Рождественско-новогодняя стори про Ёдзи Кудо и бомбу

Когда Ая понял, что Ёдзи ранен, то сперва ничего не почувствовал. Ни вины — она всегда приходила после, ни даже досады. Не было ни лишних мыслей, ни малейших сомнений. Ая даже не сбился с шага. Только ускорился, нанося удар за ударом. От первого взмаха катаной противник увернулся, — везучий мерзавец развернулся и попытался бежать, второй рубящий удар пришёлся ему через левое плечо и прошёл наискось, катана остановилась, лишь встретившись с его позвоночником. В дежурном освещении брызнувшая кровь выглядела лаково-чёрной, Ая потянул кантану на себя быстрым рывком, а труп — труп упал. Ая развернулся. Ёдзи, тяжело дыша, сжимал пальцы на своём животе. Выстрел из пистолета с глушителем. Почти в упор. Лицо Ёдзи казалось бледным, а в глазах стояло это его вечное выражение побитой собаки — обычно так Ёдзи смотрел, безбожно опоздав на работу в свою смену в магазин. Ну или ещё если Оми принимался отчитывать его за беспорядок в кухне. В остальное время Ёдзи выглядел самоуверенным, блестящим, красивым, самовлюблённым — каким угодно, только не таким, как сейчас. Внезапно глаза Ёдзи расширились, теперь он смотрел не на Аю, а мимо него. Он обернулся и наконец увидел бомбу. Таймер, выставленный на пять минут, не был включён, отсчёт не производился. Ая вздохнул, чувствуя, как внутренне расслабляется: бомба была не активирована. Но точнее скажут только профессионалы. Поэтому нужно было вызвать бригаду сапёров и — он повернулся к Ёдзи — скорую. Ая всё ещё не позволял себе осознать случившееся: на миссии раненый. Ая вовремя не остановил, по собственной оплошности не предусмотрел, и теперь у Ёдзи — огнестрельное ранение. Ая старался не винить в этом себя, но всё равно червячок сомнений точил его душу. Он не предусмотрел. Но взволновало его не только это. Признание Ёдзи пронзило его, засело в памяти и не исчезало. Ае не удавалось выкинуть его из памяти, как рядовое событие, произошедшее в ходе миссии. Слова Ёдзи не казались ошибкой или шуткой. Ёдзи был, конечно, солнечный долбоёб — как называл его Кэн, — но сейчас Ая откуда-то знал, что Ёдзи сказал то, что сказал, потому что хотел это сказать. Осознать услышанное было сложно. Всю дорогу до больницы Ая то так, то эдак гонял в памяти слова, произнесённые срывающимся голосом.

***

Ёдзи ему нравился. С тех самых пор, как они все пришли в Вайсс, Ая сразу его отметил. Ёдзи был из них самый харизматичный, самый лёгкий на подъём, самый небрежно-красивый. Уже потом Ая понял, сколько в этом образе было работы над собой и на публику: зачастую в глазах Ёдзи мелькала та же боль и то же одиночество, что Ая порой замечал в зеркале у себя самого. Видел во взглядах Оми и Кэна. Их образ жизни накладывал на их личности свой, узнаваемый, отпечаток. Убивать людей, пусть даже имея цель и философию в качестве подспорья, всегда нелегко. Возможно, кому-то другому подобная работа доставила бы радость, но — их в Вайсс не приглашали. Отчего-то Персия собрал именно их четверых. Возможно потому, что их удел был страдать. Нести свой крест и страдать Ая уже привык. Он знал, что стремление к мести будет вести к саморазрушению, но был готов к этому, стремился, бесстрашный. У него за спиной была сестрёнка, чистое и невинное создание, и он шёл на свою войну, зная, помня о ней. Пока она оставалась в безопасности, в своём коконе чистоты и покоя, он безжалостно мстил за неё. И в её существовании находил себе успокоение. Ая знал, что Ёдзи так не мог: его напарница умерла. Поэтому снисходительно относился к закидонам о женщинах и любви к ним. Всем им нужно было кого-то любить, кого-то ставить на пьедестал, чтобы хоть иногда поднимать голову вверх и смотреть на солнце. Ая ощущал к Ёдзи сочувствие. В какой-то момент их совместной работы к Ае пришло осознание: Ёдзи притворщик, актёр, который своей собственной игрой обманывает не только окружающих, но и себя самого. Ёдзи говорил, что любит и уважает женщин, он распалялся на каждую и любил каждую, но на самом деле бежал от себя и от отношений. Не то чтобы в Вайсс вообще было принято заводить отношения, — как раз наоборот — но то, с какой беспорядочностью Ёдзи срывался то к одной, то к другой девушке, делало его походим на пчелу на лугу: летая от цветка к цветку, пчела нигде не задерживалась надолго. Её прикосновение к цветку было поверхностным и быстрым, успевала ли она вообще разглядеть этот цветок, понимала ли, со скольких уже успела собрать нектар и пыльцу? Понимал ли Ёдзи вообще хоть что-то? Или пытался таким образом скрыться, спрятаться от реальности? Он флиртовал, шутил, заигрывал, а Ае всё казалось: лжёт, боится, бежит от себя. Чем больше Ёдзи притворялся отличным парнем, у которого в жизни всё замечательно, тем сильнее Ая стискивал зубы. Он не мог оставаться равнодушным; нельзя оставаться равнодушным с тем, кто так сильно показушничает и играет на публику. Ая же был живым человеком, смотрел и видел. В какой-то момент он понял, что начал думать о Ёдзи слишком много. Понимать его. Ёдзи никогда не говорил прямо: «Знаешь, Ая, я хочу умереть». Но это желание чувствовалось и так, без слов. В том, как Ёдзи порой действовал на миссии, без осторожности и внезапно бросался вперёд, жестоко и прямо смотрел своим противникам в лицо, теряя свой обычный лёгкий настрой — тот слетал с него прочь, как бумажная маска с лица демона. Желание умереть виделось Ае во внезапно тоскливых взглядах, что Ёдзи иногда бросал в окно, по ночам, возвращаясь в машине с миссии, на работе, рассматривая сквозь витрину магазина улицу, в том, как Ёдзи смотрел в кружку с кофе по утрам — будто там могло быть что-то кроме кофе, в той кружке, — как минимум, вселенная, полная горечи и одиночества. Конечно, Ёдзи часто утрировал и приумножал, но оттого его личная тоска не становилась меньше, и Ая чувствовал, что никак не может это исправить, ничем не может помочь. Не знал, есть ли у него вообще это право — право помогать, должен ли он лезть не в своё дело. У каждого из них, в Вайсс, были свои демоны и — методы борьбы с ними. У каждого. Вот Ёдзи клеил женщин. Много, часто, постоянно. Чем не способ утихомирить своих демонов? Женщины были источником его спокойствия, причиной его сиюминутных психозов и отлично помогали забыться. Расплескав свои эмоции, влюбляясь и страдая, Ёдзи жил от знакомства к знакомству, от встречи к расставанию, какой-то однодневной, одноразовой жизни. Всё — сегодня, никаких мыслей о завтра, потому что завтра никогда не наступит. Иногда Ае хотелось схватить Ёдзи за грудки и встряхнуть, сказать: «Ну соберись же ты, тряпка!», но он знал, что ответом ему будет лишь безграничное удивление. Ёдзи не видел, что Ая существует. Не замечал. Они никогда не пересекались, как не пересекаются две параллельные прямые, бесконечно идущие рядом. Ая переживал об этом. Впрочем, он много о чём переживал, но мало что делал для того, чтобы сделать свою жизнь лучше. У него в планах вообще не стояло улучшать свою жизнь. Он был просто убийцей. А убийцы не заслуживают... вот этого всего. Не должны стремиться к собственному счастью, к комфорту, к удовольствию. Палач, имеющий дело со смертью, и сам не имеет право на жизнь. Поэтому Ая и думать не думал о том, что может быть иначе.

***

Он видел сон и знал это. Во сне Ая-тян наряжала ёлку к Рождеству. Ая знал, что на самом деле Рождество уже кончилось, но во сне оно ещё не наступило. — Братик, теперь ты должен надеть на макушку ангела, — звонко сказала Ая-тян. Её голос звучал по-детски, как будто она ещё была совсем ребёнком. Ёлка была очень высокая, Ая-тян не дотягивалась до её верхушки сама. Ая отложил газету, встал из кресла, в котором сидел, и принял из рук сестры игрушку: старенького стеклянного ангела с нимбом и широко раскрытыми белыми крыльями. Ель стояла в зале магазина, вот только теперь там не было ни витрин, ни прилавка, ни стола с кассой. Вместо стеллажей по правую руку у дальней стены расположился настоящий камин, с углями, дровами и железным коробом, в котором находилась растопка. В зале были расставлены мягкие кресла, длинный диван и напольная тумба с телевизором. Дверь в жилую часть здания теперь превратилась в кладовую, над которой невесомо расположились два пролёта чернёной металлической лестницы, ведущей на второй этаж, а стена, возле которой Ая зачастую стоял на кассе, заимела арочный проход в кухню. Откуда-то Ая знал, что он находится всё ещё в «Конеко», и перепланировка магазина безмерно его удивляла. Во сне он, однако, ничуть не удивлялся. — Какая красота! — воскликнула Ая-тян и захлопала в ладоши, веселясь. Аино сердце защемило от радости. Это был хороший, мирный сон. — Ну что, всё готово? — спросил подошедший Ёдзи. — Остальные приедут вечером? Ёдзи обнял его за плечи, и Ая застыл, не оборачиваясь. Разве можно его... обнимать? — Да, — ответила вместо него Ая-тян, ничуть не удивляясь ни поведению Ёдзи, ни его внезапному появлению. И Ая понял: Ёдзи был здесь с самого начала, в этом сне они вместе. — Пойду посмотрю, как там печенье, — выкрикнула Ая-тян, быстро пробежав в кухню. В воздухе запахло сладкой выпечкой, ванилью и корицей. — Мы тоже пойдём, — крикнул ей вслед Ёдзи, не разжимая объятий. Ая боялся обернуться. Когда руки Ёдзи подтолкнули его к лестнице на второй этаж, он послушно шагнул вперёд. — У нас ещё полно времени, — мурлыкнул голос Ёдзи у него над ухом. — Давай наверх. Уже на лестнице его руки нырнули Ае под свитер, прохладные ладони огладили живот, пальцы потянулись выше, сжав и слегка покрутив соски. Ая застыл, схватился за перила и выгнулся, прижимаясь спиной к груди Ёдзи, прикрывая глаза. Ёдзи поднялся вместе с ним на одну ступень, и его пальцы сжались сильнее. Ае понял, что сейчас застонет от этого тянущего и дразнящего ощущения. Вместо этого он проснулся. Марево сна отпускало медленно и неохотно. Такого полного погружения в сон, с ощущением спокойствия и счастья, у него не было никогда. Истома от фантомного прикосновения исчезла первой, затем укололо болью вина оттого, что на самом деле Ая-тян не наряжает ёлку и не печёт печенье, она в коме и, хоть врачи и говорят о стабильности, никто из специалистов не даёт никаких гарантий на то, что в ближайшее время она может очнуться. Следом пришёл холодный стыд за свою бредовую фантазию и яростное её отторжение: Ёдзи никогда бы не стал касаться его так. Ёдзи, такой же пропащий убийца, как и он сам, всегда предпочитал женщин. Слова Ёдзи о чувствах... Ая решил считать их галлюцинацией. Возможно, Ёдзи просто бредил, произнося их. Чувства — не плотское минутное влечение, а именно чувства, — удовлетворить которые могла бы каждодневная близость, на трезвую, проснувшуюся голову, казались ему плодом свихнувшегося от одиночества воображения. Не может быть у него таких чувств. Палачи не должны испытывать подобных эмоций. Ая тяжело дышал, зажмурив глаза. Он хотел вырвать из своей груди эти порывы. Однако, обнаружив свою человечную слабость, он не мог от неё избавиться, не знал, как. Время в конце года было сильнее него. Оно диктовало свои условия. Поэтому хотелось тепла и уюта. Хотелось объятий. Хотелось проявлений любви. Глядя на всеобщую радость и предвкушение праздника, Ая сильнее ощущал свою скорбь, которую обычно прятал глубоко внутри. Сильнее мучился одиночеством. Все они в Вайсс были одиноки. Это был сознательный выбор. Но сейчас это одиночество тяготило. Разделить его с кем-то... С Ёдзи? Ая не торопился давать себе разрешение, наоборот, он пытался найти причины, которые воспрепятствовали бы общению с ним. Ёдзи интересовался только женщинами. Заведя себе новую подружку, он вёл себя с нею поверхностно и непостоянно. Он пытался изображать из себя крутого соблазнителя, хотя Ая знал, что Ёдзи глубоко несчастен. Ая вспоминал и вспоминал. Думал о Ёдзи. И ничто не отпугивало его. Ни одна малейшая деталь мысленного портрета Кудо Ёдзи, нарисованного Фудзимией Аей, не казалась отталкивающей и не вызывала сильного протеста. Потому что Ёдзи был Ёдзи, его не переделаешь. Его и не хотелось переделывать. Измениться самому? Ая натолкнулся на эту мысль и задумался. А что менять? Да и надо ли? Кстати, каким видит его Ёдзи? Чем он умудрился его зацепить? Уж явно не вечно плохим настроением и внешней холодностью. Хн. Ая вздохнул и прикрыл глаза. Ответа не было. Этот сон и последующие рассуждения накрыли его в больнице. Ёдзи, прооперированный и спящий после наркоза, лежал рядом, на больничной койке, под капельницей и с датчиками от мониторов сердечного ритма и давления. Договорённость с больницей и деньги Персии делали своё дело: Ёдзи дали отдельную палату, возможность долечиваться в больнице, а не дома. Возможно, это было и хорошо, постоянный надзор врачей даже при такой несерьёзной травме, как у него, — это всегда плюс. Однако Ая ощутил противоестественное раздражение, когда Ёдзи очнулся и, проморгавшись, тут же начал клеить медсестру. Увы, они были регулярным персоналом больницы, таким же неизбежным, как и врачи. Единственное, что Ая мог, — договориться, чтобы палату Ёдзи обслуживала не такая... кхм, не такая молодая и симпатичная девушка. Он попытался прогнать из своей головы тревожные опасения. Мысли о молодых медсёстрах отчего-то казались раздражающими. Стоп. Он не мог ревновать! Или мог? Выйдя в холл, чтобы позвонить Оми и сообщить, что Ёдзи очнулся, Ая удивлённо анализировал свои чувства. Ревность, что, серьёзно? Как будто он имеет право на подобное. Как будто он уже считает Ёдзи своим. Смешно. Ведь это ерунда, мелочь, не стоящая внимания. Сегодня Ёдзи хочется одного, а завтра, как пить дать, захочется другого. Найдёт себе новую цель. Сколько раз Ая наблюдал такое со стороны? Сегодня Аико, завтра Мидори, на следующей неделе — Ханако. Чувства Ёдзи никогда не жили долго. Он закончил разговор и повесил трубку, но раздражение — на себя? на ситуацию? — всё не уходило. Сколько бы Ая не уверял себя, что нервничать бесполезно, ведь природу плейбоя не переделаешь, что-то внутри не хотело мириться с этими уговорами, оно надеялось и цеплялось за возможность поймать Ёдзи на слове. И стать к нему ближе. О, какие самонадеянные у него мысли! Всю дорогу до палаты, а потом — и до дома тоже Ая так или иначе проклинал себя за них. Твердил, что не достоин. Что не должен. Ведь палач не имеет права на любовь. Он уничтожает жизнь и, стал быть, жизни не достоин и сам. Но все увещевания были бесполезны. Должно быть, время стояло такое: всем хотелось тепла, уюта и любви, даже палачам и убийцам. По-новогоднему украшенные улицы и здания, радостно улыбающиеся лица людей, рождественская музыка из радиоприёмников. Даже мертвец пожелал бы толики тепла для себя. А Ая пока что мертвецом не был. На днях он заметил, с каким выражением лица Оми смотрел на двух учеников младшей школы, что отец вёл по улице, держа за руки. Дети смеялись, перебивая друг друга и что-то рассказывая. Отец крутил головой и отвечал им обоим. Оми отвернулся, когда они быстрым шагом миновали тротуар перед витриной их магазина. Выражение его лица сделалось странным. Может, вспоминал что-то своё? — решил Ая. А может, наоборот ничего не мог вспомнить, но позавидовал их тихому семейному счастью.

***

Ая вызвался сам охранять объект на новой миссии. И уже много раз пожалел об этом. Во-первых, объект не знал, что его охраняют, и это, по мнению Аи, существенно затрудняло охрану. Но остальные были против сообщать возможной жертве о том, что на неё готовится покушение. — У него хрупкое здоровье, он нам не помощник, — упирал Оми. — Разнервничается и будет мешаться. Или вообще выдаст всех нас, — ворчал Кэн. С их доводами нельзя было не согласиться. И всё же. Во-вторых, охрана объекта затруднялась потому, что Ае так и не удавалось избавиться от личной в нём заинтересованности. После своего признания Ёдзи привлекал его внимание, мешая наблюдать за окружающими, которые могут являться потенциальной угрозой. Да — Ёдзи. Объект охраны на миссии. Именно Ёдзи хотели убить. Может, убийца затесался в компании мойщиков окон? А может, это санитар, развозящий тележку с едой? Или угрюмый мужчина средних лет, якобы пришедший на плановый послеоперационный осмотр? — Я должна извиниться за неполные разведданные, собранными для Вайсс нашими агентами, — заявила Манкс, придя в магазин. Она даже поклонилась, принося эти свои извинения! — К сожалению, им пришлось действовать быстро, поэтому были допущены фатальные ошибки. На самом деле, Взрыватель действовал не один. — Мы с Ёдзи это уже заметили, — ответил Ая, с трудом сдерживая злость. Ошибки Критикер могут стоить им всем жизни! — У Взрывателя был ученик. — Его тоже нужно устранить? — уточнил Оми. — Плохо, ведь теперь он настороже после того, как убили его учителя. И где нам его искать? Манкс помолчала, а потом сообщила: — Наши агенты видели человека, похожего на ученика Взрывателя, возле больницы, в которой сейчас лежит Ёдзи. Говорят, этот человек раньше был снайпером. И... — Он хочет отомстить, — ошеломлённо произнёс Ая. В груди что-то заныло. — Вероятно, — кивнула Манкс. — Сейчас наши агенты ведут наблюдение за больницей, но больше этого человека не видят. Прилегающая территория тоже патрулируется, так что о его появлении сразу станет известно. Было бы лучше, если бы Вайсс тоже подключились к поискам. — Он может убить Ёдзи, — пробормотал Кэн. — Давайте заберём этого обормота из больницы. Его операция прошла хорошо, долечится дома... Ая покачал головой: — Он — Вайсс. Манкс добавила: — Мы должны устранить ученика Взрывателя, так что Ёдзи будет отличной приманкой. Наоборот, его нельзя никуда убирать из больницы. Так всё было. Миссия, спланированная в спешке, неполный состав Вайсс при устранении цели — и ошибки чуть не стали фатальными. Ёдзи ранен, один из преступников сбежал. Теперь он может продолжить дело Взрывателя и установить в людном месте бомбу, или же взяться за старое и застрелить Ёдзи издалека. Попытаться застрелить. Ая будет рядом, он прикроет... Здание больницы стояло на отдалении от жилых районов, часть окон выходила на парк. В палате, в которой лежал Ёдзи, были установлены пуленепробиваемые стёкла. Так что, по большому счёту, на расстоянии до Ёдзи было трудно добраться. Даже когда тот тайком бегал курить к запасному выходу. Впервые увидев это безобразие, Ая только заскрипел зубами. Однако площадка лестницы перед запасным выходом, несмотря на то, что отлично просматривалась, была в труднодоступном месте. Рядом находилась только парковка больничных автомашин, а в отдалении — задняя стена здания научно-исследовательского центра, высокая и без окон. Научный центр Оми с Кэном и агенты Критикер проверили в первую очередь: работы с патентами, государственные исследования, входы и выходы строго по пропускам, собственная служба безопасности. Такие не то что снайпера, мышь к себе не пропустят! Если бы Ае самому надо было устранить кого-то, лежащего в больнице, то он проник бы на отделение под видом младшего обслуживающего персонала или пациента. Большая часть пациентов болела дома, а в больницу они приходили только на процедуры и капельницы. У каждого вновь пришедшего дежурная медсестра на входе проверяла документы и направляла к тому или иному кабинету. Пройти мимо неё было хоть и трудноосуществимо, но не невозможно. На всякий случай Ая следил за главным входом в больницу, время от времени заходя в холл будто бы для того, чтобы изучить расписание приёма врачей. Один из агентов Критикер точно так же проверял въезд для машин скорой помощи, доставлявших в больницу пациентов по вызовам. В часы посещений Ая не спускал глаз с центрального входа, хотя и понимал, что шансов пробраться под видом навещающего родственника у убийцы мало. В больнице, как и везде вокруг, царил дух наступающего празднества. В Токио наступило белое Рождество, и снег то и дело шёл до сих пор. Синоптики предупреждали, что холода продержатся вплоть до конца года и, возможно, потепление произойдёт лишь к середине января. Центральный вход больницы, окна и стены холла украшали гирлянды и европейские ёлочные игрушки. Их так и не сняли после Рождества, видимо, планируя оставить вплоть до наступления Нового года. Ая смотрел на них, и его посещало странное чувство: предощущение тайны и волнение, связанное с нею. Казалось, где-то рядом, в воздухе, реет настоящее волшебство. Так легко было представить, что Вайсс нет, что убийц, на которых они охотятся, — нет. Что Ая просто получил признание, и теперь, волнуясь, ждёт возможности ответить на него — и больше в целом свете нет ничего более важного, чем другой человек, который незаметно стал дорог ему, и их чувства. Наступал вечер. Ае приходилось прогонять сонливость стаканчиками с кофе. Пару раз он отходил погреться к машине, взятой им в прокатной конторе и припаркованной на другой стороне улицы возле парка. Небольшой маячок, установленный в больничный браслет Ёдзи, мерно мерцал на мониторе следящего устройства. Как только объект перемещался на расстояние более десяти метров, тут же срабатывало звуковое оповещение. Сегодня Ёдзи ходил курить уже четырежды. Ая каждый раз скрипел зубами и гадал, где он брал сигареты. Вообще Ёдзи оказался очень плохим больным. Ему не сиделось в палате. Несмотря на явную боль в послеоперационных швах, — а Ая по себе знал, что они болят, несмотря на уколы обезболивающего и капельницы, снимающие температуру и воспаление, — Ёдзи почти всё время бродил по коридору, заглядывал в сестринскую — лучше не думать, зачем, — и болтался в холле, наверняка общаясь с другими пациентами. Когда у Ёдзи над душой не висела какая-нибудь миссия и не цвёл пышным цветом очередной роман-влюблённость, то он был очень общительным парнем. Беда с ним одна да и только, думал Ая, разглядывая монитор следящего устройства, в котором датчик заходился равномерным писком, а точка, символически обозначавшая Ёдзи Кудо, покидала периметр здания. Должно быть, он спустился по лестнице эвакуационного выхода. Дверь, запертая на магнитный замок, открывалась только изнутри. Наверное, он оставил её открытой, чтобы иметь возможность проскользнуть обратно в больницу... В том случае, если он вообще планирует возвращаться. Скрипнув зубами, Ая быстро выскочил из машины. Ему нужно обогнуть здание, чтобы поймать Ёдзи и выяснить, какого, собственно, чёрта он творит и куда отправился. И вернуть его. Обязательно вернуть, потому что у них миссия в самом разгаре. Не будет Ёдзи — не будет и его убийцы. Вот так, миссия важнее, чем возможный побег Ёдзи из больницы на очередное рандеву. И Ая вовсе не будет беспокоиться о том, что с придурка ещё не сняли швы, а его лечащий врач, между прочим, диагностировал сотрясение мозга лёгкой степени тяжести и сказал, что пациенту требуется покой. Покой, Ёдзи!! На улице, несмотря на поздний час, было ужасно людно. Ая сообразил, что сегодня канун Нового года. Множество людей в парке и на тротуарах прогуливались, а обилие подсветки освещало всё вокруг почти так же ярко, как днём. Фонари и нарядные новогодние гирлянды казались такими праздничными, что Ая даже растерялся. Он не был готов к празднику, берёгся от него, не впускал в себя, а тот коварно подкрался к нему и набросился в последний день года. Он не встречал Рождество уже много лет, не отмечал канун Нового года с тех пор, как потерял семью, — почти потерял. А с парнями они даже не обменивались подарками. К чему? Но сейчас что-то происходило с Аей: он чувствовал. Может, то была тоска по утерянному, может, неутолённая в детстве жажда новогодних тайн, а может, просто банальная жажда тепла, но сейчас ему казалось, что он стоит на пороге какого-то волшебного открытия; казалось, будто праздник прячется за занавесью, и нужно её просто отдёрнуть, чтобы окунуться в счастливую суету и круговерть, стать как все счастливым — на один час, на эту ночь, на всю жизнь. Кому как повезёт. Ае отчаянно хотелось протянуть руку и — впустить праздник — в себя. Он завернул за угол и увидел спину Ёдзи, долговязую фигуру которого он бы не спутал ни с какой другой. Кэн и Оми, когда приезжали навещать его, привезли из Конеко повседневные вещи, взамен забрав одежду для миссии. Вот зря, — брюзгливо подумал Ая. Если бы у Ёдзи не было куртки и ботинок, глядишь, он не отправился бы сейчас шататься на улицу! Внезапно в ухе ожило переговорное устройство и звонким голосом Оми сообщило: — Агенты Критикер обнаружили неподалёку взрывное устройство. Не активированное, да и взрывчатки в нём, говорят, мало. Больше похоже на какой-то фейерверк, но с таймером и радиоуправляемым датчиком: можно установить время, но взорвать в любой момент. Возможно, будут и ещё. Тут уже думают, давать ли делу официальный ход, чтобы оцепить место и эвакуировать людей. Ая сбился с шага. Поднёс руку к уху и включил микрофон. — Нашли хозяина? Он старался говорить тише: в конце концов, он-то на улице, полной людей, а не сидит в координационном бронированном фургоне. — Нет. Поблизости никого не было... Абиссинец, ты удаляешься от места операции. Ая фыркнул. Разумеется, удаляется. Они с Ёдзи шли по тротуару вдоль низкой ограды, огибающей парк по округлой дуге. Насколько Ая был знаком с планом местности, дальше можно было попасть к станции метро или же уйти глубже в парк, к небольшому храму. — Операция продолжается, — ответил он. — Почему снаружи? — потребовал Оми. Спина Ёдзи мелькнула и спряталась среди парочек, шедших рука об руку. За парочками оказалась толпа подростков. И впереди — вход в парк. Ая ускорился, чтобы окончательно не потерять Ёдзи из виду. — Кот выбрался из переноски и сбежал, — тихо и быстро прошипел Ая. — Следую за ним, чтобы вернуть. Отбой. Кажется, Оми выругался. По крайней мере, такую идиому мог произнести разве что Кэн, когда Ёдзи ронял ему на ногу мешок с землёй.