Три весёлых смены

Славка плохо помнил прошедший день с того момента, как Мирон его выгнал. Он то ли спал, то ли в бреду каком находился, сам не понимал, что с ним. В голове была только одна мысль, что всё закончилось, даже толком не начавшись. Незнакомая тупая боль давила изнутри, не давая вздохнуть полной грудью. Вот бы снова оказаться ребёнком, маленьким мальчишкой, который мог позволить себе плакать! Нет, он и в детстве не был плаксивым, чаще закусывал губу и пыхтел, как паровоз, но всё же слёзы случались иногда. Однажды машиной сбило маленького котёнка из соседнего подъезда, они с Ваней похоронили его на пустыре и ревели в два голоса, пока закапывали тщедушное тельце. Ему тогда лет семь было, а Ване и того меньше. И потом ещё долго ходили на это место, пока зима не наступила, сидели и молчали. Или когда Колька из восемнадцатой квартиры стекло у соседей высадил футбольным мячом, а наказали Славку. Ему тогда никто не поверил, а Колька, сволочь, на него всё свалил. Славка закрылся в своей комнате, спрятался на кровати под одеялом и, не сдержав злые слёзы, заревел. Это случилось уже в Ленинграде, и ему, одиннадцатилетнему пареньку, стыдно стало, что нюни распустил, он заставил себя успокоиться, и когда пришла мама, о том, что он плакал, говорили только красные глаза и припухший нос. Мама ему поверила, на следующий день она во всём разобралась, и сосед извинился. Вот бы сейчас к маме рвануть и рассказать, как ему плохо, как он растерян и напуган. Но Славка уже взрослый, сам давно привык со своими проблемами разбираться, да и не расскажешь маме про Мирона, она человек старой закалки, вряд ли поймёт такие отношения. Славка не хотел видеть в её глазах разочарование, он любил мать, она не только родила и вырастила его, она до сих пор была другом, самым верным и преданным, он не хотел причинять ей боль. При воспоминаниях о детстве его немного отпустило. Он вздохнул, осознавая, что на улице уже темно — часы показывали половину двенадцатого, — встал и быстро вышел в коридор, постучал к воспитательнице. Наталья Михайловна приехала вместе с детьми и заменила Ларису Григорьевну, с которой Славка толком и не успел пообщаться: где та пропадала всю смену, было непонятно, и почему её заменили, он тоже не интересовался. Наташа, как Славка мысленно звал Наталью Михайловну, оказалась совсем другой, ей было двадцать семь лет, она работала преподавателем начальных классов. Про мужа Славка не знал, но зато знал, что у неё есть сын Петька, которому шесть лет и который должен приехать в «Новый рассвет» на третью смену, а пока с бабушкой и дедушкой отдыхает в Ялте. Во вторую смену детей у Славки в отряд набралось меньше, чем в первую, и одна комната пустовала, вернее, её заняли только двое мальчишек вместо пяти. Наташа быстренько устроила перестановку, слегка сдвинув кровати мальчишек в двух других комнатах, чтобы ещё по одной койке вошло, и переселила тех пареньков в общие спальни. После заставила Славку расставить оставшиеся кровати вдоль двух свободных стен, оставив себе одну для сна, выпросила у кастелянши стол, стулья, и сейчас девчонки частенько собирались у неё, а Наташа учила их вязать на спицах или крючком. Иногда они сидели у неё всем отрядом: пока девочки рукодельничали, мальчишки выжигали или просто слушали, как Наташа рассказывает интересные истории. Особенно дети любили о рыцаре Айвенго, о Робине Гуде и о кровожадном пирате Флинте. В общем, с появлением Наташи в отряде Славка наконец смог немного расслабиться. На стук Наташа открыла сразу, явно не спала. — Слав, что случилось? — забеспокоилась она. — На тебе до сих пор лица нет, хотя выглядишь вроде получше. — Я нормально, Наталья Михайловна, — он смущённо замялся, — спасибо вам и простите, что на вас всё свалил. — Вот не начинай! — возмутилась та. — У нас с тобой один отряд на двоих и отвечаем мы за него одинаково. Да к тому же ближе к концу смены мне нужно будет в город попасть на несколько часов, родители с Петькой приедут домой, вот и отпустишь меня. А сейчас иди-ка ты спать, болезный. — А можно я на речку сбегаю? — Слав, ты чего меня спрашиваешь, вроде не школьник уже, — засмеялась та. — Делай что хочешь, я сегодня честно отдежурю. Славка быстро переоделся и рванул на пляж. Нагретая за день вода была такой замечательной, что он плавал около получаса, а потом просто лежал на мелководье. Воздух уже остыл, но в реке было тепло и выбираться не хотелось. А когда оделся, долго ещё бродил по спящему лагерю, признаваясь самому себе, что будет помнить это лето и «Новый рассвет» всю жизнь, даже несмотря на то, что сейчас ему очень больно, всё равно будет помнить и скучать. Он вернулся в корпус только в начале третьего ночи, однако утром встал выспавшимся, бодрым и злым. На всех злым: на себя — за дурость, на Мирона — за упрямство, на Сашу — за глупость и, конечно, на детей — за шило в жопе. Это состояние очистило голову и позволило рассуждать хоть сколько-нибудь здраво. Пока он умывался, приводил себя в порядок и водил ребят на зарядку, решил, что если Мирон осудил его, не разобравшись, раз не стал слушать, значит, не больно-то ему и нужны эти отношения. Подумаешь, кто для него Славка, так, развлечение во время летних каникул, ещё один эпизод в его бурной и насыщенной жизни. Значит, и он больше не будет навязываться, у него тоже гордость есть. Хватит ему уже поебени, будет жить, как раньше, и обязательно наладит отношения с Сашей: если бы он хотел связать свою жизнь с кем-то (ну, кроме Мирона, конечно), то выбрал бы именно её. Добрая, весёлая, с отличным чувством юмора, а главное — женщина. И пусть Мирон Янович шагает в задницу со своими принципами и скверным характером. С Сашей он поговорит, скажет, что пока не готов к серьёзным отношениям, а оскорблять её интрижками не намерен, но если она согласится, то можно попробовать постепенно построить что-то более важное для обоих. А вот мелких пакостников, которые вечно куда-то лезут и ищут приключений на своё мягкое место, нужно наказать. Зарядку почему-то проводил Юрка, а после по секрету сообщил, что их физрука избили местные, и Славка, велев своим сорванцам заправлять кровати и прибирать комнаты, успел до завтрака заглянуть к нему. Ваня выглядел паршиво со своими синяками под глазами, распухшим носом и разбитыми губами. Славка возмущался, что это нельзя так оставлять и куда вообще директор смотрит, гнать такого руководителя поганой метлой, раз он о своих работниках не беспокоится! Ванька Светло на это уточнил, что Мирона Яновича нет в лагере, он вроде вчера в город уехал и до сих пор не вернулся, Евстигнеев же сразу принялся заступаться за друга: мол, Мирон-то как раз обязательно бучу поднимет, а он, Ваня, не хочет. В конце концов Ванька заверил, что у пострадавшего нет тяжких увечий, и Славка, облегченно выдохнув, вернулся в отряд. Во время завтрака он поговорил с остальными вожатыми, и те с радостью согласились, что всех нашкодивших за последнее время ребят нужно заставить отрабатывать. Решено было прибрать центральную аллею и площадь, до них раньше никак не доходили руки, а цветы на клумбах давно ждали прополки, деревья требовали ухода, мусор опять везде валялся, да и траву нужно было скосить, особенно, когда одна из воспитательниц упомянула, что в лагере есть японская газонокосилка, её шефы подарили года четыре назад. Вещь, которую просто так не купишь в магазине, и никто до сих пор не знал, где комбинат достал такую штуку. Славка развёл такую бурную деятельность, что через час весь лагерь, независимо от того, совершал кто-то проступок или нет, работал на стихийном субботнике. Славка и бухгалтера, вышедшего на крыльцо размять ноги — а то всё в кабинете да в кабинете, — в срочном порядке забрал себе в помощь. Довольно высокого роста, тот сначала неуверенно и бестолково, а потом весьма неплохо помогал укорачивать отросшие ветки, красиво ровнял деревья и кустарник. С первого по третий отряды трудились на площади и аллее, прихватив территорию ворот и административный корпус. Паша Личадеев, вместе с Юркой, с которым они сильно сдружились за лето, наводили с ребятами порядок вокруг клуба, Лёша Храмов врубил бодрую музыку и присоединился к ним. Вожатые и дети остальных отрядов прибирали стадион и подметали беговые дорожки, а пожарные периодически подгоняли машину к трибунам и поливали лавки из брандспойта, смывая пыль, затем заправлялись водой на речке и снова гнали на стадион. Даже кухонные работники, увидев, что творится вокруг, навели чистоту возле столовой. В принципе, никто не был против работы, ощущение причастности, понимание, что делают общее дело, очень вдохновляло и детей, и взрослых. Только Петрович как всегда ворчал, но это вообще было его нормальным состоянием, поэтому на него никто не обращал внимания. После полдника, закончив дела в отряде, Славка снова решил навестить Ваню, по дороге к нему ещё и Саша присоединилась: до этого они проговорили почти весь тихий час и решили, что будут пока дружить, а дальше станет видно. Подходя к крыльцу, они неожиданно столкнулись с Мироном Яновичем. Саша любезно поздоровалась, а Славка отвернулся и, ухватив её за руку, обогнул директора и буркнул: — Здрасьте. Вот сейчас Мирон наверняка получил достоверное подтверждение, что он, Славка, от него на сторону бегал, что и с ним трахался, и Саше голову морочил. Да и плевать, не захотел выслушать, а теперь пусть сам додумывает, не Славкино больше это дело, и хоть в горле при виде Мирона застыл ком, и боль внутри опять резанула по сердцу, не будет он больше вспоминать его. Ну, или очень постарается этого не делать. Но не всё происходит так, как планируется. Как только они зашли в изолятор, Ваня приподнялся, поздоровался с ними и неожиданно попросил Славку помочь Мирону с «Весёлыми стартами». — Славян, — убеждал он, — Мирон, конечно, проведёт, я даже не сомневаюсь, но это будет скучно и неинтересно, а если ты подключишься, тогда другое дело. Славка силился придумать, как избежать ненавистного поручения, но, как назло, в голову ничего стоящего не приходило, ещё и Саша подзуживала: — Ой, Славочка, это Ваня отлично придумал, помоги Мирону Яновичу! Может, он тогда перестанет к тебе придираться? — Ага, перестанет, держи карман шире, — Славка мысленно вздохнул: если бы Ваня с Сашей только знали! Но ни тот, ни другая не были в курсе их отношений, поэтому пришлось согласиться, повода для отказа так и не нашлось, и всю обратную дорогу он думал о том, как встретиться с Мироном один на один после всего, что произошло. Но тот, видимо, тоже не собирался вспоминать об их временном сумасшествии, отводил глаза и почти на него не смотрел. Хотя чего там, Славка и сам пялился куда угодно, только не на него. Когда он пришёл, тот что-то писал. Славка плюхнулся перед ним на стул и заявил: — Не хотите заниматься подготовкой именно со мной, не вопрос, сейчас попрошу Юрку, он не откажется. А если вам без разницы, кто у вас будет помощником, тогда давайте побыстрее закончим, у меня ещё дел полно. Мирон достал тетрадный лист, где рукой Вани был написан список конкурсов — точно такой же получил и Славка. — Если есть, что добавить к этому, говори, — всё тем же равнодушным, каким-то пустым голосом произнёс Мирон. Оказалось, не так просто утрясти, обговорить и согласовать все семь конкурсов для старших отрядов и столько же, но более лёгких, для младших, хотя Ваня — молодец, лихо всё придумал. А ещё Славка узнал, что вожатые тоже будут входить в команду. — Так, стоп, — возмутился он, — а мои что же, без меня останутся? Так нечестно. — Наталья Михайловна тебя заменит, — тут же нашёлся Мирон, — она молодая, энергичная, справится. — Ладно, — согласился тот, и они продолжили обсуждение. Потребовался целый час, чтобы всё обговорить, и вся сила воли, по крайней мере Славке, потому что находиться рядом с Мироном и не дотрагиваться до него стоило больших усилий. Наконец тот отпустил его, предупредив, что завтра подключит пожарных, чтобы те доставили всё необходимое для мероприятия на стадион. Славка чувствовал себя измотанным и уставшим, как будто кросс бегал целый день. Да, решить забыть о Мироне было хоть и трудно, но возможно, а вот выполнить задуманное оказалось нереально. И Славка это только что отлично понял. * * * Непонятно как, но слухи о происшествии распространились по всему лагерю на следующее же утро. Первым в изолятор примчался Славка, злой и взбудораженный, на себя непохожий. Слушая, как тот разоряется, брызгая слюной и размахивая руками, Ваня смерил его задумчивым взглядом и нахмурился, сделав себе мысленную отметку в ближайшее время выбрать момент и поговорить. Кажется, у Славки что-то случилось, а ведь он его тогда вон как поддержал, Ване его проблемы тоже совсем не безразличны, иначе какой же он друг. Потом прибежала целая орава мальчишек. — Иван Иванович... — Это правда?.. — Иван Игоревич покалечился?.. — наперебой заголосили они, но Ваня одним взмахом руки прервал галдёж. Врать пацанам, которые смотрели с искренней тревогой, он не хотел, но и в подробности не вдавался, спокойно объяснил, что Иван Игоревич приболел и тренировки вести несколько дней не сможет. Про хулиганов упоминать не стал, а то мало ли что в юные горячие головы придёт, ещё понесутся в Бережки мстить за любимого тренера. — К Ивану Игоревичу пока нельзя, — сказал он, когда мальчишки начали проситься в изолятор. — Он спит. После тихого часа приходите, он вам сам всё и расскажет. Те насупились, но ныть и спорить не стали, покивали понимающе. Хорошие пацаны. Евстигнеев, кстати, их визит благополучно продрых и проснулся только к обеду. Ваня снова осмотрел его, сделал перевязки, дал очередную порцию лекарств. Едва закончил, на пороге возник взволнованный Мирон Янович. Судя по всему, он только что вернулся в лагерь. — Иван, добрый день. Василий Петрович мне сообщил об инциденте. Что произошло? Как Ваня? Ваня вкратце обрисовал ситуацию. — Насколько я могу судить, ничего страшного, — закончил он. — Но ему нужно отлежаться. Мирон Янович сокрушённо покачал головой. — Ну, гаврики деревенские, что учудили, я им устрою, — пробормотал под нос. — А у нас, как на грех, завтра одно мероприятие. — Ваня не сможет его провести, — предупредил на всякий случай Ваня. — Конечно, я понимаю, — согласился тот. — Не беда, сам проведу. А к Ване-то можно? Мне бы поговорить с ним. — Да, конечно, — Ваня проводил его к Евстигнееву и оставил их наедине. Не сдалось чужие разговоры слушать. Беседовали эти двое не меньше часа, Ваня в конце концов заглянул в палату, намекая, что пора бы и честь знать, а их болезному какой-никакой покой нужен. Мирон Янович тотчас поднялся, спохватившись, понимающе улыбнулся и тактично убрался восвояси. Но отдохнуть больному снова не дали: едва за начальством захлопнулась дверь, снова заявился Славка, на этот раз в компании Шурочки, которую тот, кстати, называл исключительно Сашей. Ваня было хотел их спровадить, но Евстигнеев заорал из палаты, что ему позарез нужно обсудить грядущие «Весёлые старты». — Вы меня в могилу вгоните, не изолятор, а проходной двор какой-то! — громко заявил в пространство Ваня, но посетителей всё же впустил. И вот так продолжалось до самого вечера, прямо как в книжке Чуковского про «дребедень целый день, то тюлень, то олень». После ужина поток визитёров наконец-то иссяк. Ваня не стал дёргать дежурных — сам прихватил из столовой поднос с едой и отнёс в изолятор. Заглянул в палату: Евстигнеев дремал, свернувшись клубком и подтянув к животу ноги, которые не помещались полностью на слегка коротковатой для его роста кровати. Даже жалко его стало, таким он в этот момент трогательным выглядел. Пристроив поднос на тумбочку, Ваня тихо вышел, не став будить, всё равно ужин почти остыл, какая теперь разница, когда его Евстигнеев съест, сейчас или позже. Пусть себе спит, и так день сумасшедший выдался. Настолько беспокойного пациента у Вани за все полторы смены не было. Причём сам-то тот хлопот не доставлял, послушно принимал все лекарства и процедуры, молчал при этом — идеально. Но толпы посетителей, беспрестанно толкущихся в изоляторе, нарушали покой и режим. Кто бы мог подумать, что Евстигнеева так все любят и такой он везде нужный и незаменимый. * * * Когда-то давно один коллега по берлинскому университету жаловался Мирону, что на него столько всего навалилось, что земля из-под ног уходит от незнания, как это всё решать. Он тогда в глубине души посмеялся над ним: у человека, который знает, чего хочет, и уверенно идёт к цели, такого не бывает. Вся его жизнь расписана по минутам, разложена по полочкам, и он точно помнит, на какой из этих полочек нужный ему материал. Потому что так оно и было до знакомства со Славкой Карелиным, оказавшимся катастрофой, армагеддоном — или как там ещё называют конец света — для нормальной, размеренной и упорядоченной жизни Мирона Фёдорова. Он взорвал его мир, уничтожил и ничего не дал взамен. И сейчас Мирон именно так себя и ощущал, без опоры под ногами. Но этого оказалось мало, и к одной проблеме прибавилась другая. То, что местные хулиганы избили Ваньку, он им спускать с рук не собирался. Такого безобразия у них здесь ещё не случалось, ну, дрались мальчишки иногда между собой, чаще не поделив девочку из лагеря, или, наоборот, отдыхающий пацан встречался с местной, а те ревновали. Это ещё куда ни шло, но специально сговориться и избить работника лагеря, причём не просто в глаз дать, а пинать толпой, это уже тюрьмой попахивает. Поэтому с самого утра он наведался к местному участковому и вместе с ним заявился в правление колхоза «Красный коммунист», к которому относилась деревня Бережки. Председатель колхоза оказался человеком строгим, но справедливым и предложил наказать виновных, только не передавать дело в суд. Он, как и участковый, отлично знал Петьку Иконникова и шантрапу, с которой тот водился. Там лишь самому Петьке да его закадычному другу Митяю не так давно исполнилось по двадцать одному году, остальные ещё и в армии не служили, осенью только пойдут. Один на один избить взрослого тренированного мужчину у них кишка тонка, да и пятерых Ваня тоже бы уложил, но эти мало того что всемером были, так ещё и сзади напали, поганцы. Поэтому было решено тех, кто помладше, отправить на исправительные работы к бабам в поле — окучивать картошку, морковку, свеклу полоть. Пусть месяцок поработают, авось своего ума прибавится, не будут таких, как Петька, слушать. И заработанные за месяц деньги председатель пообещал выплатить родителям, а не им. С Петькой и Митькой было сложнее, но и тут выход нашли, участковый предложил: определить этих двоих в телятник на год, скотниками работать, навоз за телятами выгребать, кормушки чистить; кормить, поить, мыть животину. Работа тяжёлая, низкооплачиваемая, вот мужики и не шли, им ведь семьи кормить надо, а для женщин тяжеловато скотником-то трудиться. Поэтому туда всегда народ требовался. Вот так. А попробует кто из дебоширов начать возмущаться или прогуливать, значит сразу дело в суд — и пусть там с ними разбираются. На том и порешили. Если бы все его проблемы решались так легко, Мирон был бы счастлив, но оставался ещё Славка, и что с ним делать, он не знал. Тоска по нему не унималась, а только становилась сильнее. А уж когда он снова встретил его с Сашей, и вовсе плохо стало. Он даже сначала подумал, что подтвердились его домыслы и тот точно на два фронта бегал, но, посидев немного и постаравшись успокоиться, Мирон заставил себя мыслить здраво и рационально, как делал всегда до знакомства со Славкой. Нет, тут что-то не так, не сходилось у него ничего. А вот как правильно, в чём правда и как всё было на самом деле, он, наверное, теперь уже и не узнает. Потому что ещё когда возвращался в лагерь, осознал, что да, приревновал сначала, а бороться с этим чувством он не мог, как бы ни хотел. Но сейчас был уверен — правильно всё, не нужны эти отношения ни ему, ни тем более Славке. Пусть тот пока обижался, злился, зато со временем поймёт, что Мирон был прав, не дав сумасшествию перерасти в нечто большее. Мирон уже и не ревновал даже, видимо, потому, что смирился, но боль, когда увидел Славку с Сашей, была по-прежнему мучительной, и он только надеялся, что и это пройдёт, когда он перестанет видеть Славку каждый день, вернее, когда тот совсем пропадёт из его жизни. А пока приходилось сжимать зубы до скрежета, мысленно уговаривать себя, дрочить по ночам на самые счастливые в его жизни воспоминания, но терпеть. А тут ещё Ваня — лучший друг, называется! — придумал сделать его и Славку ведущими «Весёлых стартов», как будто Мирон один бы не справился. Но Ваня настаивал, и он не смог ему отказать. День соревнований был жарким, с утра Лёша включал только спортивные марши, и весь лагерь потихоньку подтягивался на стадион. Мирон, как и Славка, пришёл туда ещё до завтрака, и они вдвоём аккуратно раскладывали принесённый пожарными инвентарь, что-то обсуждали и делали вид, что всё прекрасно. Первыми соревновались младшие отряды, и, как ни странно, победил седьмой отряд: очень уж шустрыми и дружными оказались у Светки сорванцы. Им вручили памятные подарки, а также в столовой на десерт их ждал торт. Когда очередь дошла до старших, Славка весело крикнул: — Ну что, начнём честные соревнования! Не забывайте, что победителей ждёт огромный торт, даже не так — настоящее произведение кулинарного искусства в исполнении нашей всеми любимой Маргариты Константиновны! — Потом шутливо нахмурился и посмотрел на свой отряд. — Я надеюсь его сегодня попробовать, так что не подкачайте. Болельщики на трибунах заулюлюкали и засвистели. В первом конкурсе каждой из трёх команд досталось по два больших мешка. Первый участник залезал в мешок и, придерживая его на уровне талии, должен был прыжками преодолеть определённое расстояние и вернуться назад, передав эстафету следующему в команде. Второй человек, тоже в мешке, уже ждал на старте, а потом, пока он проходил дистанцию, первый помогал надеть мешок третьему игроку. Решено было, что откроют соревнования вожатые — и эстафета началась. Юрка упал первым, как раз когда заворачивал. Рома так над ним ржал, что «упрыгал» от него совсем недалеко и тоже свалился. Зато Наталья Михайловна, сосредоточившись на задании, легко обогнула поверженных соперников и пришла к финишу первой. Мирон аж уши закрыл, так громко орал и прыгал Славка. — Ай да Наташа! — голосил он. — Ай да умница! Её уже ждал приготовившийся Витька Останин, а за ним ставший ему закадычным другом Лёвка Сорокин. Первый конкурс Славкин отряд выиграл с большим отрывом. Следующий конкурс усложнили, и теперь в мешке должны были прыгать сразу двое игроков. Ребята из первого отряда о чём-то пошептались и вдруг начали перестраиваться. Через несколько минут Мирон понял, что они встали так, что один член команды покрупнее и он ведёт, а второй помельче комплекцией — и он прыгает за первым. Мирон даже ухмыльнулся: Славка им не помогал, но и Наталья Михайловна оказалась на высоте, ловко придумала. Двоим крупным трудно в одном мешке, места мало, а так — самое то, поэтому и в этом конкурсе Славкины обошли всех соперников. А дальше на всех, и участников, и болельщиков, напал такой азарт, что Мирон даже не заметил, как соревнования закончились. Первый отряд без преувеличения можно было назвать лучшим. Славка тут же убежал к своим, несколько минут они что-то обсуждали, а потом он взял в руки громкоговоритель. — Внимание! — гаркнул он. — Второй и третий отряды вместе с вожатыми приглашаются на торт после обеда! — Ура-а! — заорали ребята, которые только что переживали из-за того, что торт так и не попробуют. — Ура-а! Про эти два торта уже несколько дней ходили разговоры, обрастая нелепыми подробностями и увеличивая размеры пресловутой выпечки чуть ли не в десять раз. Мирон и вправду попросил испечь каждый килограмма на три, чтобы не только отряд-победитель мог попробовать, но и все, кто принимал участие. Свою порцию сладостей получили все, в том числе и болельщики, даже Мирону досталось, но он не был любителем тортов, хотя отказаться не смог. Когда все разбежались, он вышел на любимое заднее крыльцо столовой и уже было собрался попробовать творение Маргариты Константиновны, но услышал плач. Заглянул за угол и увидел маленькую девочку в розовом платьице. Та, прижавшись лбом к шершавой стене здания, тихо ревела, никого не замечая. — И чего мы плачем? — спросил он, подойдя. — Мне-е торта не достало-ось, — пропищала та, размазывая кулачками слёзы по мордашке, — Васька два куска съел, сказал, что я не участвовала, значит мне не полагается. Мирон присев перед ней на корточки и вытер ей своим платком щёки и нос. — Пошли, — позвал он и, усадив страдалицу на нагретое солнцем крыльцо, вручил ей блюдце с тортом. Потом он проводил малышку до корпуса, строго поговорил с Васькой и наконец вернулся к себе. Через несколько дней четыре старших отряда уйдут в поход, минимум на сутки, а то и двое, и он уже сейчас чувствовал, как ему будет не хватать Славки. * * * «Весёлые старты» намечались после завтрака. Евстигнеев с утра сверлил Ваню несчастным взглядом, но вставать и тащиться на несколько часов в толпу на солнцепёк тот ему всё-таки не разрешил, оставил лежать в изоляторе. Зато сам за это время почти извёлся. Умом понимал, что опять ведёт себя как придурок, но теперь уже и не пытался найти себе оправдание. За детей так не переживал, как за этого идиота побитого. Наблюдая за действительно весёлыми — молодец Евстигнеев, по-настоящему смешно и хорошо всё придумал! — конкурсами, Ваня улыбался, хлопал, подбадривая участников, но мысленно нет-нет да вспоминал Евстигнеева, думал, как он там один. Конечно, волноваться было почти не о чем, тот уверенно шёл на поправку, максимум денёк ещё полежит, и можно выписывать, а всё равно зудел червячок беспокойства. После окончания мероприятия Ваня поспешил к себе и первым делом, конечно, заглянул в палату. Насупленный Евстигнеев скучным взглядом пялился в потолок. Опустил глаза, реагируя на его появление. — Как всё прошло? — спросил тихо, и Ване почему-то снова стало его жалко, как маленького ребёнка, который не попал на долгожданный праздник. — Здорово, — ответил честно. — Отличные конкурсы. — Спасибо, — чуть улыбнулся тот. — Не ожидал, что ты похвалишь. — Почему? — удивился Ваня. — Ну... просто ты... — начал тот, но в этот момент в дверь снаружи забарабанили. — Ванечка? — раздался голос Антонины, и тот поморщился, со смутной досадой осознавая, что он совсем не рад её появлению. Он встал, вышел в процедурку. — Привет, Тонь, — поздоровался, дежурно улыбаясь. — Что-то случилось? — Да не дай Бог, — та даже руками замахала, засмеялась негромко. Красивая, лучезарная такая, как солнышко. Почему она так раздражала? А ведь это тянулось ещё с того случая, когда Евстигнеев притащил её на руках с приступом аллергии, — понял вдруг Ваня. И во время посиделок с игрой в бутылочку Евстигнеев с Антониной весь вечер рядом просидели. Что она прилипла к нему, как банный лист? — А я Ванюшу пришла проведать, — сказала Антонина. — К нему можно, он не спит? — Не спит, — ответил он ровно. — В палате лежит, проходи вон туда. Сам он в палату не пошёл, опасался, что впервые в жизни не сможет удержать лицо или ляпнет что-нибудь грубое. Незнакомое чувство, яркое и неприятное, вдруг накрыло, заставляя кипеть от негодования. Или обиды: он тут, значит, Евстигнеева лечит-лечит, а тот хоть бы раз спасибо сказал, только со всеми остальными воркует-улыбается. Ну, правильно, у них с Антониной, наверное, зарождающееся чувство, а Ваня ему кто? Никто. Целоваться ещё лез, недоумок, вот зачем? Всю жизнь взбаламутил. Ваня не заметил, как напряжённо замер на стуле, мрачно уставившись в окно, смотря в одну точку и зло поджимая губы. Вот что с ним не так-то? Почему всё это происходит? Почему именно с ним? Почему, блядь?! Он не мог понять, какого чёрта мусолит это в сотый раз в голове, почему так сильно злится, почему так паршиво и обидно. Посмотрел на часы, машинально отмечая, что Антонина в палате уже больше получаса. Хотелось встать и заорать, выставить её вон, попутно объяснив, что больному необходим полный покой. Хотя какой он больной, последнюю ночь сегодня в изоляторе пролежит — и пусть гуляет на все четыре стороны, с Антониной своей ненаглядной. — Придурок, — тихо процедил Ваня себе, стараясь унять раздражение, но оно так и не проходило, даже наоборот. — Ладно, Ванюш, пока, — раздался наконец в коридоре ласковый голос Антонины. — Выздоравливай, ты нам всем нужен. Ваня заскрежетал зубами. Он почти физически ощущал, как сейчас, прямо в данный момент, все его остатки доброжелательности к этой девушке на глазах трескаются и осыпаются мелкими осколками. Окончательно. «Да ты же ревнуешь!» — ударило мыслью, и Ваня чуть взаправду не заорал, бесясь от самого себя. На секунду даже возникла трусливая мысль бросить, к чертям, эту работу, придумать что-нибудь, перевестись в другое место, потому что тот запутанный клубок, в который превратилась его жизнь, кажется, уже не распутается никогда. Проще обрубить. — Ванечка, ты чего? — удивлённый голос Антонины прозвучал совсем рядом, и Ваня очнулся, взял себя в руки. Наваждение рассеялось, молчаливая истерика тоже пошла на спад, голова заработала ясно. Пиздец, что с ним творится. — Ничего, Тонь, — он вяло улыбнулся, хотя язык так и чесался обозвать Антонину дурой и крашеной выдрой. Вот так, по-детски, как обиженный ребёнок, у которого конфетку отобрали. Разумеется, ничего он не сказал, выдавил ещё одну фальшивую улыбку, и Антонина наконец убралась прочь. Ваня проводил её каменным взглядом и до самого отбоя в палате Евстигнеева не появился, даже ужин велел дежурным самим занести. В изолятор по-прежнему то и дело кто-то заглядывал, дети прибегали навестить пару раз, но сам Ваня отправился, только когда подошло время менять перед сном повязки. * * * К концу дня Ваня понял, как безумно устал он валяться в кровати, он уже почти возненавидел эту палату. И Петьку Иконникова со всей его шоблой, и самого себя — что попался им так легко, а теперь вынужден лежать, даже на «Веселые старты» не попал. А ведь он так старался, придумывал, хотелось посмотреть. Ему уже успели за сегодня порассказать, как было весело и замечательно. Вот только он всё это «весело и замечательно» пролежал здесь, в одиночестве, хмуро пялясь в белый потолок. Потом пришёл Светло, то есть Ванечка. Похвалил его, и это было так приятно, что даже хандра немного развеялась. Правда, поговорить толком не удалось — заглянула Антонина, а Ванечка как пропал, так больше и не зашёл в палату. Может, занят был, но Ваню всё равно задевало: тому что, совсем наплевать на своего пациента? Хоть бы минутку уделил своего драгоценного внимания, вдруг Ваня тут умер уже, а тот и не чешется. Мысли были откровенно дурацкие, но они думались сами по себе, а Ваня в кои-то веки был настолько опустошён, что махнул рукой. Он попросту не привык к ничегонеделанию, его это утомляло, вгоняло в тоску, и на него постепенно опускалось равнодушное отупение ко всему миру. Светло появился в палате, когда на улице уже почти стемнело. Хмурый и раздражённый, он шагнул в дверь, и Ваня сразу понял: что-то случилось. Но разбираться, в чём дело, ему не захотелось — равнодушное отупение прогрессировало. — Можно я к себе пойду? — попросил он. — Заебался тут валяться. — Завтра пойдёшь, — резко бросил тот и прожёг неожиданно злым взглядом. — Майку задирай для осмотра. Ваня аж в подушку на секунду вжался от такой агрессии, посмотрел с недоумением. Ну и какой петух этого психа опять в жопу клюнул? Днём же всё было в порядке. Он хотел уже спросить, но Светло вдруг вспыхнул, виновато отвёл глаза. Щёки и лоб его залило краской, даже шея чуть порозовела. — Ну, что уставился, торс оголяй, — буркнул он в сторону пристыжённым тоном. — Сколько можно ждать, дядь. Ваня смерил его непонятным взглядом. У него и хандра прошла сразу, настолько Светло со своими заскоками на него бодряще действовал. Угораздило же Ваню. Почему он не мог влюбиться в какую-нибудь милую, покладистую девушку вроде Антонины, почему его зацепил именно этот придурок с поганым характером? А самое отвратительное, что даже такой, недовольный, взвинченный и злобный, он не вызывал у Вани желания скандалить и грубить в ответ. Он вообще уже не вызывал никаких желаний, кроме одного, самого стыдного. Внизу живота сразу затеплело. Ваня тяжело вздохнул, молча снял майку, пристально глядя, как Светло опять возится со своими мазями. — Вань? — позвал он, когда тот заматывал на нём последний бинт, и перехватил его руку. Светло дёрнулся так, что чуть не упал, на мгновение прикрыл ладонью лицо, горячо цветущее румянцем. — Помолчи, пожалуйста, — выдавил не своим голосом. — Мешаешь. Но Ваня не послушался — настойчиво потянул его за запястье, заставляя наконец посмотреть в глаза. Тот замер, как парализованный. — Ну, чего тебе? — спросил еле слышно. Ваня молчал. Как объяснить — чего ему? Точнее, кого? Он, может, и мог бы сказать, да язык не поворачивался, не привык он к таким ситуациям. Светло вдруг нахмурился, в глазах мелькнуло беспокойство. — Вань? Болит что-то? И Ваня решился. Да гори всё огнём! Оттолкнут, значит оттолкнут, но терпеть стало совсем невыносимо. Это не жизнь, постоянно хотеть дотронуться, но одёргивать себя, хотеть поцеловать, но не позволять, хотеть... да много чего хотеть. Его это подвешенное состояние измотало вконец. Сейчас либо пан, либо пропал. — Ванечка, ты только сразу не ори, — попросил он и подался к нему, накрывая его губы своими. Тот застыл. Прервался на секунду, но не отшатнулся, судорожно выдохнул, посмотрел незнакомо. — Буду орать, — сказал серьёзно, — если не прекратишь называть меня Ванечкой, — и, не дав опомниться, впился в рот, углубил поцелуй. Какое-то время они целовались. Ваня протяжно застонал, на автомате расстёгивая пуговицы светловского халата, распахнул полы в стороны, с упоением запустил руку под майку, касаясь тёплого живота, провёл ладонью вверх по груди. В плечо тут же знакомо ткнулся чужой кулак, отталкивая. Ваня чуть не зарычал, испугавшись, что Светло опять решил пойти на попятную, но тот только глухо пробормотал: — Свет... И окна открыты. — Да чёрт с ними, — возбуждённо дыша, шепнул Ваня. — Всё равно отбой уже был... — Нет, ну ты точно больной, — бросил тот и выскользнул из объятий, безжалостно оставляя Ваню одного в сразу похолодевшей на сто градусов постели. Ваня разочарованно замычал. Правда, разочарование длилось недолго: Светло лишь щёлкнул выключателем, погружая палату во тьму, и тут же вернулся обратно, навис сверху. Ваня нетерпеливо притянул его к себе, жадно целуя. Сколько так продолжалось, никто не знал, Ваня чувствовал какое-то сумасшествие, и оно накрывало с головой, засасывало в себя полностью. Уже не стесняясь, они откровенно обнимались, трогали, гладили, тёрлись друг о друга, стонали вместе. Светло вдруг спустился ниже, зарылся носом ему в шею, часто дыша. Скользнул рукой вдоль тела, тихо зашипел, поправляя свои штаны, но руку не успел убрать: не думая о том, что делает, Ваня накрыл его ладонь своей, прижал к паху, чувствуя твёрдый бугор. Светло вздрогнул, громко сглотнул. — Что ты... — пробормотал бессвязно, но Ваня перебил: — Можно? — и слегка стиснул пальцы. Тот думал примерно секунду, потом молча расстегнул джинсы, привстал, спуская их вниз. Трусы снимать не стал, но Ваню это не смутило. Его сейчас уже вообще бы ничего не смутило, от возбуждения в голове звенело. Пристально вглядываясь в тёмные блестящие глаза напротив, он осторожно погладил чужой вставший член пока через бельё, сжал раз, другой, будто пробуя. Светло запрокинул голову, сильные пальцы впились Ване в плечо почти до боли. Осмелев, Ваня сомкнул ладонь крепче, потом вовсе оттянул резинку трусов и нырнул рукой под них. Тишину прорезал громкий, почти жалобный стон. — Блядь... — Светло повело вперёд, он упал на локти, почти ложась на Ваню сверху, упёрся лбом в лоб и только всхлипывал на каждое движение, бездумно ероша Ване пальцами волосы на затылке. — Ванечка-а... — Ваня подался к нему ближе, накрыл губы своими, ловя громкие вздохи. Тот ответил, самозабвенно постанывая, но вскоре отстранился, посмотрел мутно, потянулся к ширинке на Ваниных штанах. — Я тоже хочу, — просипел, облизывая губы, расстегнул кое-как пуговицы. Ваня помог ему, заворожённо таращась, вытащил член из белья, не удержался и сам резко провёл кулаком пару раз вверх-вниз, но тут же вздрогнул от прикосновения чужих пальцев. Светло аккуратно отодвинул его руку, перехватил член поудобнее: — Я сам. Дальше всё помнилось урывками. Целоваться в таком положении уже стало неудобно, поэтому они просто дрочили, прижимаясь друг к другу так, что от жары и тесноты бросало в пот. Светло вдруг напрягся, задышал резко, выгнулся — и ладонь Вани обожгло горячим. Видеть, как он кончает, вздрагивает, бормоча что-то под нос, оказалось неожиданно так горячо, что окончательно дало по мозгам. Ваню затрясло, по телу прошла судорога, член запульсировал. — Ва-а... — только и успел выдохнуть он и вцепился руками в простынь, вскидывая бёдра и долго, долго и сладко кончая.