раз, он вдруг выгнулся дугой, вставая почти на лопатки, и хоть и не издал ни звука, рот его открылся в немом крике. Перекошенное в удовольствии лицо, мышцы, сжавшие член настолько, что хотелось взвыть, толкнули за грань. Мирон прохрипел что-то матерное и провалился в наслаждение. — Пизде-ец, — довольно громко протянул Славка, раскинувшись на кровати и прижимая Мирона к стене. — Ага, — согласился тот, всё ещё тяжело дыша. — Это всегда так? — Как? — усмехнулся Мирон. — До потери сознания? — Славка вытер взмокшее лицо. — Лично у меня впервые, — вдруг смутившись, бормотнул тот и поднялся на ноги. Умывальника не было, он взял полотенце, которым обычно вытирал руки, полил на него из чайника и вернулся к Славке. — В Германии у меня были отношения, — начал он тихо, — хороший секс, приятный партнёр, в общем всё неплохо. Но совсем не так. Он вытер Славке грудь, живот, пах, но при этом старался не смотреть ему в глаза, потому что на него вдруг накатила нерациональная злость на себя за то, что не в меру разговорился, да ко всему ещё и бывшего любовника вспомнил в постели с другим, умник. Ничего лучше не придумал. — Значит, надо, чтобы человек был подходящий? — сразу сообразил Славка, смышлёный засранец. — Выходит, что да, — не стал юлить Мирон, — никогда об этом не думал. Он обтёрся сам и забросил полотенце под кровать, решив, что завтра отнесёт в прачечную. Натянул на себя спортивки и попросил: — Слав, иди в отряд, время уже позднее. Тот прищурился и неожиданно дёрнул его за плечо. — Я что-то сделал не так, тебе не понравилось со мной? — зачастил он, роняя Мирона на себя. — Понимаю, я совсем неопытный, дуб дубом, но я быстро учусь, ты только потерпи немного. — Вот ты идиот, — целуя его лицо, прошептал Мирон. — Похоже, что я разочарован? Славка заметно расслабился и улыбнулся. — Значит, мы ещё будем этим заниматься? — он пытливо уставился Мирону в глаза. — Ну... я имею ввиду, это же не просто на один раз? Мирон с готовностью замотал головой. — Вряд ли после сегодняшнего я смогу отказаться от повторения, — он мягко поцеловал его губы, — но сейчас ты встанешь, оденешься и пойдёшь в отряд, негоже оставлять детей одних так надолго. Тот вздохнул, чмокнул Мирона в нос. — Может, тогда ты всё же с меня поднимешься? — Чёрт, — ругнулся Мирон: сам отправлял и сам же при этом придавливал его к постели! Одевшись, тот на прощание ещё раз поцеловал его и вышел, тихо прикрыв дверь. — Господи, блядь! — выматерился Мирон, который очень негативно относился к мату. — И как ты умудрился, Мирон Янович, допустить, что вся твоя устоявшаяся, размеренная жизнь пошла по пизде?.. _______________________ (1) Сопротивление материалов. Наука о прочности и надёжности деталей машин или металлических конструкций. (2) Популярный в 60-70х годах быстрый, ритмичный танец.