Покой даруй им

Перед самым рассветом приснился Сергею странный сон. Сначала пришел звук — поскрипывание, которое можно услышать в порту от натянутых до предела корабельных канатов. Потом ослепило его вспышкой света — то были блики, играющие на поверхности воды. Потрескивание огня и едкий запах горелого. Конское ржание. Крик. И предстали перед его глазами стройные ноги в начищенных сапогах, конвульсивно дергающиеся и сгибающиеся в коленах от чудовищного напряжения мышц. Сергей знал, что это — пляска висельника.       Кое-как он продрал глаза, чувствуя, как бешено трепыхается сердце в грудной клетке. Что это, его злая судьба, или чья-то другая? Или то, чему никогда не сбыться? А может, Николай Павлович спляшет в петле, когда революция потрясет столп, на котором крепко обосновалась монархия? — Серёжа, поднести тебе водицы? — вопрошал заботливый голос, и Сергей согласно что-то промычал в подушку. Ласковая рука погладила по волосам, а вторая поднесла к губам стакан. Перехватив его, Сергей большими глотками выпил все до дна, и, вытерев мокрые губы, поставил рядом на тумбочку. — Тоже не спится? — спросил Кондратий, заползая обратно к нему на кровать. — Похмелье, — буркнул Сергей, все ещё находившийся под впечатлением от сна. Рылеев выглянул в окно. — Светает. Поспи еще, если хочешь. Сергей отрицательно покачал головой и прижал к себе теплого Рылеева, мазнув губами по виску. — Хочешь предаться греху? — губы Кондратия сложились в улыбку, а Сергея точно обухом по голове ударили. Нахмурившись, он упал обратно на подушку, чувствуя привкус незавершенности и разочарования. — Нет, не хочу. — Серёж, — тихонько позвал Рылеев, которого внезапно лишили тепла и тяжести тела Трубецкого. Сергей, прикрыв глаза, почувствовал, как руку его приподнимают, и под нее подныривает гибкое ладное тело, чтобы устроиться рядом в этих вынужденных объятиях. — Не желаю этого слушать, — отвечал Сергей, — если ты считаешь происходящее между нами лишь грехом и похотью, я хочу, чтобы ты ушел сейчас. Прошли мгновения, но никто из них так и не шелохнулся.       Сергей приоткрыл глаза и посмотрел на Кондратия. Тот лежал, потупив разом повлажневшие глаза, и выглядел до того хрупким, что Сергей пожалел о своих словах, хотя и неправым себя не считал. — Кондраша, хороший мой, посмотри на меня, — тот послушался, подняв взгляд, и это движение слипшихся в трогательные стрелочки ресниц заставило хрустальную соленую каплю покатиться вниз по щеке. Сергей поймал ее губами, прошелся легкими поцелуями вдоль мокрой дорожки и невесомо поцеловал доверчиво закрывшиеся влажные веки, умирая от нежности. Весь из себя серьезный, взрослый отец семейства — на деле же мальчик с мягкой и страждущей душой. — Разве грех это? — поймав ладонь Кондратия, Сергей поцеловал ее и прижал к своей груди напротив сердца. — Что грех? Наша страсть, нежность, которую я испытываю к тебе? Забота в твоем взгляде? Если это грех, если это порочно, прекратим это, Кондраша. Мне твоя душа важнее своей. Я не ирод, не бес, что совращает тебя, обрекая на вечные муки. Я не желаю слушать, как ты унижаешь себя, называя бугром, содомитом — ты и меня в содомиты записываешь. У нас теперь все на двоих, и котел в аду, если надо, тоже.       Кондратий утер слезы, катившиеся из глаз, и поцеловал Сергея дрожащими губами, как только тот закончил говорить. Опрокинулся на спину, потянул на себя, заставляя прижать себя к кровати, раздвинул худощавые ноги, открываясь, становясь еще более уязвимым. — Я не хотел обидеть тебя, Кондраша. Никогда не хотел причинить тебе боль. Но я вижу, тебя мучает наша связь. И мне тоже больно от этого, — прошептал Сергей, поглаживая его ляжки, между которыми он удобно устроился. — Я не обиделся. Я просто не в силах… — Кондратий не договорил, спрятав глаза в изгибе локтя. Сергей со вздохом хотел было отстраниться, перебраться на свою половину кровати, но Рылеев, почувствовав его движение, мигом вцепился в его плечо, — нет, не уходи, пожалуйста. Сергей послушно вернулся на место, растянувшись вдоль тела Рылеева и легонько поглаживая его по растрёпанным волосам, давая время прийти в себя и собраться с мыслями. — Я не могу разорвать нашу связь. Мое сердце любит, что я с этим сделаю? Вырву его из своей груди? Буду жить вполсилы и шептать твое имя во сне? Сергей чуть улыбнулся, услышав такое внезапное и долгожданное признание. — Ты прав, Сережа, как всегда. Любовь не может быть порочной, — Кондратий поймал его руку, ласкавшую его волосы, и нежно поцеловал в запястье, — но душа моя неспокойна. Я все еще прелюбодей. — Как и все мы. Все, кто женился не по любви. Кондратий, ты один из самых любящих и пылких людей, которого я знаю. Ты поэт. Твою душу не загнать в путы. Ни общественные, ни брачные.       Кондратий с какой-то робкой благодарностью расцеловал его колючие от утренней щетины щеки, бережно касаясь губами, будто говорил: спасибо, что веришь в меня, несмотря на то, какой я на самом деле подлец; спасибо за все, что было, и что еще будет. — И все-таки, как насчет… моего предложения? Могу назвать это как-то по-другому, м-м-м… акт страсти? Постельные единоборства? Скачки местного масштаба? — Рылеев был прерван заразительным смехом Трубецкого, окончательно разрушившим тяжелую атмосферу между ними. — Последний пункт меня особенно прельщает, — признался Сергей, наблюдая за смутившимся собственной развязности Рылеевым. — Только подожди, милый мой. Разверни ее, пожалуйста, к стене. Уж больно пристально она смотрит, — тихо попросил Кондратий, кивнув на образ, стоявший на комоде напротив кровати. Оставив поцелуй на макушке поэта, Сергей подошел к комоду и развернул икону, как было велено. — Закрой глаза, творец небес! Зажмите уши, добры люди! — процитировал Трубецкой, усмехаясь, юнкерские стишки, писанные кем-то из его товарищей по оружию.* — Экий ты похабник, — прокомментировал Рылеев, совершенно неприлично ухмыльнувшись во весь рот, — я думал, это я из нас двоих поэт. — А это и не мое, — Сергей прыгнул к нему на кровать резвой газелью, как будто ему снова было двадцать лет, и не было никакого старого ранения в ногу. Кондратий принял его в свои объятия с азартом, который не могли вызвать ни скучное выполнение супружеского долга, ни даже споры с Пушкиным по поводу «Дум», сильно распалявшими его. — Не твое? Так чье же? Мне нужно знать соперников в лицо. — Да так, запомнилось с юности, я еще тогда в подпрапорщиках ходил, — шепнул между делом Трубецкой, занятый выцеловыванием замысловатых узоров на груди Рылеева. — Веселая у вас была юность, князь, — Рылеев хотел сказать что-то ещё, но Трубецкой решительно заткнул ему рот поцелуем, вынуждая промолчать. Кондратий закрыл глаза и ласково огладил затылок Сергея, отдав ему ведущую роль в поцелуе и лишь отвечая на прикосновения губ своими тонкими губами, мягко скользя языком вдоль хозяйничавшего у него во рту языка Сергея. — Я поостерегусь оставлять свидетельства любви на твоей коже, золото мое, — шепнул Трубецкой, когда поцелуй наконец прервался, — ты знаешь, почему. — Не нужно. Я желаю ласкать тебя ртом, пока глотка моя не станет лужёной, как у ямщика, — тяжело дыша, прохрипел Кондратий. — Это… было бы прискорбно, друг мой, — выдавил Сергей, чей член встал колом от слов Кондратия, — кто же прочтет стихи ваши на следующем собрании? — А что стихи? Будто бы ради них мы собираемся, право слово, — Кондратий прогнулся в пояснице, когда Сергей принялся ласкать губами его нежные соски, но не прервал своей мысли, — не беспокойся о том, Серёжа. Я дело наше ставлю выше себя. А не сможем — они жизнь мою заберут с талантом в придачу. Сергей прикусил розовый сосок и оттянул, заставив чувствительного Кондратия вскрикнуть и заерзать под ним, растеряв свое красноречие. — Ты не умрешь, довольно судьбу гневить пустыми причитаниями. Как старуха-повитуха, ей-богу, — Сергей провел языком по изящным ключицам Кондратия и поцеловал дрогнувший острый кадык, — я не допущу этого, слишком твои стихи люблю. Все получится, времени у нас достаточно. — А если все рухнет? — прошептал Рылеев. — А если рухнет, обнимемся и пойдем. Туда, где уже никто нас не разлучит, — у Сергея по коже пробежались мурашки от своих же слов, и он крепко поцеловал Кондратия сухим целомудренным поцелуем. Губы Рылеева ответили так же крепко, вымученно, ставя точку в этом разговоре.       Легонько оттолкнув Сергея и уложив на спину, Рылеев взял контроль в свои руки, набросившись на его тело, как одержимый. Какое-то горько-щемящее чувство овладело ими, будто ласкали они друг друга в последний раз. Сергей тихо мычал себе под нос, гладя Кондратия по плечам и голове — там, где мог дотянуться. Кондратий же медленно сползал вдоль его тела, не обделяя вниманием ни единой родинки, ни черточки шрама. Живот Сергея непроизвольно втянулся, когда Кондратий оставил на нем пару щекотных поцелуев. Налитой член Сергея ткнулся ему в щеку, когда он скользнул губами по дорожке темных волос внизу живота, и Кондратий обхватил его рукой, сдвинув тонкую кожу вниз и влажно целуя багровую головку. Сергей простонал, толкнувшись бедрами, и Кондратий поспешно принял внутрь себя головку, прижав ее языком к ребристому нёбу. С похабным причмокиванием выпустив член, Кондратий поднял взгляд на Сергея, глядевшего во все глаза на открывающуюся ему картину. — Ты знаешь, Серёженька, сколько раз в бане бывал, никогда не считал мужские достоинства хоть сколько-нибудь привлекательными для себя. Почему же не могу от твоего оторваться? Так и хочется ласкать, гладить, пускать внутрь себя. Вот-вот оду ему сочиню, право слово. — Благодарю, но ты лучше вырази свое восхищение иным образом, — отвечал Сергей с улыбкой. Не отрывая взгляда от его глаз, Рылеев проследил языком вздувшуюся венку и пощекотал уздечку, отчего Сергей дернулся всем телом. — Смилуйся, прими его снова, прошу тебя, Кондраша. Ты из меня так всю душу вынешь, — прошептал он, и Кондратий, внемля его мольбе, насадился ртом снова, приняв его почти до середины и полузадушенно захрипев, когда головка ткнулась в основание горла. Сергей испугался за него и хотел было выскользнуть из ласкового рта, но Рылеев не позволил отстраниться, прижав его бедра к кровати. Он подался еще немного и, подавившись, выпустил член, сжав его в кулаке. — Ох, Кондраша, не надо так уж, не мучай себя, — Сергей благодарно гладил волосы взмокшего поэта. — Это ты называешь муками? Я в совершеннейшем экстазе, уверяю, — Кондратий приподнялся, открывая вид на свой колом стоящий член, — для меня наслаждение ласкать человека, которого я люблю. — Такой красивый… — прошептал Сергей, любуясь его сияющими глазами, румянцем на щеках и так порочно припухшими влажными губами. Кондратий смутился, и, приподнявшись, оседлал бедра Сергея, уперевшись ладонями в его грудь. — Признаюсь, у меня нет ничего для облегчения… — пробормотал Сергей, досадуя на самого себя. — Не беспокойся, у меня есть, — Кондратий, не меняя позы, потянулся к своему сюртуку, лежавшему на стуле у кровати. Член его качнулся при движении, и Сергей обхватил рукой жаждущий внимания орган, провел пару раз, спустился ниже и слегка сжал в горсти поджавшиеся яйца. Кондратий тонко, со всхлипом выдохнул, и Сергей мог бы поклясться, что никогда не слышал звуков прекраснее. — Мы слишком взведены, Кондраша. Я не вытерплю долго, ты, кажется, тоже. Давай поласкаем друг друга ртами, доведем до исступления, — прошептал он, перехватив руку любовника. — Да, я тоже хотел предложить, Серёжа, — шепнул Кондратий, — как ты хочешь? — Я буду на спине, а ты перевернись головой к ногам моим и… — Я понял, можешь не продолжать, — Кондратий с подозрением покосился на Сергея, — откуда столько познаний, князь? — Не ревнуй к мертвецам, Кондраша, — Сергей взял его тонкую руку и поцеловал в той манере, как обычно прикладываются к ручкам барышень, но Кондратию такая ласка пришлась по душе. Склонившись к лицу Сергея, Рылеев ответил нежным поцелуем в полные губы. — Прости меня, сердце мое. — Это уже не имеет значения для меня, — заверил Сергей и легонько шлепнул его по ляжке, призывая к движению. Игриво улыбнувшись, Кондратий перевернулся, и, встав коленами по обеим сторонам от головы Сергея, не долго думая погрузил его член в рот. Над головой Сергея тем временем покачивалось оставленное без внимание налитое кровью достоинство Кондратия, и Трубецкой, придержав его рукой, направил себе в рот. Взяв неглубоко, он принялся обхаживать гладкую головку языком, пробуя на вкус, вспоминая давно забытые ощущения и навыки. Например, если забраться языком в щелочку… а если натянуть членом щеку… а задеть зубами, совсем не больно, но оставляя чувство опасности…       Кондратий дернулся и простонал с членом Сергея во рту, и Сергей преисполнился гордости за то, что сумел вырвать еще один несдержанный звук из его горла. Он не считал, о нет. Но каждый стон, каждая дрожь в теле Кондратия отдавалась вспышкой удовольствия и в его теле.       Почувствовав, что больше не может сдерживаться, Кондратий хотел отстраниться, выйти из теплого рта Сергея, но тот не позволил, обхватив ладонями за ягодицы и удерживая на месте. Проворные пальцы проскользнули между половинок и надавили на вход — этого хватило, чтобы Кондратий со стоном излился в рот Сергею.       Испуганно отстранившись, Кондратий резво перевернулся, продолжив ласкать член рукой, и поднял глаза на любовника, боясь увидеть написанное на лице отвращение. Ничего подобного лицо Сергея не выражало: он разрумянился и, запрокинув голову, яростно толкался в небольшую ладонь Рылеева. Поняв, что тот также жаждет скорой разрядки, Кондратий вновь принял его в рот, и спустя минуту почувствовал вкус его семени. — Вы несдержанный мальчишка, Кондратий Фёдорович, — пожурил его Сергей, отдышавшись. — Чья бы корова мычала, Сергей Петрович, — откликнулся Рылеев, пальцем собрав остатки семени с уголка губ и ничтоже сумняшеся отправив в рот. И глаза свои бесстыжие на Сергея поднял, которому от одного только вида обхвативших палец губ захотелось вновь овладеть Кондратием. — Как, скажите мне, милый друг, как в одном человеке могут уживаться такое откровенное бесстыдство и святая невинность? — со вздохом поинтересовался Сергей, накидывая на них легкое одеяло. — Ба, да вы в лирику ударились, князь? Неужто и это теперь передается через постель? — Рылеев устроился рядом, прижался к нему под одеялом, и Сергей зарылся носом в его макушку, пряча улыбку. Вот ведь ехидна злоязыкая! Он определенно не выпустит Кондратия из упомянутой постели до самого вечера.