Покой даруй им

В доме Трубецкого, как всегда, шампанское лилось рекой, и не менее свободно лились запретные речи из уст собравшихся. — Александр, кажется, больше радеет за другие земли, чем за русскую. Дарует Конституцию Царству Польскому, затем освобождает эстляндских крестьян, потом курляндских и лифляндских… А до русских всё руки никак не дойдут у бедняги. — Царь прощупывал почву. Русская земля несравнимо велика. Говорят, он рассматривал проекты русской Конституции… — А потом на Руси воцарилась аракчеевщина, — Оболенский картинно развел руками, обозначая провал далеко идущих планов государя. — Бес лести предан*, — протянул с презрением Каховский, любовно чистивший свой пистолет, который, как тот часто говаривал, и оборвет жизнь царской семьи. — Каким образом государь освободит Россию от рабства, если он сам и есть источник рабства? — Я вас умоляю: сначала государь запрещает высылать крестьян в Сибирь. Спустя двадцать лет вновь допускает сей произвол. Ни освобождение крестьян, ни тем более Конституция реализованы не будут. Говоря словами молодого Пушкина:

"…И людям я права людей, По царской милости моей, Отдам из доброй воли». От радости в постеле Запрыгало дитя: «Неужто в самом деле? Неужто не шутя?» А мать ему: «Бай-бай! закрой свои ты глазки; Пора уснуть уж наконец, Послушавши, как царь-отец Рассказывает сказки".*

— Злободневные строчки, — заметил Трубецкой, не отрывавший глаз от Рылеева, пока тот читал стих. — В том и дело, что злободневные, хоть и писаны давно, — развел руками Рылеев, сидевший немножко вкривь, привалившись к подлокотнику дивана. Эта его поза притягивала взгляд Трубецкого, как магнитом: тот раз за разом прокручивал в голове мысль, что именно из-за него Кондратий сейчас испытывает неудобства при сидении и ходьбе, которые, впрочем, скоро уже не будут его тревожить. Судя по лицам заговорщиков, те тоже, не будучи слепыми, приметили и маслянистый взгляд Трубецкого, и неловкую позу Рылеева, однако сказать никто ничего не решался. Якубович, выпивший больше всех шампанского в этот вечер, почесал повязку на лоб, с которой не расставался, и насмешливо воззрился на Рылеева. — Позвольте спросить, не будете ли вы своих приглашать на высокие должности? — «Своих»? Прошу уточнить, кого вы подразумеваете под этим словом, — поднял свои соболиные брови Рылеев. — Бугров, кого же ещё, — бесцеремонно ответствовал Якубович. Лицо Кондратия стало вмиг белее снега, и Трубецкой весь подобрался, готовый осадить Якубовича, но Оболенский, питавший дружеское уважение к Рылееву, вмешался первым: — Позвольте, капитан: у Кондратия Фёдоровича жена и дочь, он счастлив в браке. На чем основано ваше оскорбление? — А когда это правда являлась оскорблением? — поинтересовался Якубович. — Да тут все думают ровно то же самое, только они слишком робкие, чтобы сказать прямо. — Отвечайте не за всех, а за себя, капитан, — прошипел Рылеев, впившись в него своими большими карими глазами, которые могли излучать нежность, но сейчас метали молнии, — не припомню, чтобы делал вам предложения непристойного характера или другие намеки на свой интерес. Уверяю вас, даже будь я бугром, вам бы ровным счетом ничего не грозило. — Мне, возможно, нет. Я не слишком миловиден, — признал Якубович со смешком, тронув свою повязку прикрывающую рубленую рану, — но на месте Трубецкого я бы заволновался.       Услышав свою фамилию, Сергей, стоявший до этого недвижимо, как соляной столб, отмер и скроил гримасу возмущения, которое давно уже кипело в его душе от слов Якубовича. — На что это вы намекаете, капитан Якубович? — подбоченившись, со сдержанной агрессией поинтересовался Сергей, отчего голос его зазвучал опасно ласково. Почувствовав его настроение, Кондратий умоляюще воззрился на него. — Сергей, пожалуйста, не обращайте внимания на слова Александра Ивановича. Я бы никогда не предал нашу дружбу столь непотребными намеками, не посмотрел бы на вас иным взглядом, кроме дружеского. В конце концов, я семьянин, я люблю свою жену и дочь, вам известно это, — голос Кондратия задрожал — Сергей знал, как сложно ему было прилюдно произнести эти слова, но остальные решили, что поэт слишком расчувствовался. Взгляд Оболенского был сочувствующим — он определенно не верил в россказни Якубовича. А зря — усмехнулся про себя Трубецкой, продолжая строить оскорбленную невинность. — Я не виню вас, Кондратий, — торжественно сказал Сергей, — я не слушаю пустых слухов и сплетен, которыми кормит нас Александр Иванович. И верю в искренность и безгрешность нашей дружбы. Предлагаю за нее и выпить. А вот капитану Якубовичу лучше не подливать, — товарищи рассмеялись, разрушая повисшую неловкость, и даже Якубович оскалил крепкие зубы в улыбке.

***

      Рылеев вышел из дома Трубецкого вместе со всеми, дружески хлопнув его по плечу, но Трубецкой не стал далеко убирать бутылки: чутье подсказывало ему, что поэт вернется, рука его ощутимо дрожала, когда он коснулся руки Сергея на прощание. Как он и ожидал, Рылеев, отвязавшись от компании друзей, вернулся один. Едва зайдя в комнату и завидев Сергея, он бросился целовать его, не давая сказать и слова. — Кажется, не только Якубович сегодня выпил слишком много шампанского? — засмеялся Сергей, уворачиваясь от влажных поцелуев. — Ты прав, Серёженька, я пьян и влюблён, точно мальчишка. Уж так сильно испугался я, что друзья наши раскрыли нас — до сих пор дрожу весь. А вместе с тем, больше всего на свете захотелось мне подойти, сесть на твои колени, словно продажная девка, подставить белую шею под поцелуи. Чтобы Якубович и остальные подавились своим ядом, капающим с языков. — Пусть катятся к чёрту, — бескомпромиссно буркнул Сергей, чувствуя, как распален Кондратий, — но я не против, чтобы ты сделал это наедине. — Удержишь меня, Серёженька? — шепнул Кондратий, и, не дожидаясь ответа, повис на его плечах — Сергей едва успел подхватить его руками под бедра, заставить скрестить ноги на своей пояснице. Но долго он простоять так не мог — Кондратий не был шибко тяжелым, но компенсировал это своей активностью, ерзая на его руках, пытаясь притереться поближе, оставить смазанные поцелуи на его губах, подбородке, скулах. Попятившись, Сергей рухнул на диван, и Кондратий, извернувшись, оказался на его коленях. Очарованный его откровенным бесстыдством, сочившимся в каждом прикосновении, Сергей нашарил под столом початую бутылку шампанского и поднес её к губам Кондратия. — Хочешь, Кондраша? — Ах, князь, вздумали напоить меня? — игриво шепнул Кондратий, и глаза его, большие и влажные, искрились почти неприлично, глядя прямо в душу Сергея и читая в ней все самые грязные его маленькие фантазии. — Хотите, чтобы я вешался на вас без проблеска стыда? — Только если ты этого хочешь, Кондраша. Я никогда бы не стал неволить тебя, — серьезно сказал Трубецкой. Рылеев не дал ему убрать бутылку, заставив наклонить сильнее, и, чуть придерживая за горлышко, сделал несколько больших глотков, опустошив на четверть. Сергей прикипел потемневшим взглядом к его отчаянно дергавшемуся кадыку. — К вечеру мне нужно быть дома. Я обещал дочурке сводить ее на ярмарку, — вдруг серьезно сказал Рылеев, — говорю об этом тебе, Серёжа, чтобы ты не терял счет времени. У меня, признаться, мысли уже спутались. — Я тебя не подведу, — прошептал Сергей, очарованный румянцем, окрасившим бледные щеки Кондратия, и мягко, возбуждающе поцеловал в губы, запустив язык внутрь, чувствуя пьянящий вкус шампанского. Рылеев ответил пылко, потом отстранился, поцеловал в щеку и лихо отхлебнул ещё несколько глотков. Тонкая струйка шампанского пролилась, скользнула по подбородку, омочила щегольской воротник его рубашки. — Ах, какой я неловкий, — Кондратий пьяно рассмеялся, запрокинув голову. Сергей прошелся языком по его подбородку, слизывая сладкие капли, после чего отнял бутылку и сам глотнул из горлышка. — Но-но, мой милый, тебе напиваться не стоит, — Рылеев игриво покачал тонким пальцем перед лицом Сергея и перевел взгляд на свою залитую шампанским одежду, — ну вот, испортил рубашку, — посетовал он крайне равнодушно, сорвав с себя сюртук и принявшись непослушными пальцами расстегивать рубашку. Сергей, глядя на его старания, потянулся помочь, и Кондратий, предоставив ему разбираться с хитрыми ускользающими от него пуговицами, вновь приник к горлышку бутылки, забрав ее у Сергея. Глядя на то, как чувственно его влажные губы обхватывают горлышко, как жадно двигается острый кадык, Сергей почувствовал себя полнейшим извращенцем. Кто еще может возбуждаться от того, как пьет другой человек? Кондратий икнул, оторвавшись от бутылки, и Сергей, насильно забрав ее, отставил на столик за его спиной. В конце концов, он не хотел навредить здоровью Кондраши, довести до невменяемости. Даже среди его самых извращенных фантазий не было совокупления с ничего не соображающим пьяным телом. — Достаточно, Кондраша, достаточно. Ты должен будешь прийти в себя к вечеру. — Тогда, самое время заняться тем, что не снилось капитану Якубовичу и в самых смелых снах, — Кондратий неловко скатился с колен Сергея и потянулся к пуговице на своих штанах. Сергей между тем поспешно освобождался от одежды, последовав его примеру и стараясь не задевать крепко стоящий член. — Ты уверен, что хочешь этого сейчас? — посчитал своим долгом спросить он, на что Кондратий только закатил глаза: — Замолчи, ради всего святого. Я совершенно не хочу сейчас иметь дело с твоим невыносимым дженлетме… джентльменством. Сделай это грубо, я знаю, где-то глубоко в душе тебе этого хочется, — с этими словами Кондратий сполз на ковер между ног Сергея, и, расставив их пошире, поцеловал головку члена мокрыми губами. — Мой рот в вашем распоряжении, князь, — улыбнулся он, и член Сергея дернулся от такого пошлого произнесения его титула. Протянув руку и запустив пальцы в его вьющиеся каштановые волосы, Сергей наклонил его голову ближе к члену — не слишком грубо, оставляя возможность отстраниться, но Кондратий с охотой насадился ртом, пытаясь протолкнуть член в спазмически сжимающееся горло, непривычное к такому вторжению. — Ох, чёрт, — ругнулся Сергей, короткими толчками врываясь в его рот. Кондратий остановился, предоставляя Сергею возможность управлять, и постарался максимально расслабить горло, лишь скользя языком вдоль ствола. Когда он поперхнулся, Сергей, испугавшись за него, отстранился, и Кондратий, продышавшись, поднял на него глаза. — Не бойся ты так, — выдохнул, еле шевеля языком, он, — мне надоело, что ты трясёшься надо мной, как над имрепа… императрским фарфором. Не с барышней, чай, сношаешься. Отнесись ко мне, как к мужчине, хотя бы сейчас. — Дорогой мой, я прекрасно понимаю, что не с барышней сплю. Ни у одной барышни не пробивается щетина и нет такого крепкого члена, — ухмыльнувшись, Сергей крепче схватил его за волосы и насадил головой на член, сразу начав сношать сильными толчками, не жалея его горло. Привыкнув наконец к грубому вторжению, Кондратий послушно принимал член, а потом вообще совершил поступок, поразивший Сергея до глубины души своей незатейливостью и абсолютным бесстыдством: перехватил свое горло рукой повыше кадыка, чтобы потеснее сжать член, ходивший внутри него. Надолго его конечно не хватило: пришлось отстраниться, чтобы отдышаться. Сергей также дышал с трудом: зрачки его были размером с блюдце, и единственное, чего ему хотелось — спустить в эту тесную глотку. Заметив, что Сергей близок к краю, Кондратий пережал его член у основания. — Не так быстро, милый, — Кондратий снова содрогнулся от икоты, и Сергей со стыдом вспомнил, как много тот выпил с его попустительства. — Хочешь сделать перерыв? — спросил Сергей, поглаживая прижавшуюся к его колену голову Кондратия, пытающегося справиться с пьяной икотой, бесконтрольно сотрясавшей его тело. Он не хотел доводить Кондратия до такого состояния — хотя, зачем обманывать самого себя? Обычно Сергей любил его нежно, сегодня ему хотелось горячей и быстрой животной случки — но отчего-то сердце сжималось при взгляде на пьяного, расхристанного и очень уязвимого Рылеева, безуспешно пытающегося подняться с ковра на затекшие ноги. — Иди ко мне, — шепнул он, помогая ему подняться и усаживая на свои колени. Кондратий немедленно засопел в его ключицы, — горе ты мое… — Н-не хочу я перерыв… Я хочу — ик — еще прокатиться на твоем члене, — это прозвучало по-детски обиженно, и возбуждение Сергея схлынуло само собой. Он улыбнулся в макушку Кондратия, вдыхая запах его туалетной воды и шампанского. — Обязательно прокатишься, возлюбленный мой. Только проспись сначала, тебя уже сморило. Не слушая вялых возражений, Сергей устроил его на диване, нежно ему отсосал и, проглотив все до капли, накрыл совершенно сонного Рылеева одеялом. Тот еще поворочался, поворчал что-то себе под нос и сладко уснул, засунув руку под щеку, а Сергей рукой довел себя до пика и долго еще сидел рядом, гладя его по животу и груди.

***

Ближе к пяти часам вечера Сергей, приводивший в порядок свою канцелярию, с трудом добудился Кондратия. — Как ты, Кондраша? — ласково спросил он осоловело моргавшего Рылеева. — У меня во рту пустыня. Дай водицы, ради Христа… Спасибо, — тот благодарно принял у Сергея заранее припасенный стакан прохладной воды и жадно выпил до капли. Голос его был заметно севшим, и, вспомнив, при каких обстоятельствах Кондратий охрип, Сергей ощутил странную смесь стыда и удовольствия. — Ты нормально себя чувствуешь? Ты слишком много выпил по моей вине, ты извинишь меня за это? — Сергей робко прижался губами к горячему лбу Кондратия. — Не волнуйся, золото мое, я давно не мальчик, и помню, что принял за воротник вполне осознанно. Правда, слишком быстро мной овладела дремота — в следующий раз я не усну так позорно в разгар акта любви, даю слово, — Рылеев ответил ему поцелуем в щеку, и Сергей подал ему белье и штаны. — Хватит с нас таких экспериментов, любимый мой. Тебе еще дочку на ярмарку вести, — напомнил Сергей, глядя на то, как одевается Кондратий. — А я вот всегда чувствовал тягу к экспериментам, — улыбнулся Рылеев, — не думал, что так испугаю тебя своей пьяной физиономией. Хотя, как я мог забыть: ты трясешься надо мной, как квочка над своим цыплёнком. Сергей насупился, и Рылеев, мягко рассмеявшись, легонько чмокнул его в нос. — Спасибо, Серёжа, что проследил за мной и вспомнил, о чем я просил тебя. Это для меня важно, — нежно сказал он, — послушай, а пойдем со мной. Настюша тебя знает, заодно купишь мне шейный платок, а то что-то горло, знаешь ли, побаливает, — Кондратий притворно закашлялся, и Сергей, проглотив язык, без пререканий пошел собираться, сам не зная зачем.

***

      Настя при виде отца кинулась ему на шею, и тот, подхватив ее на руки, закружил по комнате, прижимая к груди. Жена его вышла в коридор, удивленно окинув взглядом топтавшегося в дверях Сергея. — Наталья Михайловна, вечер добрый, — учтиво склонившись, приветствовал он хозяйку, — встретились ненароком с Кондратием Фёдоровичем, и я, мучимый скукой, бесцеремонно навязал ему свое общество. Приношу за то свои извинения, если это семейное мероприятие, и поспешу откланяться… — Нет, нет, что вы. Не беспокойтесь, князь. Составьте компанию моему мужу, да проследите, пожалуйста, чтобы сразу после ярмарки шел прямиком сюда, а то знаю я его, — Наталья погрозила мужу пальцем, — совсем дорогу домой забыл. — Не беспокойтесь о том, — Сергей склонил голову ещё раз. Кондратий подошел к жене и, замявшись, коротко поцеловал ее в губы на прощание. — Скоро будем, дорогая, — пообещал он и, переглянувшись с Сергеем, последовал за ним на улицу, держа Настю за руку. — Надеюсь я, что это всего лишь от скуки, — прошептала женщина, как только за мужем ее закрылась дверь.

***

Настюша бегала по ярмарке, как угорелая, что свойственно было детям ее лет, а мужчины неторопливо шли следом, переговариваясь вполголоса. — Как тебе такой? — Сергей взял с прилавка теплый бордовый шарф, накинув его на шею Рылеева. — Можешь хоть полностью замотаться в него и сидеть так у камина, когда ударят морозы. — А Наташе я что скажу? — Рылеев робко улыбался, разглядывая себя в осколок зеркала. — Скажешь, — выдохнул ему на ухо Сергей, — что любовник подарил. — Охламон ты, — Рылеев деланно сердито оттолкнул его голову и, стянув шарф, пихнул его Сергею, — Настенька, не убегай далеко от папы! — оглянувшись, крикнул он дочери. — И это я еще квочка, — хмыкнул Сергей, расплачиваясь за шарф и вновь обматывая его вокруг шеи Кондратия. Тот признательно улыбнулся ему, но в следующую секунду отвлекся на дочь, подлетевшую к нему с писком «Папочка, купи пряников!»       Сергею оставалось лишь следовать за Кондратием, которого Настя возбужденно тащила за руку к прилавку с лакомствами. Он не чувствовал себя обделенным вниманием Рылеева, не ревновал его к ребенку. У него перехватывало дух и сжималось горло — настолько Кондратий был прекрасен в роли заботливого отца, с сияющим лицом слушая щебет дочери. Предмет его мыслей обернулся на него, со смехом показав целый мешок купленных пряников, и Сергей понял, что готов разрыдаться от невероятно светлого чувства, поднимающегося в его груди. Воистину, Рылеев был человеком необычайным: разнузданным и страстным, одним своим взглядом способным низвергнуть человека, обречь на вечные муки в геенне огненной — и вместе с тем кротким, светлым и любящим, подкупающим душевной теплотой. Если бы у Сергея спросили, кто из его знакомых, вероятно, был когда-то ангелом, он не колеблясь указал бы на Рылеева. Сергея не покидала мысль, что падение свое Кондратий совершил ради него.