Покой даруй им

      В декабре всю Россию потрясла страшная весть: император Александр Павлович скончался. Поднялся переполох и в стане заговорщиков. «Рано, — подумал Трубецкой, — рано, не по плану. Эх, не мог прожить еще месяца три, окаянный.»       Собрания стали проходить чуть ли не каждый день. Медлить было нельзя. По донесению, полученному Рылеевым с самой верхушки, Николай Павлович планировал занять трон вместо отрекшегося Константина. Там, где Трубецкой видел тонкую грань между ощутимой возможностью краха и призрачным шансом победить, многие товарищи, включая Рылеева, уже воочию видели саму Викторию во плоти, затягивающую петлю на шее русской монархии. Трубецкой тоже теперь слышал скрип натянутой веревки, но от совсем иной виселицы. И вещие сны его с плясками висельников начали обретать мрачное значение. — Умрем, ах, как славно мы умрем!* — восклицал молодой человек, которого Трубецкой не смог разглядеть среди толпы сподвижников — это было одно из самых крупных собраний за последнее время. Сам Трубецкой сидел в кресле, помешивая в бокале горькое вино и мрачно думая о том, сколько человек из ныне присутствующих хорохорящихся молодчиков выйдут из дома в день восстания. Вот они, красавцы, все как на подбор: лица пышут удалью, а загляни чуть дальше, сорви эту маску — внутри плещется животный ужас за свою шкуру. Вот он, цвет восстания. И таких было много, пугающе много.       Рылеев крутился в эпицентре этого волнующегося людского моря, шарф, подаренный Трубецким, который тот не снимал и в помещении, перекрутился и, кажется, слегка придушивал его, но Рылеев не обращал на это внимание, разглагольствуя с полубезумными огоньками во взгляде. Трубецкой поймал за руку Рылеева, когда тот в очередной раз проходил мимо него, и тот замер, потерянно посмотрев на Сергея. — Остановись, — тихо сказал ему Трубецкой и перевязал ему шарф свободнее, не заботясь больше о чужих взглядах и пересмешках. — Ох, Сережа. Тебя выбрали диктатором восстания, — прощебетал Рылеев, — ты согласишься? — Соглашусь, — губы произнесли ответ механически, хотя в голове крутилось лишь одно: слава богу, хотя бы здесь Рылеев не подставился. Возможно, они довольствуются только кровью главаря. — Мне душно, Кондратий Фёдорович. Я хочу, чтобы вы остались. — Некогда мне, Серёжа. Я должен… — начал было Кондратий воодушевленно, но Трубецкой решительно перебил: — Уж найдите время. Взгляд его будто пригвоздил Рылеева к полу и несколько отрезвил: прикрыв рот, тот коротко кивнул и вновь кинулся в пучину творившегося безумия.       Трубецкой прикрыл глаза, слушая, как Рылеев вдохновляет своими речами когорту цареубийц, и отхлебнул еще один глоток. Слишком поздно. Вино было горьким, но отчаяние ощущалось горше.

***

      Выпив напоследок за успех кампании, все разошлись. Рылеев подошел к креслу, где все так же недвижимо восседал Трубецкой, и встал напротив, будто крестьянин, терпеливо ожидающий аудиенции короля. — Опять уединяетесь, как двое влюбленных? — спросил Каховский, не сдержав насмешки. — А вам завидно, Пётр Григорьевич? — просто спросил Сергей, которому теперь казалось ребячеством изгаляться и лгать. — Серёжа, чего же ты? — смущенно забормотал Рылеев. Каховский же, не найдясь с ответом, бесшумно испарился. — Теперь-то какой резон скрывать… Скоро это все уже станет неважным, — махнул рукой Сергей. — Что за пораженческие мысли? — Рылеев присел на подлокотник его кресла, потеснив Сергея. — Ты видел, как все горят нашей идеей? Ты видел эти лица? Они жизнь свою готовы положить… — Я задаюсь вопросом: действительно ли ты в одночасье ослеп? Надень свои очки и приглядись, Кондратий, — Сергей пристально посмотрел на него, — сегодня они кричат «Ах, как славно мы умрем!», а завтра… Знаешь, что будет завтра? Никто из них не умрет. Ни в перестрелке, ни от руки палача. Все они купят себе жизнь доносами или вообще отсидятся в безопасном месте. Ты погибнешь. И я погибну. Вот, кто положит жизнь. Рылеев потемнел лицом. — Значит, погибну за Россию! Мне не жалко моей жизни, не жалко таланта, ничего! Пусть хоть по капле выпустят из меня всю кровь и бросят медведям на растерзание — я приму муки с честью, — Рылеев взволнованно прошелся из одного угла в другой несколько раз. Трубецкой не отрывал от него глаз. — Послушайте себя, Рылеев! Вы будто на ходу стих сочиняете, только вот то, что там произойдет, далеко от лирики! Погибнут люди. Много людей, — Трубецкой перешел на шепот, — ваша душа выдержит этот грех? Рылеев с мукой закрыл глаза. — Довольно, Серёжа… — Ты запрещаешь себе думать об этом, так ведь? О том, что все мы убийцами станем, — страшным шепотом продолжал Трубецкой, не слыша мольбы. — Думаешь, не знаю я, что революции без крови не бывает? — Рылеев посмотрел на него своими оленьими очами, в которых плескалась тоска. — Душе моей рая не видеть. Я всего себя предаю делу нашему, с бессмертной душой вкупе. — Глупый ты, глупая твоя голова, — у Сергея перехватило горло и, стянув Рылеева к себе в кресло, которое, благо, было достаточно широким, прижался лбом к его горячему лбу, — ничего, мы с тобой на плахе расстанемся, а в аду встретимся, Кондраша. Рылеева покоробило от этих страшных слов. — Полно тебе, Серёжа, может быть, и получится дело-то, — залепетал он, но Сергей погладил его щеки нежно-нежно, и тот умолк. — Загляни внутрь себя, Кондраша. Если отбросить весь запал, энтузиазм, фантазии о светлом будущем и хоть раз взглянуть трезво… победим ли мы с солдатами, опутанными ложью, с товарищами, которые готовы и мать родную продать, чтобы не сплясать на виселице? Рылеев молчал. — Последний раз прошу тебя, Кондратий. Не ради меня, так ради семьи побереги себя. За тебя есть кому пасть жертвой царского произвола, не переживай. О Настеньке подумай! Неужто оставишь ее сиротой? — Помолчи, Серёжа, — тихо сказал Рылеев, — поздно идти на попятную! Я всю жизнь на это дело положил, думаешь, упаду я на колени перед государем вымаливать пощаду? «Я бы упал. Не за себя, за Кондратия», — подумал Трубецкой, но вслух не сказал. — И как мне жить после этого? Без тебя? Как, Серёжа? Где-нибудь в ссылке каторжником помирать от тифа и чахотки, белого света не видя, или вернуться к семье и толстеть, лысеть да ласкать себя под одеялом, вспоминая своего погибшего многие лета назад ясного сокола? Муж ты мне, Серёжа. Не по закону, так по сердцу. — Что бы ни было впереди, Кондраша, знай, любить я тебя буду даже толстым и лысым, даже из адского котла с чертями буду любить. — Не смей говорить так, будто прощаешься, жестокосердный! — прикрикнул на него Рылеев, проведя рукой по глазам. — Ты не будешь решать за меня, где и как мне умирать! Я только горе принес своей семье, горе и бесчестье. Жена утешится с другим, кто более достоин ее руки. Дочка… дочка вырастет в Петербурге, а не в избе около сибирских рудников, и может быть поймет и простит своего папу. А если и не простит, то по крайней мере жизнь я им с мамой не испорчу окончательно. Лучше быть вдовой и дочерью мертвого преступника, чем нищего больного каторжника, не находишь? Пришел черед Сергея смаргивать слезы. — Каков дурак, а, — прошептал он себе под нос. Рылеев услышал, слабо улыбнулся. — Ну вот, опять я дурак. От дурака и слышу. Сергей, заглянув ему в глаза, нежно коснулся губами этой дрожащей улыбки, и Кондратий ответил на поцелуй, не размыкая сухих губ. — Ясный мой сокол. Мой прекрасный князь, — прошептал Рылеев, по-кошачьи потеревшись щекой о колючую щеку Сергея, — ты только береги себя. Обещай поберечь. Нечего мне делать на этом свете без тебя. Если на плаху, то вместе. Обнимемся и пойдем, так ты, кажется, говорил? Будь мне мужем до самого конца. — И умереть с тобой в один день, как в старых сказках? Заманчиво, чертовски заманчиво. Рылеев по привычке оседлал его бедра, и Сергей удержал его за талию сильными руками. — А представь себе, останешься ты жив. Не перебивай, Кондраша. Останешься жив, нарожаете еще деток. Кареглазых, красивых, как ты сам. Сынка назовешь Серёжей, — Трубецкой попробовал уломать Рылеева в последний раз, но тот, откинув назад голову, рассмеялся горько: — И это я-то фантазёр! Насмешил, право слово, Серёженька. Никого я уже не нарожаю. Что ты думаешь, после того, как раздвину ляжки перед тобой, я прихожу домой и с новыми силами исполняю супружеский долг? Жена жалуется на меня, Серёжа, я не способен ее ублажить! И что мне ей сказать? Чтобы сперва-наперво отрастила себе член с аршин длиной? Сергей захихикал, как какая-то гимназистка, но вдруг стал серьезен. — Непорядок, Кондратий Фёдорович. А что, если вы меня попробуете ублажить? Я опробую и доложу жене вашей, в ком из вас двоих имеется проблема. Кондратий замер, удивленно воззрившись на Сергея. — Ты… позволишь мне? — Отчего же нет? Я устал трудиться над тобой до седьмого пота. Моя очередь лежать и получать удовольствие. — Спасибо, сердечко мое, — шепнул Кондратий, с благодарностью поцеловав его в лоб, — нам лучше перейти на кровать. Это твой первый раз?.. — Ох, так давно, что и не упомнить… Считай, что первый. И будь поласковее, — Сергей игриво ударил его по руке, которой тот забрался в ворот его рубашки, теребя сосок, — эй, сударь, вы что себе позволяете! — Ох, премного виноват, — Рылеев толкнул его на кровать и растянулся вдоль его тела, покрывая легкими поцелуями щеки, подбородок, глаза Сергея. — Муж мой, красивый, смелый, сердце мое, радость моя, золото, крестик мой, — шептал Кондратий, выцеловывая грудь Сергея, поочередно захватывая губами розовые соски. Сергей лежал тихо, принимая эту ласку с привкусом отчаяния, чувствуя на коже влагу, которая не имела отношения к поцелуям: это Рылеев беззвучно плакал, орошая слезами тело, которому поклонялся. Почувствовав под губами грохочущее сердце Сергея, Кондратий замер — а затем дважды крепко поцеловал его грудь в том месте.       Сергей вздрогнул, почувствовав настойчивое проникновение хорошо смазанных пальцев, но Кондратий одновременно с тем принял в рот его член, старательно отвлекая от неприятной растянутости, и Сергей разметался под ним, трогательно сжимая пальцами перину. Даже в свой первый раз много лет назад, даже когда проникновение было мучительно болезненным и не приносило удовольствия, Сергей молчал, как во французском плену, не позволяя ни единому вздоху сорваться с губ. Он считал ниже своего достоинства стонать, отдаваясь мужчине, будто блудливая девка — но стоило Кондратию протаранить его практически девственную задницу, как все принципы, которые у него еще оставались, вылетели из его головы — Сергей не мог да и не хотел сдерживаться, думать о том, что достойно князя Трубецкого, а что нет. Он извивался, подмахивал, пытаясь почувствовать Кондратия глубже, а низкие стоны его, казалось, могли низвергнуть на землю пролетавших мимо ангелов. — Любимый, — прошептал Кондратий, с восторгом смотря на такого раскрытого для него и беззащитного Сергея, когда все закончилось. Взгляд у него был осоловелым, будто у пьяного, приоткрытый рот с хрипами втягивал воздух, грудная клетка ходила ходуном — Кондратий определенно не видел ничего прекраснее доселе. — Ты не представляешь, как хорошо мне сейчас, — прошептал сонно Сергей. — Я-то? Представляю, — посмеялся Рылеев, — главное, чтобы ты завтра не ходил, переваливаясь, точно утка. — Сообщи жене, что я остался доволен, — напомнил Сергей, и Кондратий уютно устроился в его объятиях. — Всенепременно, — буркнул тот и лизнул солоноватую шею Сергея. Сергей прикрыл глаза, и снова перед ним встало видение виселицы, поскрипывающей на промозглом ветру. Теперь он видел ее всякий раз, когда закрывал глаза.