Три весёлых смены

После вчерашнего волейбола всё тело у Славки ныло и болело. Он очень плохо спал, урывками, а когда сон всё же настигал его, ему снился Мирон, уходящий от него по дороге. И столько тоски было в его глазах, в напряжённом сгорбленном теле, что Славка заполошно вскакивал, несколько секунд метался, ничего не понимая, и только когда до него доходило, что это всего лишь сон, ложился снова. Это продолжалось всю ночь, и наутро он был разбит и мрачен. Да и что греха таить, чувство вины грызло изнутри, скреблось, лишая покоя. После разговора с Ванькой вчера он возвращался в отряд, когда к нему подлетела зарёванная Саша. — Что случилось? — заволновался он. — У меня две девочки потерялись! — всхлипнула та. — Перед самым отбоем я их видела, а сейчас решила проверить, все ли спят, посмотрела, а их кровати пустые. — У соседок по комнате спрашивала? — Говорю же, спят все-е-е, — заплакала та, — не буду же я их будить. Славка вздохнул. — Пошли, — позвал негромко и отправился к Саше в отряд. Он осторожно потряс за плечо девочку, чья кровать стояла рядом с пустой, другая пустая находилась у окна, она стояла отдельно. — Как девочку зовут? — спросил он Сашу. — Леночка. Славка тихонько принялся будить спящего ребёнка. — Леночка, — прошептал он, когда та, проснувшись, поднялась и оперлась на локоть, — ты случайно не знаешь, где Ниночка и Галинка? Та моргнула сонными глазками и закивала головой. — Они собирались в лес. — Зачем? — Белочек смотреть. — А в какую сторону, случайно не знаешь? — допытывался Славка. Если девчонки рванули в лес на ночь глядя, ему одному их не найти. — За стадион. Славка подумал несколько минут. Можно было позвать Ваню Евстигнеева, но он сейчас у Мирона, вон даже свет на его половине не горел, Светло тоже не вариант, слишком рассеян из-за Вани. — Саш, а у тебя где воспитательница? — спросил он у совсем раскисшей Саши. — У Мирона Яновича отпросилась и домой уехала, — ответила та. — Так. Тогда ты будешь приглядывать за своим отрядом и ходить в Юркин, у него воспитка спать ушла, я видел, — распорядился он, — а я сейчас самого Юрку разбужу. — Слав, а как же твои ребята? — У меня там воспитатель, её день дежурить, — отозвался он. Он поднял уже спавшего Юрку, правда пришлось его даже водой из стакана полить, до того крепко спал — видимо, тоже наигрался с непривычки в волейбол. Юрка предлагал ещё и Ромку поднять, но Славка наотрез отказался. В третьем отряде воспитателем была Аделаида Степановна, если вдруг она узнает, что Саша потеряла подопечных, не сносить той головы, да и перед Мироном будет неудобно, поэтому он намеревался провернуть всё это быстро и главное — бесшумно. Они взяли так и не отнесённые после первой смены на склад фонари и отправились в лес. — Слушай, — замялся Юрка, — ночью так жутко в лесу, хотя я за лето раз сто уже тут был. — Темно же, вот и страшно, — согласился Славка, — даже тебе, взрослому мужику, не по себе, а представь, каково им там одним? Минут двадцать они бродили недалеко от стадиона, боясь громко окликать пропавших девчонок, лагерь находился рядом, не хотелось, чтобы все сбежались на их крики. Вдруг Юрка замер. — Слышишь? — прошептал он. — Вроде плачет кто-то. Славка прислушался. Если кто-то вам скажет, что ночью в лесу тихо, то не был он в ночном лесу. Лес издавал столько звуков, наверное даже больше, чем днём. Или же при солнечном свете все они не казались такими угрожающими и опасными, поэтому не так замечались, а в темноте каждый шорох пугал и ощущался острее. Нет, Славка не боялся леса, он переживал за двух десятилетних засранок, любительниц белок. Недалеко действительно кто-то всхлипывал, и они с Юркой бросились на этот плач. Под берёзой, обнявшись, сидели две пропажи и дружно ревели. — Девочки, с вами всё в порядке? — выпалил Славка, подлетая к ним. Те радостно вскочили, вытирая зарёванные мордашки, и запричитали: — Мы не хотели далеко уходить, думали возле стадиона белочек посмотрим и вернёмся, а они почему-то все спрятались, и мы не заметили, как потерялись. — Белочки спят ночью, — с укором посмотрел на них Славка, — что им, делать нечего, что ли, по ночам шастать? А вот вас завтра ждёт наказание. Вы же не маленькие уже, должны были понимать, что в такую темень в лесу легко заблудиться! Когда они вернули беглянок в отряд, Саша отрапортовала: — Юрик, твои спят, всё спокойно, — и добавила, — мальчики, спасибо огромное, что бы я без вас делала! Она убежала укладывать девчонок, а Славка с Юркой остались покурить. Перекинулись парой слов, но когда Саша вернулась, Юрка махнул на прощание рукой и побрёл к себе в корпус. Время было уже позднее, и Славка тоже собрался уходить, но не мог не поговорить с Сашей, которая предпочитала носиться со своими подопечными и прощать все их выходки. — Саш, — позвал он её тихо, — их нужно наказать, ты и сама это знаешь, иначе они опять что-нибудь решат посмотреть на ночь глядя. — Я понимаю, — отозвалась та, подходя к нему вплотную. — Завтра придумаю, а сегодня я хотела тебя поблагодарить, — и, быстро обняв его за шею, впилась в его губы поцелуем. Славка оторопел, он уже и забыл, как они в первую смену целовались. Все его мысли были заняты Мироном, и он даже не подумал, что у Саши тоже могли иметься свои планы на него, Славку. Сам, дурак, виноват, нужно было ещё тогда объяснить ей, что он не заинтересован, что от злости на Мирона, от обиды на него самым мерзким образом использовал её. Вернее, про Мирона, конечно же, не сказал бы, но придумать мифическую девушку, в которую влюбился по уши, тоже несложно. А сейчас Саша, думая, что он не против, лезла целоваться сама. Но он-то против, пиздец как против! Тогда, в первую смену, он ещё не знал поцелуев Мирона, у них не было ни секса, ни отношений, и Славка плохо представлял, что конкретно он хочет, поэтому обжималки с Сашей ничего не значили. Сейчас всё в корне изменилось. Во-первых, поцелуи девушки раздражали, а не приносили удовольствия, и во-вторых, они с Мироном были вместе, а это уже измена. Он попытался оторвать Сашу от себя, попробовал как-то вывернуться, но при этом не быть грубым, но та вцепилась в него, как клещ. Наконец ему удалось практически оттолкнуть её и отойти в сторону. Саша непонимающе уставилась на него. — Саш, — хрипло произнёс он, — прости, я люблю другого человека, очень люблю, по-настоящему, — и быстро сбежал по ступенькам вниз. На следующий день Славка кое-как протянул до обеда и, когда отвёл ребят в столовую и оставил на попечение Натальи Михайловны, со всех ног кинулся в административный корпус. Ему надо было рассказать всё Мирону — и про пропажу девочек, и про их поиски, а главное, про поцелуй. Убедить Мирона, что он не хотел целоваться с Сашей, что дурак и что плохо ему теперь от этого, тошно от себя самого. Он, конечно, мог и скрыть, не говорить ничего, тот и так накручивал себя на ровном месте, а если про поцелуй узнает, сам изведётся и его придирками замает. Но такой уж Славка был, не любил врать, изворачиваться и скрывать свои проступки тоже не умел. Да он же в глаза Мирону смотреть не сможет, если скроет от него произошедшее. В центральном корпусе, кроме Мирона, никого не было, все ушли на обед, он специально дождался. — Привет, — тихо проговорил он, увидев, что Мирон что-то пишет за столом, но больше ничего не успел сказать. Тот поднял на него такой взгляд, что у Славки внутри всё оборвалось. «Он знает, — пришло в голову, — непонятно откуда и как, но знает о поцелуе!» — Пошёл вон, — в голосе Мирона не было злости, ревности или обиды, он был абсолютно равнодушен, словно назойливого комара с подоконника сгонял. — Прошу вас в мой кабинет без важных причин больше не приходить, — и всё, опустил голову, как будто стеной от него отгородился. Славка плохо помнил, как выполз на улицу, как пришёл в отряд, о чём говорил с вернувшимися из столовой детьми. Наталья Михайловна скептически на него посмотрела и, потрогав его лоб, заявила: — Температуры вроде нет, но выглядишь ты, Славик, плохо. Зелёный — не твой цвет, так что ложись-ка в постель, а лучше в изолятор сходи к Ванечке, я за детишками присмотрю. К Ваньке он не пошёл, тот бы сразу догадался, что у него что-то случилось, понял бы, что это из-за Мирона. Да и не было у Славки сил объяснять, что сам во всём виноват, сам умудрился потерять того единственного человека, за которым готов был идти хоть на край света. * * * Как только Славка вышел от Мирона, всё напускное равнодушие с него слетело в тот же миг. Он вскочил и уставился в окно, через тюль глядя, как Славка, еле передвигая ноги, бредёт в отряд. Глаза защипало, воздух враз в груди кончился, а руки вдруг заныли. Посмотрев вниз, Мирон понял, что сжимает подоконник со всей силы, до побелевших костяшек. Он стукнул кулаком по оконной раме один раз, второй, третий, пока стоящая на навесной полке маленькая фарфоровая ваза, неизвестно кем принесённая в незапамятные времена, не слетела на пол и не разбилась. В кабинет заглянула кастелянша. — Мирон Янович, у вас всё в порядке? — Да, всё хорошо, вазу только случайно с полки смахнул, — безэмоционально ответил он, собирая осколки. — Зачем руками-то, — возмутилась та, — сейчас веник с совком принесу и уберу. Оставьте вы уже это, оставьте. Присутствие постороннего человека помогло ему взять себя в руки и даже смету на третью смену во время тихого часа составить. Когда пришёл Ваня, он уже мог себя нормально контролировать. Тому нужно было после полдника на почту, Мирон, конечно, не возражал: ну, не тюрьма же у них тут! Это детей без присмотра не отпустишь, а персонал мог и в город ездить, и до почты в деревне ходить. Только следовало предупреждать, а так — пожалуйста, никто не запрещал. Они с Ваней вышли из кабинета вместе и двинули в столовую. Навстречу им с полдника возвращался первый отряд. Сердце Мирона пропустило удар, но вместо Славки с ребятами шла воспитатель. — Наталья Михайловна, почему детей сопровождает не вожатый, а вы? — нахмурился он. — Что-то нехорошо нашему Славочке, зелёный весь, еле на ногах держался, — ответила та, проходя мимо, — я его в изолятор отправляла, так не пошёл, сказал, что отлежится и всё пройдёт. Сколько он так стоял, Мирон не понял, очнулся от того, что Ваня его тряс за плечо. — Мирон! Мирон! — взгляд у Ваньки был удивлённый и непонимающий. — Что случилось? — Ничего, задумался просто, — он вздохнул, успокаиваясь, — ты иди ешь, а я кое-что забыл. Он вернулся в административный корпус и заперся у себя в комнате. Упал на кровать и какое-то время лежал не двигаясь и всё думая о Славке. В голове блеснула запоздалая мысль, что, возможно, нужно было его выслушать, Мирон ведь по глазам видел, что тот каяться пришёл. У Славки вообще всё всегда на лице было написано, открытый он, добродушный, если бы на самом деле ему изменил, скорее всего пришёл бы и повинился, даже гадать не нужно. Его бы совесть заела, он не подлый, за глаза или исподтишка не умеет, не так воспитан. Но дело было сделано. А может, это и к лучшему, повод нашёлся оторвать его от себя, пусть с болью, иначе не получилось бы. Их отношения стали настолько серьёзными, что Мирон даже начал задумываться о совместном будущем. Да не просто задумываться, он начал мечтать, а этого нельзя было делать. Нет у них будущего в этой стране; нет, не было и не будет. Лето скоро закончится, Славка пойдёт дальше, будет работать на судостроительном, встретит симпатичную девчонку, влюбится, женится — и будет у него всё не хуже, чем у других. Мирон вдруг понял, что просто не может больше находиться в лагере. Сдохнет, если прямо сейчас не выберется. Он быстро поднялся и рванул в пионерскую комнату, где работала Женя. — Жень, мне в город надо, — зачастил он, ворвавшись, — останешься за меня, а я завтра утром приеду. Занятая своими делами, Женя только кивнула головой и думать про него забыла. Мирон гнал машину и жалел, что не уехал с утра. Не мог он нормально дышать там, в лагере, Славкина близость не давала. Хотелось сорваться, найти Карелина, обнять, пусть хоть все вокруг увидят. У него больше не осталось сил сдерживать себя, и он стремился уехать подальше от соблазна, как будто это что-то бы изменило. В городе он сперва завернул в гороно и в университет и, хотя до конца рабочего дня оставалось всего ничего, переделал массу дел, которые давно откладывал, не желая расставаться со Славкой даже на несколько часов. Сейчас все они пришлись кстати. Решая насущные вопросы, он не думал, не анализировал, не вспоминал — и становилось немного легче. * * * После полдника Ваня пошёл в Бережки. Давно собирался и вот, наконец, выкроил время. Ещё перед лагерем он договорился на своём городском почтамте, чтобы все письма ему пересылали на местную почту до востребования, вот и надо было проверить, вдруг ему его пацаны из Анапы написали. Он рассчитывал, что вернётся скоро, но пока нашёл нужный дом, пока забрал письма, потом, не удержавшись, сразу их прочитал, стоя прямо на крыльце почты, — прошло немало времени. А после ещё столкнулся опять с баб-Нюрой, разговорился, как со старой знакомой, помог заодно ей воды натаскать в бочку, раз уж такое дело. Одинокая была бабка, хоть и бойкая. Та поблагодарила его от души, сунула снова гостинец из яблок и огурцов. — А можа пойдём в дом, милок, угощу тебя, чем Бог послал? — позвала она, но Ваня отрицательно замотал головой. — Спасибо, баб Нюр, не могу, — отказался наотрез. — Мне бежать в лагерь надо, меня директор отпустил ненадолго, а уже и так вечер. — Вона как, — понимающе прошамкала она, — ну, как знаешь, внучок. А то смотри, коли сильно торопишься, так не ходи по дороге, ступай через лесок, так вдвое короче выйдет. — Как это? — заинтересовался Ваня. Сократить путь было бы очень кстати, Мирон его за такую долгую отлучку по голове не погладит, не посмотрит на дружбу. — Куда идти надо, баб Нюр? — А вот как за околицу выйдешь, дорога-то просёлочная налево убегает, а ты ступай прямо в лес, тропку там увидишь, по ней и иди, чай не заблудисся. Пионеры да вожатые её и натоптали ишшо с незапамятных времён. Поблагодарив бабульку, Ваня бодро потопал в указанном направлении. Вскоре он действительно набрёл на узкую, едва заметную тропинку и поспешил по ней, насвистывая под нос привязавшуюся к нему ещё днём популярную песенку группы «Весёлые ребята» про последний раз. Грустная она была, как раз под Ванины мысли, а думал он, как теперь и в любую свободную минуту, понятно о ком. Как помешался. После вчерашнего разговора с Мироном стало одновременно и проще, и тяжелее. С одной стороны, тот ему открыл глаза, помог немного разобраться, понять про себя, с другой — Ваня окончательно перестал представлять, что ему теперь делать. Будь Светло девушкой, он бы начал ухаживать, добился бы расположения во что бы то ни стало, но девушкой тот как раз и не был. И как подступиться к этой злобной колючке, Ваня понятия не имел. Как это вообще происходит между мужчинами? Что говорить и что делать? Что-то мало он вчера у Мирона информации узнал, больше жаловался или про него самого слушал, а конкретных советов спросить не догадался. Ничего, ещё не поздно, надо будет заглянуть к нему сегодня или завтра. Гоняя мысли по кругу, Ваня так глубоко погрузился в них, что совсем не обращал внимания на то, что происходит вокруг. И не услышал ни постороннего треска веток под чужими шагами, ни лёгкого шороха за спиной. Спохватился только тогда, когда перед ним из кустов вдруг выскочил, как чёрт из табакерки, тот самый Петька Иконников, о существовании которого он уже благополучно забыл. — Что, не ждал, сука? — ощерился тот и кивнул кому-то за Ваниной спиной. Ваня вскинулся, но всё равно опоздал буквально на доли секунды: на него обрушился мощный удар, рядом торжествующе заорали матом. Целились, видимо, в затылок, но Ваня в последний момент вильнул влево, и прилетело ему по спине. Перед лицом что-то мелькнуло, голова взорвалась болью, в глазах резко помутнело, и Ваня повалился на землю, а подняться с неё уже не смог. Всё, на что хватило сил — инстинктивно прикрываться руками, пока его от души пинали несколько человек. — Харэ, парни, — раздался наконец хриплый голос. Чьи-то руки жёстко ухватили Ваню за волосы, вздёрнули вверх. В красном мареве он увидел склонившееся к нему лицо. Оно расплывалось, качалось из стороны в сторону, становясь то шире, то уже. К горлу подкатила тошнота, Ваня моргнул, безуспешно пытаясь восстановить чёткость зрения. — А теперь слушай меня и запоминай, — донёсся как издалека слегка визгливый голос, — Петька Иконников слов на ветер не бросает, кто ему дорогу перебежит, тому кранты, усёк? И ещё, каратист недоделанный: на каждый твой приём у меня свой лом найдётся! — он продемонстрировал вовсе не лом, а обыкновенную лопату, которую сжимал рукой за черенок. Ей, судя по всему, и огрели Ваню в самом начале. — Будешь получать по своей тупой башке, пока не поумнеешь. Так что не рыпайся, пижон городской, сиди тихо, а то хуже будет! — Да пошёл ты, — прохрипел тот, сплёвывая кровь с разбитой губы. Петька вскочил. — Ах ты... — успел услышать Ваня напоследок, но дальнейших слов уже не разобрал: в лицо прилетел ещё один страшный удар ногой, свет в глазах погас, и он потерял сознание. Очнулся Ваня, когда вокруг почти стемнело. Голова гудела, как корабельный колокол, тело разламывало, но Ваня был в себе и помнил произошедшее ясно. Он попытался встать, и ему это в конце концов удалось, хотя и не с первой попытки. Шипя сквозь зубы от боли, он попробовал оценить своё состояние. Болело терпимо. Отделали его, конечно, будь здоров, но спасли баб-Нюрины огурцы с яблоками, которые Ваня нёс за пазухой, они немного смягчили удары. А голову он руками защищал: хоть и вырубили его по-подлому, со спины, боксёрские рефлексы всё равно сработали. Пошатываясь, Ваня вытряс из майки ошмётки раздавленных в кашу фруктов-овощей и поплёлся по тропинке, опустив голову и тщательно следя, куда именно наступать, чтобы не сбиться с пути в опускающихся сумерках. Не хватало ещё заблудиться в трёх соснах. Знакомые ворота лагеря выступили из сумрака как-то совсем неожиданно, только что не было — и вот они. Ваня с облегчением выдохнул. Дошёл-таки, сумел, не свалился по дороге. Теперь всё будет хорошо. У ворот кто-то маячил, но в темноте Ваня не мог определить, кто. Понял только, что не Петрович — тот был куда приземистее. Он прищурился, пытаясь рассмотреть, но голова на простой жест отозвалась такой ноющей болью, что Ваня оставил попытки. Тем более человек, заметив его, поспешил навстречу, почти побежал. — Пиздец, дядь... — услышал Ваня потрясённый голос Светло. — Это кто ж тебя так? — Ванечка, — мало что соображая, заулыбался Ваня, — ты меня встречаешь? — Тише-тише, помолчи, — отозвался тот, подхватывая его и перебрасывая его руку себе через плечо. — Тебе сейчас разговаривать вредно. Идём в изолятор. Живо! * * * Днём Ваня Светло решил снова сходить в лес пополнить запас лекарственных трав. Выбравшись за ворота, он увидел удаляющийся по дороге знакомый силуэт, подумал ещё, куда бы это Евстигнеева из лагеря понесло? Впрочем, ему было без разницы. Однако вернувшись, Ваня не утерпел и отправился к Мирону Яновичу — будто отнести на подпись очередной перечень необходимых лекарств. Выглядел их директор немного смурным, рассеянным, отвечал односложно, бледность проступала даже через загар, и Ваня даже рискнул уточнить. — Мирон Янович, как здоровье? — поинтересовался осторожно. — У вас ничего не болит? Тот вздрогнул, посмотрел так, будто только Ваню заметил. — Всё в порядке, Иван, спасибо, — заверил и успокаивающе улыбнулся. — Немного голова болит, но не смертельно. — Может, вам таблетку принести? — Ни к чему, — отказался тот. — У меня такое бывает иногда, само пройдёт. Ваня пожал плечами — не надо так не надо, — пошёл уже к выходу и вдруг обернулся. — Мирон Янович, а вы не знаете, где Евстигнеев? — спросил внезапно, мысленно обзывая себя идиотом. Кой чёрт только за язык потянул? Но деваться уже было некуда, и он с невозмутимым видом сочинил, не моргнув глазом: — Он вчера локоть ободрал, я обработал, хотел посмотреть, как заживает. Мирон Янович вскинул на него странный взгляд, долгий и проницательный, но в следующую секунду лицо его приняло обычное бесстрастное выражение. — Я его в деревню отпустил, — пояснил спокойно. — Ему нужно было на почту. — А, ясно, — Ваня засуетился, отвернулся, нажимая на дверную ручку. Впервые в директорском обществе он почувствовал себя неуютно. Вспомнилось, что Мирон с Евстигнеевым друзья, а что, если тот расскажет, что Ваня о Евстигнееве спрашивал? Ещё и про выдуманную болячку на локте упомянет. Господи, какой же Ваня придурок, заварил кашу на ровном месте. В смятении он покинул директорский кабинет, кляня себя на чём свет стоит, и твёрдо решил, что больше в сторону Евстигнеева и не почешется. Ушёл в деревню — вот и хрен с ним, меньше его видеть придётся. Но за целый день тот обратно так и не возвратился. Сам не замечая, Ваня то и дело поглядывал в окно, а когда Евстигнеев не явился на ужин, ощутил смутное беспокойство. Ругаясь сквозь зубы, он убеждал себя, что ему никакого дела нет, где тот шляется, и всё равно места себе не находил. Когда часы показали девять вечера, Ваня не выдержал. Уже не стараясь найти себе оправдания, он сначала подкрался на цыпочках к их общей двери, присел на корточки, приник ухом. Просто открыть её и заглянуть в чужую комнату вроде повода не нашлось — Гриша пока обретался на его половине, трудно будет объяснить Евстигнееву, зачем он к нему вдруг вломился. Но за дверью царила тишина, ни шороха, ни звука. Казалось бы, ну и к лешему его, махнуть рукой и забыть, но Ваню уже накрыло знакомым с детства упрямством. Он вышел из изолятора и обошёл домик кругом. Свет на Евстигнеевской половине не горел, но вдруг тот просто там заснул? Ваня посомневался немного и поднялся по крыльцу, решительно постучал в дверь. Наплевать, придумает что-нибудь, но сейчас ему жизненно необходимо убедиться, что всё в порядке. На стук никто не открыл, и у Вани внутри нехорошо похолодело. Конечно, могло статься, что Евстигнеев просто где-то по лагерю шастает, но такого, чтобы он с обеда и допоздна ни разу не появился в комнате, ещё не случалось. — Вот с-сука, — обречённо и зло процедил Ваня под нос — то ли на себя, то ли на Евстигнеева, — поколебался секунду, обругал ещё раз — теперь конкретно себя — и отправился искать пропажу. Ни в клубе, ни на футбольном поле того не оказалось. Ваня методично обошёл отряды, заглянул в спорткомнату — может Евстигнеев, отпустив своих юных боксёров, решил сам грушу поколотить, но там никого не нашлось, дверь была заперта на ключ. Бурча под нос что-то нелестное в известный адрес, Ваня упорно спустился к реке. Проверил и «лягушатник», и поляну с поваленным деревом, где поранил тогда ногу, прошёл ещё дальше. — Тишь да гладь, божья благодать, — заключил с некоторой растерянностью, оглядывая совершенно пустынный берег что по эту, что по ту сторону реки. Даже местные не купались. Но на местных Ване было плевать, а вот куда Евстигнеев запропастился? Не мог он так надолго в Бережках задержаться, что там делать-то? На почту зайти, ну, в сельпо, ну, может, ещё куда, но время-то уже к отбою! Где его носит? Как сквозь землю провалился, что за чертовщина. Плохие предчувствия взвыли внутри в полную силу. Ускоряя шаг, Ваня отправился в административный корпус, хотел разузнать поподробнее, вдруг хоть директор о чём-то в курсе, но Женечка сообщила, что тот ещё днём внезапно уехал в город. Осторожно уточнив, уехал ли один или с кем-то, Ваня, всё больше хмурясь, вышел на улицу. Проверил на всякий случай ещё раз комнату — может, Евстигнеев вернулся, пока он его бегал-искал? — и бездумно поплёлся к воротам, сам не зная, зачем. Не собирался же он в Бережки за этим придурком бежать? — Здрасьте, дядь Вась, — поздоровался он с выглянувшим из будки сторожем. — И тебе не хворать, — привычно-ворчливым тоном «поприветствовал» тот. Ваня не обратил внимания — к вечному бурчанию старика все давным-давно привыкли, ну такой уж он, какой есть. Зато за своё дело радеет всей душой. — А чегось ты тут забыл так поздно? — подозрительно спросил тот, по обыкновению проявляя повышенную бдительность «на вверенном объекте», как он любил выражаться. — Собрался куды на ночь глядя? — Нет, я так, — рассеянно отмахнулся Ваня, пристально глядя на теряющуюся в сумерках дорогу. Потёр глаза, обернулся. — Дядь Вась, — обратился он, — вы ведь всё видите, мимо вас мышь не проскочит. Тот приосанился, крякнув от удовольствия при его словах. — Так и есть, у Василия Петровича всё под контролем, — заявил нарочито-строго, но взгляд его ощутимо потеплел. Посмотрев с симпатией, Петрович спросил куда мягче: — А ты чегось хотел-то, сынок? Ждёшь, что ли, кого? — Да вот, у нас тут физрук вроде как потерялся, — отозвался тот как можно более небрежным тоном, — после обеда ушёл — и до сих пор нету. Попросили узнать, не проходил он тут? — То, что уходил, помню, — подтвердил тот. — А вот обратно точно не возвернулся пока, я б его сразу заметил. Поди загулял с девкой какой деревенской. Он ведь как есть хулиган, хоть и спортсмен, то рожа у него расцарапана, то ещё чего, швыдкий больно. Девки таких-то и любят, дурёхи, замуж повыскакивают, а потом горя хлебают... — Кхм, спасибо, дядь Вась, — аккуратно прервал его Ваня и почувствовал, как уши затеплели. Почему-то он сразу не подумал об этом — а что, если Петрович прав? Вдруг Евстигнеев просто с девчонкой какой-нибудь на сеновале звёзды считает, а Ваня уже всполошился, панику навёл, весь лагерь обежал. Ну и кретин же! Тревога ещё дёргала внутри, но заметно угасала, на смену ей подступали злость и обида. Из невесёлых мыслей его выдернул Петрович. — Ну, так чего, Иван Иваныч, будешь этого хулигана тут ждать? — поинтересовался он деловито и, не дожидаясь ответа, постановил: — Вот и ладно. Я тады пойду хоть чайку глотну, а то в горле совсем пересохло. Покарауль! — и шустро исчез в своей каморке. Ваня тупо уставился на захлопнувшуюся дверь. Отлично просто! Вот дед, хитрая морда, мигом к делу приспособил, будто Ване заняться больше нечем, а у него там, между прочим, Гриша некормленный. Потому что его хозяин идиот — вместо того, чтобы за котиком следить, бегает, как дурак, ищет одного кобеля загульного, сдался бы он ему. Теперь стой тут, как часовой на посту, ворота охраняй. И попробуй уйди — злопамятный Петрович потом всю душу вынет, затаит обиду и будет клевать до конца лета. Всё больше раздражаясь и теряя терпение, Ваня из последних сил дожидался Петровича, планируя после сразу же уйти к себе в изолятор и закрыться там на все замки, ещё и стулом дверь подпереть. Чихать ему на всё. Из темноты внезапно кто-то появился, Ваня встрепенулся, вытягивая шею — и лишь одного беглого взгляда хватило понять: нашлась пропажа. Наблюдая, как Евстигнеев медленно плетётся, едва переставляя ноги и шатаясь, Ваня скривился брезгливо — неужели тот не только загулял, но ещё и напился? — но сразу заподозрил неладное, бросился навстречу. Чутьё не подвело: Ваня как увидел избитого Евстигнеева, так и ахнул. На шум из будки тотчас выскочил Петрович, запричитал что-то невнятное, но Ваня уже не слушал: перехватил Евстигнеева поудобнее и повёл по дорожке. — Куда ты меня... — пробубнил тот, когда они приблизились к крыльцу. — Как куда — в изолятор, — бросил Ваня, отдуваясь — всё-таки, тот был далеко не пушинкой, а сейчас навалился практически целиком, тяжело дыша. — Осмотрю тебя, там дальше решим. Может, неотложку надо вызывать. — Да какую, блядь, неотложку, я в порядке... — еле слышно буркнул тот и начал оседать на крыльцо. — Эй, эй! — Ваня поддержал его под мышки, заглянул в лицо. — Не спать! Тут дойти-то всего два шага осталось, давай, Ваня, ну! Кое-как они дотащились до палаты, Ваня с облегчением сгрузил свою ношу на ближайшую кровать, склонился ниже, внимательно осматривая. При ярком свете повреждения смотрелись ещё хуже. Он запустил пальцы в волосы, внимательно смотря и аккуратно прощупывая голову. Вроде всё цело, гематом не обнаружилось, зато под обоими глазами синяки, нос тоже в крови, но, к счастью, и он оказался не сломан. — Вань, — снова окликнул Ваня явно собравшегося задремать Евстигнеева, — не спи, потерпи. Он задрал на нём майку — грязную и какую-то липкую, будто её в компоте стирали — и приступил к осмотру, внимательно следя за реакцией. Осторожно прощупал живот, понажимал в районе селезёнки, желудка, печени, заставил Евстигнеева перевернуться и помял почки. — Где больно, говори? Тот мотнул головой, героически молча, лишь изредка шипел сквозь зубы и жмурился. — Ладно, ложись. Везучий ты, дядь, — заключил Ваня наконец. — Живот мягкий, синяки поверхностные, это хорошо. Вроде ничего серьёзного, точнее скажу завтра. Посмотри на меня. Тошноты, головокружения нет? Тот послушно сфокусировал взгляд, выдавил слабую улыбку. — Немного, — признался честно. — Ну, это нормально, к утру должно пройти, — заверил Ваня. — Полежи, сейчас за лекарствами схожу, будем твои травмы обрабатывать. — Спасибо, Ванечка, — тот снова улыбнулся совсем по-дебильному, как недавно у ворот, но Ваня списал всё на стресс от ситуации. И дурацкое обращение проигнорировал, понимая, что сейчас неподходящий момент спорить и вправлять мозги, которые и так повезло, если не сотряслись. Он принёс в палату целую аптечку медикаментов. Евстигнеев покосился на неё с тоской, и Ваня ободряюще улыбнулся. — Ну, не говори мне только, что врачей не любишь, — поддел беззлобно, перебирая позвякивающие пузырьки. — Кто же их любит, — пробурчал тот. Ваня только хмыкнул на это. Он терпеливо обрабатывал синяки и то и дело давал себе мысленные подзатыльники за то, что чувствует стыдное облегчение. Значит, не гулял Евстигнеев ни с какими девушками, ничего не было. Конечно, плохо, что его побили, но... — на этих мыслях он обрывал себя и давал очередной мысленный подзатыльник. — Так кто же тебя так, Вань? — спросил, чтобы хоть немного отвлечься от позорных мыслей. — Что случилось? — Местные, — лаконично выдал тот и поморщился, когда Ваня легонько ткнул ему ватным тампоном в рану. — Щиплет. — Терпи, боксёр, — усмехнулся тот. — Скажи спасибо, что рёбра целы. Полежишь у меня пару-тройку дней, станешь как огурчик. — Я не могу пару-тройку, — мотнул головой тот. — У меня послезавтра «Весёлые старты», дети будут ждать. — Ерунды не пори, — безапелляционно отрезал Ваня. — Будешь лежать на больничном, это не обсуждается! Вот подожди, что ещё наш директор на твой видок скажет. Евстигнеев тихо взвыл, пытаясь закрыть ладонями глаза, как во время детской игры в салочки, когда «чик-чирик, я в домике» — и ты неуязвим и защищён от всех в мире опасностей. — Чё-ёрт, Миро-он, — простонал он жалобно. — Он разбирательство начнёт, с него станется. — Пусть начинает, — недоумевающе пожал плечами Ваня. — Дело-то серьёзное. — Да ничего там серьёзного, — возразил тот. — Шпана деревенская, ну, те самые, у которых я Гришу отбил. Они меня запомнили и просто отомстили. — «Просто отомстили», — чуть раздражённо повторил Ваня и, закончив обработку, резко поднялся с кровати. Подошёл к тумбочке, снова закопался в лекарства, выудил шприц и несколько ампул, пошевелил губами, рассчитывая дозу, набирая в шприц сначала анальгин, потом димедрол. Наблюдая за его действиями, Евстигнеев кисло вздохнул. — А это обязательно? — уточнил, косясь на шприц. — Обязательно, — подтвердил Ваня. — Повернись и штаны приспусти. — Ну бля-я, — Евстигнеев неохотно завозился на кровати, дёрнул вниз штаны, уткнулся лицом в подушку. Ваня смочил ватку в спирте, покачал головой. — Вот меня всегда поражало, как большие сильные мужики боятся маленькой тоненькой иголочки. Расслабься ты, больно не будет. Тот хмыкнул глухо. — Ага, вы всегда так говорите, — проворчал он. — С детства ненавижу: «Ванечка, иди сюда, больно не будет, как будто комарик укусит и всё» — и как всадит свою иглу размером со слонячий хобот! Ваня невольно рассмеялся. — Да у тебя целая детская травма, — заключил он и склонился ниже. — Потерпи уж. Ты же боксёр, вы там вечно друг друга бьёте. По башке получать тебе нормально, а тут... — Это — ай! — другое, — отозвался тот, хмыкнул и поднял голову. — Всё, что ли, садист? — Да всё, всё, — Ваня прижал ватку к «пострадавшему» месту. — Одевайся, мученик. Завтра к Мирону Яновичу схожу, всё расскажу. — Может, не надо? — поморщился тот. — А если эти ублюдки теперь так и повадятся «мстить», будут подкарауливать каждый раз? Ты к концу лета последние остатки мозгов растеряешь, а у тебя их и так немного! Евстигнеев, вопреки ожиданиям, не рассердился, посмотрел странно, расплылся в умиротворённой улыбке. — Они меня просто врасплох застали, — сказал с безмятежным видом. — Больше такого не случится. Спасибо, что переживаешь, Ванечка. Ваня умолк, смешался. — Ладно, спи, дядь, — буркнул угрюмо, отошёл к двери и выключил свет. — Сейчас лекарство подействует, станет не так больно. — Спасибо, — всё с той же странной улыбкой вновь повторил тот. — Хватит спасибкать, придурок! — не выдержал Ваня. — Спи давай! — и ретировался, костеря себя за очередное дурацкое поведение. Ну почему рядом с Евстигнеевым он не может вести себя нормально, как с другими? Такое ощущение, что от его присутствия он мозги теряет и стремительно тупеет. В полном раздрае Ваня отправился спать, думая, что от такого нервяка ни за что не уснёт, однако провалился в сон, едва голова коснулась подушки. Уж очень день выдался насыщенным. * * * Около восьми вечера Мирон всё закончил и уже почти сел в машину, как из дверей университета выпорхнула Любочка. — Мирон Янович! Мирон Янович! — защебетала она, хватая его за локоть. — Почему так редко приезжаете? Засели там в своей глухомани и ни слуху ни духу от вас. А я, может, соскучилась? Любочка флиртовала, но делала это так грубо, что скорее навязывалась, чем оказывала знаки внимания. Мирон отлично знал: когда так себя ведут, не ждут комплиментов и обещаний, ждут действий, и он решил, что для него это сейчас самое необходимое, чтобы забыться. — И я скучал, дорогая, — его чуть не стошнило от собственных слов, но он, переборов себя, продолжил, — думаю, мы можем сегодня наверстать упущенное. Любочка вспыхнула, подобралась, как пантера перед прыжком. — Тогда поедем ко мне, милый? Пока ехали, он мысленно всё спорил сам с собой. «Всё правильно, Любочка баба ненасытная, одного раза ей мало будет, да она меня за ночь так выцедит, что до конца лета секса ни с кем вообще не захочу...» «Славку, значит, в предатели записал, а сам что собираешься, "Устав партии" этой кошке крашеной читать?» «А я и не отрицаю, что ебать её собрался. Но Славка первый изменил, дал понять, что я ему не нужен. А раз не нужен, уйду, не приучен навязываться!» «Себе-то хоть не ври, горе-ёбарь, не хочешь ты её, да и не только её, никого тебе не надо, кроме Славки. На нём что, свет клином сошёлся?..» Внутренний диалог продолжался и когда Мирон раздевался, и когда ложился в постель, благо Любочка убежала в ванную, обронив на ходу, что она буквально на минуточку. И Мирон вдруг ясно понял, что и в самом деле не встанет у него на эту Любочку, можно даже не пробовать. Ни на кого скорее всего не встанет из-за этого чёртового Славки, после него все мельчают, не дотягивают, после него никто не нужен. Вспомнилось вдруг, как днём к Мирону заглядывал Светло. Пока он подписывал его бумаги, тот вдруг спросил про Ваньку — как будто между прочим полюбопытствовал, но Мирон-то сразу понял, что и у него та же беда, что и у Ваньки. Тоже ошарашен, выбит из колеи и чувствует себя потерянным. Пытается ещё жить по привычке, по накатанной, но всё к лешему разрушается, а как исправить, вернуть прежнюю жизнь, не знает. Вот и злится, бесится и на Ваньке срывается, считает его виновником всех своих бед, а сам не ведает, что и Ванька в таком же кошмаре живёт. Им бы поговорить, обсудить ситуацию, но где там. Потому и шарахаются друг от друга, не зная, что только усложняют проблему с каждым днём всё больше и больше. Мирон криво усмехнулся — легко чужим советы давать, а сам-то? Славку даже слушать не захотел, не то что поговорить, а теперь... Мирон подорвался с кровати, несколько секунд прыгал на одной ноге, пытаясь попасть второй в штанину, и только когда застегнул джинсы, увидел свои плавки на спинке стула. Сунул их в карман штанов, выматерился сквозь зубы, натянул футболку и рванул на выход. Дверной замок громко щёлкнул, когда он захлопнул дверь и понёсся вниз с четвёртого этажа, а в спину ему полетел разъярённый и обиженный Любочкин голос. Он несколько часов наматывал круги по городу, пока не кончился бензин. Пришлось толкать машину до ближайшей заправки, поэтому домой он ввалился около полуночи, злой и уставший. Плеснул из початой бутылки водки в стакан, выпил залпом, не закусывая, и завалился спать. Наутро ему было так хреново, как будто всю бутылку один вылакал. Глянул на себя в зеркало, отшатнулся. Помятое лицо, красные глаза, бессмысленный взгляд и дрожащие руки вызывали раздражение и недовольство собой. Приняв ванну и побрившись, Мирон почувствовал себя лучше. Пора было возвращаться в лагерь. Он ещё кое-куда заехал по дороге и вернулся в «Новый рассвет» во время тихого часа. В воротах его встречал Петрович. — Доброго вам дня, Мирон Яныч, — поприветствовал его тот. — И вам, Василий Петрович, — поздоровался он с ним за руку. Привычно загнал машину за корпус и собрался отправиться в столовую — он больше суток ничего не ел, — но вдруг замер. Центральная аллея, площадь для торжественных мероприятий, территория вокруг административного корпуса и ворот выглядели как-то странно. Вернее не странно, а очень замечательно выглядели. Деревья были аккуратно подстрижены, как и трава на газонах, клумбы с цветами прополоты, и ни единой бумажки. Вообще-то у них и так не грязно было, конечно, но всё равно то фантик от конфет кто-то бросит, то палку какую, то огрызок яблока. Мирон ругался, но разве ж за всеми уследишь. А тут просто идеальная чистота и порядок. Мать честная, даже асфальт подметён! — П-петрович, — не оборачиваясь, спросил он, — это кто же у нас такую чистоту навёл? — Так Славка зверствовал, — сразу доложил тот, — ребят понагнал из разных отрядов, сказал: провинившиеся. Кто-то крапивой хлестался, кто-то драку затевал, двое купаться убежали без спроса, другие белок в лесу смотреть ходили, а две девочки так себя размалевали — форменная стыдоба, губы краснющие, щёки как у кукол! Он их непотребство такое смыть заставил и тоже сюды отправил. А потом и вообще весь лагерь как с ума посходил. Ребятишки, вожатые, кухонные и даже пожарные — всем этот неугомонный работу нашёл. Меня заставил газоны стричь, а сам с бухгалтером Андреем Ильичом секатором ветки укорачивал. Почитай, как после завтрака вышли, так только перед самым обедом и закончили. Замордовал всех, Ромка-вожатый вчерась колено зашиб, на приёме был у дохтура нашего, так Славка и его к делу приобщил, заставил скошенную траву убирать граблями. — Петрович перевёл дух, почесал задумчиво затылок и продолжил: — И знаете, Мирон Яныч, никогда его таким не видел — строгий, сурьёзный, никто ведь ослушаться не посмел. Мирон улыбнулся: он уже давно говорил, что педагог из Славки замечательный получится, и Петрович только что подтвердил его мысли. — Так вы что, и газонокосилку доставали?! — только что дошло до Мирона. — Петрович, ты ж её терпеть не можешь, иноземной машиной смерти зовёшь. Как это ты сподобился? — Я же тебе и говорю, — вздохнул тот, — Славка люто зверствовал, всех заставил в поте лица трудиться, не хуже тебя наловчился. А Евгения Олеговна только довольно улыбалась и асфальтовые дорожки подметала мет... — Всё, ясно мне, ясно, — перебивая его, сообщил Мирон. — Чего ты-то недоволен? Хорошее дело сделал Карелин, нужное. — Дак я чего, я не против, — сдал на попятную Петрович и вдруг брякнул Мирону в спину: — Физрука нашего кто-то в деревне крепко приложил. — Не понял, — Мирон резко развернулся, — Ваню кто-то избил в деревне? — А я чего говорю! — взвился тот. — Не знаю, кому он дорогу перебежал, но знатно ему досталось. А дохтур всё переживал за него, а может, так чего нервный был, но, значит, определил он бедолагу в изолятор. Забыв про еду, Мирон чуть не бегом кинулся в медчасть.