Три весёлых смены

Утренняя линейка шла своим чередом. Сначала говорил директор лагеря, потом слово взяла старший воспитатель Евгения Олеговна, потом старший пионервожатый... Димка Хитров из второго отряда заскучал и повернулся к стоящим рядом приятелям Антону и Лариске. — Ну вот, сейчас опять будут говорить про «Весёлые старты», конкурсы и День Нептуна, — прошептал громко. — ...вы поучаствуете в занимательных конкурсах, попробуете свои силы в «Весёлых стартах», а также в конце смены вас ожидает интересное мероприятие — День Нептуна... — тут же послышалось от трибуны. Антон с Лариской переглянулись, уставились на Димку. — А ты откуда знаешь? — Уже отдыхал здесь? — Каждый год, — подтвердил тот. — И всё одно и то же. Скучно. — Ну, не знаю, — с сомнением пожала плечами Лариска. — По-моему, очень весело. — А ещё веселее легенда о чёрном пионере. — Какой ещё чёрный пионер? — удивился Антон. — Вы не знаете? — Димка заговорщически подмигнул и втянул голову в плечи, когда вожатый Юра шикнул на них, знаком показывая прекратить болтовню на линейке. Придвинулся к своим слушателям поближе и зашептал еле слышно: — Когда-то давно здесь отдыхал один пионер, он всегда ходил во всём чёрном, а на шее у него был повязан красный галстук. С этим пионером никто не хотел дружить, и он часто бродил по аллее, где стояли белые гипсовые статуи. Он подружился с ними, они забрали его к себе, и он тоже превратился в белую статую. Но он был обижен на тех, кто не хотел с ним дружить, поэтому раз в год на одну ночь обращается обратно в чёрного пионера. Его дух летает ночью по лагерю и забирает к себе тех, кто не спит... Антон с Лариской дружно засмеялись. — Ну и чушь! — Тихо! — бдительно отреагировал Юра и подошёл к ним вплотную. — Ребята, вы же уже взрослые, понимать должны. Почему шумите на линейке? Закройте рты. Вон, берите с седьмого отряда пример — малыши, а и то лучше вас себя ведут и дисциплину соблюдают. Троица перевела взгляд на седьмой отряд, выстроившийся в шеренгу прямо напротив. Октябрята стояли смирно, на лицах застыл затаенный восторг. — Я придумал, — снова принялся за своё Димка и ткнул локтем Антона, кивая на «примерных октябрят». — А давайте над мелкотнёй подшутим? Расскажем им про чёрного пионера. — Зачем? — Да просто так, ради смеха. Вот они в штаны напрудят! — Давайте! — загорелись те, снова получили нагоняй от рассердившегося не на шутку Юры и послушно умолкли до самого конца линейки. * * * Несколько дней после открытия прошли спокойно, Ваня Евстигнеев снова втянулся в режим. Но ночью перед воспоминаниями он был беззащитен, и тяжёлые возбуждающие мысли окутывали полностью, терзали беспощадно. Ваня уже не только вспоминал, воображение шло дальше, и хоть он сопротивлялся изо всех сил, перед глазами помимо воли рисовались непристойные картинки. Настолько горячие, что член тут же вставал, и Ваня снова дрочил под одеялом, наплевав, что в комнату может вломиться Светло и увидеть. Он старался окунуться с головой в работу, чтобы поменьше думать и побольше уставать, но выходило через раз, поэтому часто теперь ложился покемарить на тихом часе, чтобы хоть как-то восполнять недостаток сна. Сигнал срочного сбора раздался после полдника. Ваня, погружённый в свои мрачные мысли, подскочил, как чумной, машинально бросил взгляд на часы и нахмурился. Что там ещё стряслось? Недоумевая, он поспешил на центральную аллею, пытаясь на ходу пригладить встрёпанные волосы. Краем глаза заметил, как по тропинке пронёсся такой же озадаченный Светло. Ничего не понимающие вожатые выстроили детей по периметру и сдали рапорты старшему пионервожатому Андрею, тот растерянно огляделся, явно не представляя, что теперь делать. — Андрей, что случилось? — поинтересовался Ваня. Тот угрюмо покачал головой: — Не в курсе. Мирон Янович уехал на хлебозавод вместе с Женей, а ко мне пришла Аделаида Степановна, ну, воспитательница из третьего, знаешь? Потребовала трубить сбор. Ваня поморщился. Воспитательницу из третьего Аделаиду Степановну он прекрасно знал: вроде ещё молодая, красивая даже, но такая мегера. Ромку иногда искренне жаль было, она его клевала без конца, считая себя всегда во всём правой. Впрочем, тот был отнюдь не робкого десятка и не испытывал трепета перед начальством, поэтому себя в обиду старался не давать. За что, конечно, частенько и огребал. Ваня покосился на застывшую монументальной статуей неподалёку Аделаиду — поджав губы, та наблюдала за суетящейся на поле толпой, — обернулся к Андрею. — А из-за чего именно? — Да не сказала, жаба такая! — психанул обычно всегда уравновешенный Андрей. — Твердила, что сейчас сами всё узнаем, что прямо что-то очень срочное. Надеюсь, так и есть, иначе Мирон Яныч нас всех убьёт. — Так чего ты ей не сказал Мирона Яновича-то подождать? — Она вцепилась в меня клещом, даже слушать ничего не захотела. — Андрей, что произошло? — подоспел с тем же вопросом Паша. — Сейчас узнаем, — не настроенный заново объяснять, тот хмуро кивнул, указывая подбородком ему за спину. Все обернулись, наблюдая, как вперёд уверенно выходит Аделаида. Она прошла на середину, окинула всех осуждающим взглядом и гневно заговорила: — Внимание! Сегодня в нашем лагере произошло ЧП! Кто-то совершил поступок, которому нет оправданий. Сейчас он находится среди нас, здесь, и прекрасно знает, о чём речь. Мы обязательно найдём его, так что лучше пусть он сам выйдет и признается, иначе будет только хуже! Над линейкой повисла мёртвая тишина. Все — и дети, и взрослые — смотрели с недоуменным любопытством, ожидая продолжения. Аделаида подождала немного, оглядела притихшие ряды пионеров, разочарованно качнула головой. — Что ж. Мы любим свой лагерь. Все мы, ваши родители, работники лагеря и даже вы, пионеры, стремимся сделать так, чтобы здесь хорошо отдыхалось, было уютно и красиво. А сегодня в тихий час на главной аллее кто-то совершил надругательство над несколькими статуями. Одной из них является статуя пионера, символа любого детского лагеря, детской организации, символа вас, школьников, будущего нашей страны. Кто-то попытался разрушить его! Пострадала и ещё одна скульптура физкультурницы. А рядом найден камень, которым и было проделано это безобразие. И мы не можем оставить это безнаказанным! Я требую, чтобы виновные вышли сами и сознались в содеянном. Она сделала паузу, выжидающе глядя, но все молчали. — Если кто-то знает, кто совершил этот поступок — пусть немедленно скажет своим вожатым или мне. Подумайте над этим! Линейка закончилась. Ряды детей дрогнули, медленно двинулись на выход, и все пошли по своим корпусам, на ходу обсуждая событие. Ваня уныло пошагал к упомянутой аллее — хотел лично посмотреть, что там случилось, оценить ущерб, и всю дорогу насупленно размышлял. Скверное дело заваривалось. Ни на секунду не верилось, чтобы советские школьники в пионерском лагере стали так хулиганить и устраивать погром статуй. Аделаида сама-то понимала, какую чепуху несла? Бред полнейший. Зато шум подняла, всех взбаламутила. Правильно Андрей сказал — жаба и есть. А вдруг это вообще не дети? Мало ли кто, может, алкаши из местных пробрались и затеяли диверсию. Он отлично помнил и Петьку Иконникова, и его дружка Митяя — двух моральных уродов, способных издеваться над беззащитным. Такие на что угодно способны, даже и не со зла, а просто сдуру, мало ли что им в головы в пьяном кураже взбредёт. — Эй, дядь, — окликнули его сзади, — подожди. Ваня обернулся, видя стремительно приближающегося к нему Светло, слегка растерялся, по-прежнему не зная, как с ним общаться, но постарался удержать лицо. — Что-то ещё случилось? — спросил ровно. — Я во время сончаса к Мирону Яновичу ходил, хотел бумаги с медикаментами на подпись сдать, но его не было, — начал тот, избегая смотреть в глаза. Но, по крайней мере, держался не враждебно. У Вани вдруг необъяснимым образом повысилось настроение. — И? — поторопил он, поскольку Светло замолчал, потупившись, и снова открывать рот, кажется, вовсе не собирался. Тот вздрогнул. — Обратно шёл — видел, как на этой самой аллее у статуй мелькали двое мелких, в синей пилотке и белой панамке. И платье ещё такое яркое, приметное, красное в белый горошек, — он усмехнулся. — Я свистнул, они сразу убежали — как раз в сторону седьмого отряда. — Красное в горошек? — отрешённо повторил Ваня, сообразил и опешил. — Да не может быть! Мальки восьмилетние — и есть наши хулиганы? Глупости! — Конечно, глупости, — Светло вдруг мягко улыбнулся, совершенно преображаясь. — Именно — глупости, а никакое не надругательство. Надо найти мелких и расспросить, зачем они это сделали. Ты ведь знаешь, кто это мог быть? — Догадываюсь, — вздохнул Ваня, резко остановился, свернул в сторону. — Пойду к ним прямо сейчас. Нужно как можно быстрее разобраться во всём, пока эта жаба не сожрала всех с потрохами. Ещё неизвестно, что Мирон на это скажет, когда приедет. — Он вроде как раз уже приехал, я его «Жигули» только что видел. — Тем более, — Ваня махнул рукой, помедлил и добавил: — Спасибо. * * * Хоть тут повезло, Таню Калинину он отыскал сразу: она и ещё двое мальчишек из отряда сидели на корточках поодаль беседки. Склонившись друг к другу, троица о чём-то шепталась, никого вокруг не замечая. Ваня тихо подошёл поближе, оценивая композицию. Ну, всё так и есть: Таня в своём платье в горошек и белой панамке и мальчишка — в синей пилотке. Третий пацанёнок, чернявый и востроносый, был если не соучастником, то явно тоже посвящённым в тайну. — Пока сами не узнают, вы ни за что не признавайтесь, как пионеры-герои, — горячо убеждал востроносый. — И я тоже никогда вас не выдам. Клянёмся? — Клянёмся, — закивал тот, в пилотке, и оба пожали друг другу ладошки. — А ты, Таня? — А мне кажется, надо сказать, — вздохнула та. — Мишка, мы же плохо поступили, нас из-за этого потом в пионеры не примут. — Примут! — возразил Мишка. — Мы же не просто так! Зато чёрный пионер теперь никогда никого не утащит. Ваня решил, что пора вмешаться. Шагнул к троице вплотную, его тень от солнца упала на заговорщиков, и те вздрогнули, поднимая головы. — Ой, здрасьте, Иван Игоревич, — пискнула Таня, сморщила носик, посмотрела жалобно и обречённо. — Вы всё слышали, да? — Да, — подтвердил тот. — Не хотите мне ничего объяснить? — А вы всем расскажете про нас? — Посмотрим, — уклончиво отозвался Ваня. Сделал знак ребятам подняться, завёл в беседку, усадил на скамеечки, встал перед ними, скрестив руки на груди. — А теперь давайте-ка с самого начала, — велел спокойно. — Почему вы пытались разрушить две статуи на аллее? Мелкие дружно опустили головы. — Мы не хотели тётеньку ломать, — шмыгнув носом, призналась Таня. — Это случайно так получилось. — А мальчика-пионера, значит, хотели? — Но он не простой пионер! — воскликнул Мишка. — Это чёрный пионер, нам рассказывали... — и осёкся, когда востроносый аккуратно пнул его по лодыжке. — Ай, Васька! Ваня дружелюбно улыбнулся, присел перед Васькой на корточки. — Кто рассказывал? — Никто, — быстро ответил тот. — Это такая легенда, понимаете? Ваня слушал пресловутую «легенду» и подавлял желание расхохотаться, хотя в самой ситуации смешного было мало. Снова чёрный пионер, да что же такое! Он про этого чёрного пионера слышал, ещё когда сам здесь сопляком отдыхал, и вот опять. Живы предания, из уст в уста передаются, как народные сказания. Ну, вот и что делать? Ясно, что мелким эту чушь кто-то из старших наплёл, узнать не так уж и сложно — это точно должен быть тот, кто не первый год здесь отдыхает. Да и на мелких надавить посильнее — признаются как миленькие. А вот что дальше? Как всё неудачно сложилось, Аделаида эта, дура, на весь лагерь растрезвонила. Теперь виновных придётся наказать, нельзя будет спустить на тормозах. Вот и достанется пионерам за идиотизм. Правда, Ваня не сомневался, что Мирон сумеет найти хорошее решение, такое, что никто хотя бы не загремит из лагеря. Он подумал ещё немного, склонился к мелким. — Вы пока никому не говорите об этом, — попросил тихо. — Я постараюсь придумать, что делать. Идите играть. Те дружно закивали головами. — Иван Игоревич? — окликнул его грустный голосок, когда он уже выходил из беседки. — Что? — А чёрный пионер точно нас больше не заберёт? — Нет. Вы продолжения истории не знаете. Однажды те ребята поняли, как плохо поступали, что не дружили с этим пионером, — начал он сочинять на ходу. — Они нарвали на лугу цветы и принесли к памятнику. И мальчик расколдовался, стал опять живым пионером, они все вместе стали дружить. А памятник снова сделался обычным памятником. Так что нет никакого чёрного пионера уже давно. — Так мы что — зря его, что ли... — Всё, идите, я мигом, — велел Ваня, в изнеможении вытирая лоб. Вот ведь зелень сопливая, все жилы они из него вытянули. Теперь надо срочно переговорить с Мироном. * * * Мирон сидел у себя в кабинете и слушал полную праведного негодования речь возмущённой Аделаиды про то, какой вопиющий случай произошёл. Он пока сдерживался, но в душе закипало холодное бешенство. Ни на минуту лагерь оставить нельзя, стоило только по делам уехать, вернулся — и пожалуйста! Он, конечно, и Андрею всыплет за то, что позволил провести злополучную линейку, но не сильно, ведь главным виновником всё равно являлся не он. — ...обязаны найти хулиганов! — закончила пылкую речь Аделаида. — И наказать по всей строгости. Мирон опёрся руками о столешницу, наклоняясь вперёд. — Аделаида Степановна, — обратился нарочито спокойно, даже ласково, — я вас услышал. А сейчас объясните, — он приподнялся со стула, нависая над ней, — что за балаган вы мне тут устроили?! Та даже отшатнулась, округлила глаза, удивлённо моргая накрашенными ресницами. — Мы должны были прореагировать, — пролепетала куда менее уверенным тоном, — как положено! — Хорошо, а как — положено? — холодно поинтересовался Мирон. Медленно вдохнул и выдохнул. Идиотку хотелось удушить. Конечно, плохо, когда пионеры разбивают скульптуры, но он был твёрдо убеждён, что никакого «надругательства» не совершалось, ерунда какая. А теперь надо будет во всём тщательно разбираться, принимать меры. Разумеется, разбираться пришлось бы и так, но всё равно этот громкий скандал зря. — Как именно? Выгнать из лагеря? Из пионеров? Написать письмо и отправить в школу? — Почему сразу... — А потому, — чуть повысил голос Мирон, — что это дети! Только лишь дети. Да, пошалили! Набедокурили. Так что теперь? — Вы что же, предлагаете закрыть глаза? — покраснев ещё больше, задохнулась та. — Как будто ничего не было? А я считаю, мы обязаны были обратить внимание, это такой безобразный поступок... — Обратить внимание — должны, — согласился Мирон. — Но не трубить об этом на весь лагерь. Я уверен, всё это — не больше чем недоразумение, мы бы обязательно разобрались во всём и, разумеется, наказали виновных, но — адекватно их проступку. Понимаете? Или вы действительно считаете, что наши ребята злостные хулиганы? — Я... не... — Мирон! — в кабинет заглянул Ваня, запнулся, увидев, что он не один, и исправился: — То есть, Мирон Янович. Можно вас на пару слов? Очень важно! Тайком вздохнув с облегчением, что можно хоть на какое-то время прервать неприятный разговор, Мирон покинул кабинет, испытывая к Ваньке горячую благодарность за то, что тот спас его от этой мымры. В коридоре тот быстро пересказал ему всё, что удалось узнать. Мирон только глаза завёл. — Целых два года мы об этом пионере не слышали и спокойно жили, — посетовал он. — Нет же, опять растрепали. Ну, вот только узнаю, кто эту легенду снова распространил, уши надеру! Ладно, Вань, спасибо. Давай, веди сюда детей с вожатой, постараемся уладить без шума. И тяжко вздохнул, сам сомневаясь в своих словах. * * * Но в конце концов всё обошлось. Малявки рассказали свою версию, правда, на вопрос, откуда они узнали о чёрном пионере, сразу сбивались и замолкали. Мирон и так пробовал, и этак, просил назвать зачинщиков, объяснял, что они подставили своих младших товарищей под удар, обещал, что ничего плохого с ними не сделает, только поговорит — без толку, мальки не признавались. Мальчишки молчали, хлюпая носами, девчонка вообще расплакалась. В конце концов Мирон отпустил малолетних партизанов восвояси. — Мирон Янович, — проводив их недовольным взглядом, спросила Аделаида, — можно я сама с ними поговорю? — Нет, — тот устало помассировал виски. — Вы и так достаточно сделали, дальше я сам справлюсь. Идите. Аделаида явственно заскрипела зубами, но убралась наконец из кабинета. Измочаленный Мирон вытер пот со лба и откинулся на спинку стула, чувствуя себя выжатым лимоном. До чего противная баба. И чего она в педагоги попёрлась, шла бы в тайгу лес валить, самое подходящее для неё занятие — от людей подальше, к природе поближе. К вечеру ситуация окончательно прояснилась. Раскаявшиеся балбесы из второго отряда сами пришли к своему вожатому Юре и сознались. Ну и что? Наутро их как следует пропесочили на линейке и сошлись на том, что те сами загладят свой проступок: отремонтируют повреждённые статуи. Исходящий укоризненным ворчанием Петрович выдал «вредителям» ведро извёстки и гипса, и до обеда ребята трудились в поте лица. Всё сделали, ещё лучше прежнего стало. Мелкие, кстати, на них не обиделись, даже крутились рядом и помогали. Ваня был рад, что всё хорошо закончилось. И лишь одно не давало покоя: почему Светло со своей информацией обратился именно к нему? Не подался к Мирону, к своему другу Славке, к девчонкам, к Жене, Андрею? Нет, к Ване пришёл. Сначала избегал, а тут — сам пришёл. Почему? * * * В день конкурса «Алло, мы ищем таланты», Витька потерял гитару. — Вить, ну объясни ты мне, — хмыкнул Славка, не зная, плакать или смеяться, — как можно было потерять гитару? Это же не значок, не ручка, это даже не портфель. Как ты такую бандуру посеял? Конкурс начинался через час, и Витька уже отчаялся. — Не знаю, — вздохнул он, — мы на веранде репетировали, потом ты позвал нас на обед, потом тихий час, и я только тогда спохватился, что её нет на привычном месте. — А когда пошёл на обед, ты её в комнату унёс или нет? — Вроде да, — Витька задумчиво почесал затылок, — а может, нет, не помню. В это время в комнату Славки заглянула вожатая Света. — Слав, это случайно не из вашего отряда гитара? — Нашлась! — подскочил к ней Витька. — Красавица моя! Где ж тебя носило? — Он ласково погладил гриф и, блеснув от радости глазами, выпалил: — Спасибо большое! Витька вылетел в коридор, крикнув на ходу, что только проверит, не расстроена ли гитара, и будет готов вовремя. — Где ты её нашла-то? — спросил Славка, улыбаясь. — Мои притащили, — смущённо поведала та, — весь отряд на полдник с воспитателем ушёл, а я осталась их кровати поправить, ну маленькие же, не выходит у них правильно. Вдруг слышу, из крайней комнаты гитара бренчит. Захожу, а Кораблёв с Петровым пытаются играть, только ничего у них не выходит. Думала, у Юрки стащили, а потом наклейку «АББА» увидела, запоминающаяся такая наклеечка, у Юрки такой точно не было. Ну, я и вспомнила, что, по-моему, у тебя в отряде мальчишка играл на гитаре, вот и пришла. Она просительно уставилась на Славку, и тому стало даже неудобно как-то. — Ты не говори про них, пожалуйста. Они научиться играть хотели, сказали, что собирались вечером вернуть. Они не воры, просто мелкие ещё, не понимают. Увидели, на веранде у вас лежала, вот и взяли. — Я и не собирался, — махнул рукой Славка, — только ты с ними поговори, что без спроса брать чужие вещи нельзя. — Да я уже, — кивнула Света, — поговорила и наказала, кровати поправляют. Когда Света ушла, Славка заглянул в комнату Витьки. — Как дела? — Какой-то гад всю гитару расстроил, — пропыхтел тот зло, — пакли бы поотрывал! — Во-первых, не нужно так ругаться, не пристало пионеру, — осадил его Славка. — Сам раззява, прошляпил её, нужно было на место унести, когда на обед уходил. Во-вторых, у меня для тебя будет задание: завтра после завтрака пройдёшься в седьмой отряд, там мальчишки очень хотят научиться играть, вот и будешь учить. — Так они же малявки ещё! — возмутился было Витька, но Славка его заверил: — Пока научатся, как раз и подрастут. * * * — ...Там вокруг такая тишина-а, что вовек не снилась на-ам, и за этой тишиной, как за стено-ой, хватит места нам с тобо-ой, — пел долговязый мальчишка из Славкиного отряда. Иногда немного фальшивил, но зато с душой, Мирону очень нравилось. Конкурс был в самом разгаре, уже выступили пятый, четвертый и второй отряды, теперь очередь дошла до первого. Все присутствующие были в полном восторге от недавно выступающих клоунов, даже Ваня, который в последнее время ходил как в воду опущенный, заливисто хохотал, запрокидывая голову. С ним бы надо было поговорить, но что-то останавливало Мирона, взрослый же мужик, сам поди знает, что делать, а если нет, так пришёл бы посоветоваться, поговорить. Но Ваня не приходил, и Мирон решил пока не лезть к нему с вопросами. Самому бы разобраться со своими проблемами. Вернее, одной проблемой — высокого роста, с глазами, в которых скакали полоумные черти, и губами, которые снились Мирону по ночам. С того раза Славка больше не приходил, уставал, наверное, сильно. Мирон мельком видел его то на пляже с отрядом, то убирающего мусор вокруг корпуса со своими ребятами, то на стадионе, гоняющего футбол с мальчишками из отряда, когда девочки, сидевшие на трибунах, голосили: — Сла-ва! Сла-ва! Тот был везде, не болтал с вожатыми, как некоторые, не сидел в тенёчке, пока его архаровцы были заняты делом, он постоянно находился среди детей. В эту смену подопечные его были, как на подбор, рослые, крепкие, даже девчонки выглядели старше своих лет, и когда отряд шёл дружным строем в столовую или на линейку, горланя речёвку, шедший позади всех Славка смотрел на них с гордостью и любовью. А Мирон завидовал этим мальчишкам и девчонкам, они были со Славкой каждый день и час, разговаривали, смеялись, обсуждали и спорили. Мирон тоже хотел быть всегда рядом, даже если просто молчать вместе или смотреть, как Славка читает, ест, спит, просто чувствовать его присутствие. Он уже хотел после конкурса потихонечку выловить его и позвать вечером к себе, но Славка сам подошёл к нему в столовой. — Мирон Янович, — улыбнулся он, и у Мирона дыхание перехватило, — мы с отрядом после ужина хотим на берегу реки посидеть, не на пляже, а подальше немного. Костёр маленький разведём, песни под гитару попоём, хлеб над костром поджарим. Обещаю, купаться не будем. Можно? И почему-то язык не повернулся пригласить его к себе, Мирон постеснялся, но согласно кивнул головой. — Хорошо, но без четверти десять чтобы вернулись. Когда тот сообщил своим, что им позволили, больше двух десятков голосов гаркнули: — У-ра! Мирон даже не расстроился, что не позвал Славку. У них ещё полтора месяца впереди, пусть с ребятнёй на природе отдыхает, сочтёт нужным — сам придёт. Он подозвал к себе повариху Маргариту Константиновну и распорядился, чтобы первому отряду выдали две булки хлеба и сосисок — чего один-то хлеб есть, чай не война. Однако когда время чуть перевалило за восемь, он понял, что ничего делать не может, ему прямо не сиделось на месте, и он решил сходить в клуб, там «Ну, погоди!» крутили. Но дойдя до него, даже не остановился и напрямую спустился к пляжу. Костра и школьников отсюда видно не было, но за поворотом в воздухе вилась тонкая струйка дыма. Отряд нашёлся за излучиной, они громко смеялись и пели песни. Кто-то из детей его увидел и сразу закричал: — О, Мирон Янович, Мирон Янович, идите к нам, у нас такие вкусные сосиски, вы даже не представляете! Славка совсем не удивился его появлению, только посмотрел на него своими шальными глазами, в которых вспыхивали отблески костра. — Хорошо тут, тихо, — благодушно вздохнула Ксюша Орлинская, — как будто мы одни на всём свете. — Это сейчас тихо, — поправил её Мирон, — а в сорок втором здесь такие бои шли, света белого не видно было. — А вы откуда знаете? — сразу же полез с расспросами Сёмка Ялунин. — Мой отец тут воевал зимой сорок второго, ранен был сильно в ногу, боялся, что ампутируют, но обошлось, — тихо ответил Мирон. — Ему только в феврале восемнадцать исполнилось — и его сразу призвали. — Такой молоденький, — пожалела Зоя Скворцова. — Так война же шла, тогда и младше пацаны шли сражаться, — выпалил Витька. — А мою маму и бабушку первого сентября сорок первого вывезли из Ленинграда, — прошептал Лёвка, — маме тогда всего один месяц был, и в дороге она сильно заболела, бабушка очень испугалась, но с ними в поезде ехал врач, он и спас маму, а иначе я бы никогда не родился. — Да, Лёва, повезло твоей маме и бабушке, да и тебе тоже, — погладил его по голове Мирон, — в последний момент успели. Восьмого сентября немцы сомкнули кольцо, и потом людей вывозили только по «Дороге жизни». — А мы в школе читали об этом, — вспомнил кто-то из ребят. — И мы, — отозвались с другого края. — Мирон Янович, а расскажите, как ваш папа тут воевал? — попросила Зоя. Мирон обвёл ребят взглядом, остановился на Славке, который задумчиво жевал травинку, и принялся рассказывать. * * * На следующий день была пятница, банный день, вот только днём Ване Евстигнееву туда сходить не удалось, слишком был загружен. В конце концов решил, что это и хорошо — лучше вечером сбегает, когда все уйдут фильм смотреть, как раз новое кино завезли в клуб, «Расмус-бродяга». Так хоть помоется спокойно, в парилке наверняка будет пусто. Однако не один он оказался такой умный. Когда Ваня зашёл в помещение, там находился Андрей, глянул на него мельком, поздоровался. Ваня кивнул в ответ, подхватывая с пола тазик, мочалка с мылом у него были свои. Он грохнул тазик на лавку, открутил краны, наблюдая, как льётся вода. — Ты в парилку пойдёшь? — спросил у Андрея. Тот отрицательно мотнул головой: — Я только что оттуда. — Там больше никого нет? — уточнил Ваня на всякий случай, быстро намыливаясь. Андрей хохотнул, глянул добродушно. — Нету. А что, хотел попариться, Вань? — Угу. На самом деле — нет. Плевать Ване было, он просто хотел побыть один. Но в парилке надолго не задержался, посидел минут десять, разомлел и решил выползать — всё-таки он в последние дни так мало спал, что теперь от жары нещадно клонило в сон. За дверью послышался гомон и голоса — кажется, ещё кто-то из припозднившихся вожатых пожаловал, но Ваню это не волновало. Резко распахнув дверь, он вышел из парилки и застыл соляным столбом, таращась на нового посетителя бани. Светло. Тот стоял к нему спиной и что-то говорил Андрею, одновременно поливая ему голову водой из ковша. Ваня неосознанно прошёлся взглядом по бледному, незагорелому телу, прямо от затылка, где курчавились мокрые завитки коротких волос, и ниже, на плечи, спину, потом ещё ниже... Светло оказался на удивление неплохо сложен. То есть, Ваня и раньше догадывался, но сейчас убедился воочию. Высокий, стройный, правда, немного худощавый, зато плечи широкие и мускулы имелись. Прежде, под одеждой, да ещё и белым халатом поверх, ничего особенно было не разглядеть, а сейчас представился случай, смотри не хочу. Ваня и смотрел. И удивлялся: кто бы знал, что из того тощего доходяги через десять лет вырастет мужик с такой идеально пропорциональной фигурой. Хоть сейчас в спорт. «Красивый», — пришла внезапная мысль. Ваня не завидовал, его тело тоже было в полном порядке, и ему было комфортно в нём, но он-то спортсмен. А у Светло, наверное, просто гены хорошие. Все эти выводы промелькнули за секунду, и от них пересохло во рту. Светло услышал шум, обернулся через плечо. Вздрогнул, увидев Ваню, и глаза его по-детски округлились. Несколько мгновений они пялились друг на друга, как два дурака, потом Светло отмер, опустил глаза вниз, на Ванин пах, вспыхнул и отвернулся. Уши отчётливо покраснели. Ваня кое-как взял себя в руки, прошёл к кранам, снова стал набирать воду — ему ещё голову надо было помыть, но в присутствии Светло он чувствовал себя как машина, в которой что-то немного сломалось и заржавело. Тело одеревенело, руки-ноги будто налились свинцом и плохо слушались, и воздух вдруг стал таким плотным, не вздохнуть. Андрей, закончив мыться, попрощался и ушёл, и Светло тут же юркнул в парилку. Стало полегче. Отказываясь понимать, почему при виде голого Светло у Вани чуть не случился инфаркт (и почему он вообще так пристально разглядывал голого Светло!), Ваня тихо промычал сквозь зубы ругательство и принялся яростно мылить голову. Сполоснулся кое-как, чуть не поскользнувшись на мокром полу, выбрался почти вслепую в предбанник и тяжело опустился на лавку, пытаясь отдышаться. Да что же с ним такое? Неужели оно так и не кончилось? А Ваня-то уже понадеялся, что всё прошло. * * * Посидев ещё какое-то время и подождав, пока выровняется пульс, Ваня рассеянно оделся и пошёл к себе. Он уже поднимался на крыльцо, когда за спиной вдруг раздался знакомый голос: — Евстигнеев! Ваня, подожди! Он резко обернулся, тупо уставившись на Светло, который быстро приближался к нему. Что там ещё? Тот взбежал по ступенькам, но вместо того, чтобы остановиться и объяснить, что ему понадобилось, вдруг положил ладонь Ване на грудь, толкнул легонько, заставляя войти в комнату. Тот настолько онемел от неожиданности, что даже не сопротивлялся, покорно шагнул спиной вперёд, чудом не запнувшись о порог и глядя во все глаза. Светло вошёл следом, аккуратно закрыл дверь, медленно обернулся. И снова они, как недавно в бане, стояли и смотрели друг на друга. Ничего не понимающий Ваня открыл наконец рот, чтобы узнать, какого, собственно, происходит, но Светло его опередил. Протянул к нему руку: — Это твоё? — Что? — Ваня облизнул пересохшие губы. — Твоё? — Светло настойчиво сунул ему что-то в ладони. Ваня машинально взял и опустил взгляд, обнаруживая в руках собственные мочалку и мыло, которые он, поспешно убегая из бани, видимо там и забыл. Но чтобы Светло ему их притащил?.. — А, да, — бормотнул Ваня, ещё больше впадая в прострацию. От близости Светло в закрытой комнате, где их никто не видел, у него мозги совсем поплыли. Сразу вспомнился тот поцелуй — неловкий, быстрый, публичный. По сути, всего несколько секунд, пара невинных касаний губами. Сердце грохнуло о грудную клетку и застучало как бешеное, в лицо плеснуло жаром. Ваня прикусил губу, испытывая одновременно стыд и возбуждение. Сглотнул, выдавил сипло: — Спасибо. Светло, тоже какой-то болезненно румяный, с лихорадочно блестящими глазами, кивнул, завёл руку себе за спину, вслепую пытаясь нашарить дверную ручку. Медленно отступил назад, но Ваня будто против воли перехватил его за запястье, потянул на себя. — Стой. Тот сразу остановился, будто того и ждал. — Что? — спросил хрипло. — Вань... — начал Ваня и замолчал. — Слушай... Тот вопросительно поднял бровь. Взгляд его утратил осмысленность, и глаза опять стали такие огромные, как в тот раз. Удерживая зрительный контакт, Ваня в который раз облизнулся и придвинулся ближе. — Вань, — повторил, как заведённый. Уловил чужое дыхание — частое и неровное, — положил руку Светло на затылок, вплёл пальцы в мокрые волосы, едва понимая, что творит, склонился ниже и осторожно прижался губами к губам. Светло громко выдохнул — с каким-то долгим глухим стоном, и Ваня совсем потерял контроль: впился губами сильнее, целуя уже по-настоящему, глубоко, сладко и так охуенно! И с восторгом, почти на инстинктах осознал — его не отталкивают. Ему отвечают. Светло вдруг дёрнул его за волосы назад, отрывая от себя, посмотрел мутно, почти яростно, шумно дыша открытым ртом, замер на миг и притянул к себе сам, целуя с не меньшей силой. Время исчезло. Они всё так и стояли, навалившись на дверь и целуясь, сталкивались зубами под тихие стоны, то вздрагивая, то замирая, жадно глотая воздух, то снова набрасывались друг на друга, как безумные. — Вань... — прохрипел Ваня почти с надрывом, вцепился Светло в плечи, навалился сверху, беспорядочно целуя куда придётся, вдавился пахом в пах, издавая длинный протяжный стон. — Ванечка. Светло крупно вздрогнул. И словно очнулся — протестующе замычал, затрепыхался, вырываясь и отталкивая его от себя. Ваня разочарованно хныкнул, но получил чувствительный тычок в плечо и с трудом отстранился. — Чего ты? — шепнул непонимающе. — Это ты чего? — выдавил тот, явно пытаясь справиться с собой. — То есть, мы — чего? Что мы делаем, Ваня, блядь? — Целуемся, — на автомате брякнул тот, моргнул и сам отпрянул — тяжёлое душное марево перед глазами немного развеялось, и на него обрушилось осознание произошедшего. Он вытаращил глаза, замотал головой, словно пытаясь сбросить морок. Но морок не сбрасывался: стоял перед ним, напряжённо вытянувшись в струну, всклокоченный, возбуждённый, и смотрел дикими глазами. — Чёрт. Мы... — Натворили херни, — подсказал Светло, кусая яркие опухшие губы. Он как-то съёжился весь, затрясся, будто в молчаливой истерике, отвернулся, глядя чуть в сторону. Закрылся полностью. — Я пойду. Ответить Ваня ничего не смог, да и нечего тут отвечать, он сам не до конца всё понял. Поэтому лишь молча смотрел, как Светло уходит. А после упал на кровать и тупо уставился в потолок. В голове была каша, но Ваня чётко понимал, что в одном Светло точно прав: они натворили херни. * * * С утра Мирон крутился, как белка в колесе. Вчера они с Женей съездили на хлебозавод и очень обстоятельно поговорили с его директором. Дмитрий Михайлович был на этом предприятии человеком новым, его недавно только назначили, а не совсем добросовестные работники этим воспользовались. В результате всю первую смену в лагерь завозили несвежий хлеб. Маргарита Константиновна уже несколько раз жаловалась, но когда на днях привезли практически сухой, скорее всего трёх-четырёхдневной давности, Мирон не выдержал и решил выяснить, что же такое происходит. Зато уже сегодня они получили свежий, хрустящий, даже ещё тёплый. Мирон не удержался и выпросил у Маргариты горбушку, посыпал солью и долго сидел на заднем крыльце столовой, уплетая, как в детстве. Только вот пока они ездили, в лагере произошёл инцидент, который до сих пор не выходил из головы. И дело даже не в том, что дети повредили статую. Да хрен с ней, если честно, будь его воля, убрал бы он с территории все эти гипсовые «творения», ни красоты, ни пользы. Но приказа «сверху» ослушаться, конечно, не имел права, поэтому за сохранностью этих «произведений искусства» следить приходилось бдительно. Но он бы точно не стал устраивать шумиху. Аккуратно бы узнал, кто так постарался, мелких пакостников, по примеру Славки, заставил бы футбольное поле прибирать или вокруг клуба мусор вымести, а потом вызвал бы печника Никифоровича из Бережков: тот с глиной лучше любого скульптора управляется, да и с гипсом тоже, он бы за час всё исправил. Вместо этого, не дождавшись его, воспитатель Аделаида Степановна устроила чуть ли не показательный суд, благо виновники додумались не высовываться, а то без него она их из лагеря запросто бы выпроводила пешком, такая может. Эта дама ещё в прошлом году мотала ему нервы излишним коммунистическим рвением и опять принялась за старое. Такой не то что детей доверять, её даже надзирателем в тюрьму строгого режима пускать нельзя, всех заключённых под расстрел подведёт. Только вот «там» кто-то решил, что Мирон излишне мягок с врагами народа, и прислали эту грымзу. Но о каких врагах народа шла речь, было непонятно, он ведь директор детского лагеря, откуда тут им взяться? Поэтому Мирон пообещал сам себе, что наизнанку вывернется, но в третьей смене, тем более в следующем году, этой змеи в «Новом рассвете» не будет. Так что день пролетел незаметно, а через час после отбоя он отправился в баню. Надо было Ваню заранее предупредить, чтоб один не ходил, вместе бы попарились, Петрович и веничек ему припас, но Мирон совсем забыл в этой суете, а когда зашёл к Ване, то выяснилось, что тот давно вымылся и отдыхал у себя. Из бани навстречу ему вышли распаренные пожарные с полотенцами на плечах, похвалили парок и свернули к центральному корпусу. Мирон всегда ходил последним, чтобы без нервотрёпки попариться не торопясь. Могут ведь у директора лагеря быть хотя бы маленькие привилегии? Раздевшись, он сразу прошёл в парную. Сторож Петрович, который отвечал ещё и за баню, постарался на славу, недаром он уже семь лет тут работал и отлично знал, когда Мирон придёт. Днём он парную не особо натапливал, детям это было не надо, а большинство вожатых, воспитателей и другой персонал, приходили, как правило, ближе к вечеру. Сполоснув полок, Мирон разлёгся на нём, согнув одну ногу в колене и закинув руку за голову. Горячие гладкие доски приятно грели спину, а уставшее тело постепенно расслаблялось. Побаловав себя ещё несколькими минутами удовольствия, он взял замоченный в тазу берёзовый веник, добавил пару и, снова взобравшись на полок, подумал, что нет ничего лучше русской бани. Ему, как человеку, часто бывавшему за границей, это было доподлинно известно. Он знал, что такое турецкие бани и финские сауны, о которых в СССР и слыхом не слыхивали, слишком уж обособленно наша страна жила от многих стран мира, не считая, конечно, социалистических государств в Европе. Но и туда простые обыватели ездили нечасто, многим не по средствам были такие путешествия. Мирону повезло, в свои двадцать восемь он повидал мир и всё равно был убеждён, что хоть в иностранных банях и была своя прелесть, для русского человека хороший парок и крепкий веничек ничем нельзя было заменить. Намахавшись от души, раскрасневшийся, взмокший, с прилипшими то тут, то там листочками берёзы, Мирон медленно выполз в моечную и сразу увидел Славку. Тот стоял к нему лицом и тщательно тёр намыленной мочалкой ногу, которую, согнув, поставил на лавку. Когда дверь из парной скрипнула, он поднял голову и хмыкнул: — Ну, ты даешь! — В смысле? — не понял Мирон, подходя к нему и целуя в висок. — Паришься как деревенский житель, хотя городской до мозга костей, — похвалил Славка, продолжая мыться. — У бабушки с дедом домик небольшой был в пригороде Хабаровска, дед его гордо именовал «дача». Мы туда часто в баню ездили, но дед всегда говорил, что я истинное дитя ванной и париться совсем не умею, а вот он в точности как ты парился. Чтобы жарко, аж дышать нечем, и веник такой горячий, голой рукой не возьмёшь, а дед кряхтел от удовольствия, самую малость матерился сквозь зубы, чтобы я не слышал, и только успевал пару поддавать. — Меня отец приучил, — объяснил Мирон, намыливая голову, — он на войне пристрастился, баня тогда была великой роскошью, и если уж выпадал случай, то пользовались на всю катушку. А откуда ты узнал, что я в бане? — неожиданно сменил он тему. — Так я тоже шёл мыться, когда увидел, как ты в двери заходишь, — сразу признался Славка, не делая из этого тайну. — И в раздевалке твоя одежда висит, обувь стоит, нетрудно понять. Я было сунулся в парную, но ты там такого жара навёл, что я тут же слинял обратно. — Сейчас помоемся — и я тебя попарю, — сообщил Мирон. — Хрен там, — хохотнул Славка, — смерти моей хочешь? — Я тихонечко, — пообещал Мирон, — осторожно. Ему удалось-таки уговорить Славку, да и парилка немного остыла, но тот всё равно заходил в неё с опаской, даже несколько раз оглянулся на Мирона и, конечно запнувшись за порог, чуть не растянулся на скользком кафельном полу. Потом, фыркая и ноя, что Мирон изверг и садист, кое-как улёгся на полок, подставив под веник спину. Поддав парку, помахав в воздухе веником, чтобы тот набрал жара, Мирон принялся несильно похлопывать им долговязое Славкино тело от шеи до ступней. Тот замычал в ладони, пару раз дёрнулся и затих. Мирон парил его, как когда-то отец парил его самого ещё мальчишкой. Пот ручьём катился по лицу, в маленькой парной остро пахло берёзой и горячими камнями из печки. Славка снова заёрзал, замычал протестующе, но он, не обращая на него внимания, поддал ещё раз и растёр прямо веником чужие плечи, спину, ноги. Славка даже застонал от удовольствия. Не удержавшись, Мирон плюхнул веник в таз с водой и теперь уже руками прошёлся по шее, массируя её, надавливая, разминая, обласкал мокрые лопатки, затем осторожно погладил каждый позвонок и наконец добрался до вожделенной Славкиной задницы. Немного помял пальцами и всей пятернёй и опять, не находя в себе сил сдерживаться, одним пальцем чуть-чуть надавил на вход. Славка прогнулся, запрокидывая голову, и всхлипнул. Мирон понимал, что этого не следовало делать, и не только потому, что кто-то мог зайти в любой момент, но и потому, что трахаться в парной — это только в фантазиях великолепная идея. На самом деле это худшее место из всех, какие можно придумать. Температура тела, пульс и так зашкаливали во время секса, а если это делать в горячей парилке, то сердце даже у молодых и здоровых мужчин могло не выдержать. Поэтому он наклонился к Славке и прошептал: — Прости, я не смог себя остановить, но это плохая идея, лучше я тебя ещё попарю. Он заставил его перевернуться и, уже в который раз добавив жару, принялся теперь за Славкины грудь, живот и колени. Тот взвыл, прикрывая лицо руками. — А-а-а! Мироша-а, отпусти меня-я, не могу больше, жарко-о! — Терпи, казак, атаманом будешь, — пробормотал Мирон, не останавливаясь ни на минуту. — У-у-у, садюга! — голосил тот, пытаясь вывернуться и закончить экзекуцию. А когда Мирон отвернулся, чтобы взять ковш, Славка резво вскочил и метнулся из парной. Тяжело дыша, вывалился в моечную, трясущимися руками вылил на себя тазик с заранее приготовленной холодной водой, покидал в полиэтиленовый мешок мыло, мочалку, шампунь. — Ну, Мироша, я тебе это припомню, гад! — выдал от души и сбежал в раздевалку. Наблюдая за ним, Мирон только весело посмеивался, потом ополоснулся и отправился следом. Славка сидел на лавке, завернувшись в полотенце и откинув голову на свой шкафчик без дверей. Распаренный, с мокрыми свисающими сосульками волос и закрытыми в блаженной усталости глазами, он заставил что-то внутри Мирона сжаться и просяще заскулить. Не было никакой возможности, ни одного ёбаного шанса просто одеться и разойтись. Вся годами наработанная сила воли осыпалась к ногам этого мальчишки. Мирон покачал головой, признавая поражение, натянул спортивки на голое тело и вышел. Неподалёку Петрович подметал территорию возле кочегарки. — Василий Петрович, — позвал он его, — время почти полночь, идите-ка вы отдыхать. Топить больше не надо, а я ещё попарюсь, мне пара как раз хватит. Только ключ оставьте, я всё закрою. Тот сразу согласился, устал старик за день. Мирон вернулся и спросил у Славки: — Твои одни там спят? — Нет, с Натальей Михайловной, — ответил тот, — в эту смену у меня замечательный воспитатель, мы с ней договорились: один вечер я приглядываю за детьми, другой она, сегодня её очередь. Мирон закрыл дверь на ключ и опустился перед ним на колени, прямо на деревянную решётку для ног. Славка открыл глаза и уставился на него таким мутным, жаждущим взглядом, что у Мирона в который уже раз дух захватило. Как в этом парне, всё ещё наивном, прямолинейном и честном, сочеталась внутренняя чистота и похоть, он не представлял. Знал только, что никто никогда не хотел его, Мирона, так сильно, как Славка, и никто не вызывал этих нежных, заботливых чувств в ответ. С ним хотелось не просто трахаться, с ним хотелось быть рядом, всегда, изо дня в день. Засыпать, чувствуя его дыхание, а проснувшись, вспоминать, как Славка прижимался к нему ночью и обнимал крепко, как свою собственность. Впору было посмеяться над глупостями, которые лезли в голову, обозвать себя слюнявым романтиком, стареющим пидорасом, но, видимо, так всегда происходит, когда ты по настоящему влюб... Мирон резко оборвал мысль, не желая заходить настолько далеко. Решительно распахнул полотенце, в которое Славка завернулся, наклонился и вобрал его полувставший член в рот. Славка прогнулся, стукнулся пару раз о шкаф головой, простонал: — Господи, что же это такое, блядь, — и заскрёб пальцами по голове, плечам и спине Мирона — видимо, в попытках хоть за что-то ухватиться. «Вот с этим ему явно не повезло», — подумал Мирон и, весело хмыкнув, продолжил начатое. От вибраций Славка вновь всхлипнул, как тогда, в парной, и неосознанно задвигал бёдрами. Мирон тут же подавился от неожиданности так, что на слезу пробило, выпустил член изо рта и посмотрел на красного, задыхающегося Славку. — Давай ты больше не будешь пока проявлять инициативу? Позволь мне самому всё сделать? Тот кивнул, скорее всего на автомате, и Мирон снова наклонился к нему. Он обводил головку языком, лизал по всей длине ствола, временами чуть прикусывая, иногда переходил на яйца, лаская их языком и губами, погладил шовчик под ними и вернулся к члену. Славка стонал в голос, но Мирон крепко держал его за бёдра, и тот только до побелевших костяшек сжимал край лавки, на которой сидел. Снова вобрав чужой член в рот наполовину, Мирон принялся уже основательно сосать. Хватило Славки ненадолго, он охнул, выгнулся под странным углом, больно впился Мирону пальцами в плечо, скорее всего пытаясь сообщить, что сейчас кончит, и спустил ему в рот. Мирон не увернулся, не отодвинулся, наоборот, проглотил всё и ещё какое-то время осторожно посасывал, выцеживая его досуха. — Я тоже хочу, — хрипло прошептал кое-как пришедший в себя Славка, — можно мне... — он засмущался, отводя глаза, но Мирон настойчиво повернул его лицом к себе, ухватив за подбородок. — В следующий раз, ладно? — предложил он. — Поздно уже, лучше просто подрочи мне. Он стянул с себя спортивки полностью и встал перед Славкой. Тот сплюнул на руку и, не поднимаясь с лавки, на пробу погладил Мирону член, осторожно касаясь головки. Второй рукой облапил его задницу, притянул к себе. Он прикусывал и вылизывал грудь, пытаясь дотянуться до сосков, до синяков мял ягодицы и бёдра, дрочил сильно, размашисто, пока Мирон не задрожал всем телом, не вцепился Славке в волосы и не кончил ему в руку. Чуть позже им снова пришлось вернуться в моечную. Они кое-как ополоснулись, провокационно лапая друг друга, целовались, пока губы не заболели, а потом долго разговаривали в раздевалке, рассказывая о своей жизни. Когда Мирон спохватился, на его часах было начало третьего. Он на прощание чмокнул начавшего клевать носом Славку и, отправив его спать, наконец закрыл баню.