Тот, кто говорит от имени Матери Ночи

Люсьен в бою двигался быстро, даже изящно — для того, кто привык убивать кинжалом и ядом. В голове его всплывали уроки с Вальтиери, когда тот поправлял ему стойку, выравнивал осанку, учил вести мысленный счет ударам и просчитывать комбинации заранее. Вивиан Кассиан, протеже Филиды, дрался как на учениях, пытаясь смести гибкого и верткого противника грубой силой. Это только в пошлых романчиках дуэль на мечах идеализируют, и в каждой главе герой по полчаса фехтует тяжеленным клеймором, как легкой рапирой, на деле же выходило совсем иначе. Противники, в очередной раз скрестив клинки, разошлись, обходя друг друга, готовые к следующему броску. — Почему бы вам всем просто не умереть? — осведомился Кассиан, чей голос звучал приглушенно за забралом сияющего шлема. Ситис, он даже выглядел как безупречный рыцарь, борец со злом и всеми проявлениями тьмы. От его напыщенной святости Люсьену хотелось умыться. Лашанс усмехнулся под маской, скрывающей половину лица, и перекинул меч в другую руку. — Все мы однажды окажемся в Пустоте, просто кто-то у подножия трона Его, а кто-то будет вечность страдать в Бездне, — философски ответил он, делая очередной выпад. Кассиан отбился, снова переходя в атаку, стремительно сокращая дистанцию и пытаясь припереть своего противника к стене. В этот предрассветный час даже стража не делала обход вокруг Бравила, и никто не знал, что происходит за пределами городской стены. Почва пружинила под ногами, со стороны Нибенейского залива сырой ветер доносил далекие крики чаек, которые заглушал лязг стали. Уйдя от прямого удара и едва успев парировать второй выпад в связке, Люсьен поднырнул под занесенную руку своего противника, но короткий удар кинжалом, зажатым во второй руке, лишь скользнул по серебристому доспеху Кассиана, оставляя царапину на его сияющей поверхности. — Ты зря оттягиваешь момент своего поражения, ассасин, — тяжело выдохнул Вивиан, разворачиваясь следом достаточно быстро, чтобы успеть полоснуть самым острием клинка по предплечью Лашанса. — Скоро наступит рассвет, и здесь соберется вся стража Бравила. — И найдет твой труп. Я выдавлю твои глаза и разрежу рот до самых ушей, а после запихну в него твои же внутренности, — почти любезно ответил Люсьен, начиная потихоньку выходить из себя. Гнев — не самый лучший напарник в сложном бою с опытным противником, а потому приходилось держать себя в руках. Восемь, девять, десять… Удар, разворот, чтобы отбить чужой клинок на излете, и снова удар в попытке пробить защиту Кассиана. Поединок затягивался, и противники, которые выкладывались на полную, начинали уставать. Это замечалось в сбитом дыхании Лашанса, в тяжелых движениях Кассиана: двигаться быстро ему не позволяла броня, в которую он облачился, как какой-нибудь воинствующий паломник. Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать… Выпад и защита, принять на лезвие мощный рубящий удар, едва не вывихнув запястье, и отклонить его, при этом врываясь в личное пространство Вивиана, словно соскучившийся по объятиям любовник. Сложно поразить двуручным мечом того, кто прильнул к твоей груди, почти касаясь маской на лице — забрала на шлеме. Меч, выпущенный Люсьеном из руки, тонко зазвенел на камнях, а удобнее перехваченный кинжал проскользнул сквозь сочленения брони, под ребра Кассиана. Еще шаг — и Лашанс прижимает к стене замершего противника, которого сковал яд паралича, нанесенный на сталь клинка. Прижимает крепко, надежно, вглядываясь в чужие светлые глаза с нетерпеливым ожиданием момента, когда эти самые глаза покинет жизнь, высветлив их дыханием Пустоты. Но Вивиан Кассиан встречает взгляд своего убийцы с негодованием, в глазах его читается отрицание, отчаянная бессильная ярость, которая лишь придает Люсьену сил. — Добро пожаловать в Бездну, — шепнул Лашанс, резко выдергивая кинжал и отходя на шаг, позволяя мертвому телу тяжело сползти по стене. Переведя дыхание и наскоро залечив многочисленные неглубокие порезы, которые доставляли значительное неудобство, он распорол ремни кирасы Кассиана, чувствуя, как кинжал пересчитывает острием его ребра. Откинув верхнюю часть кирасы, вскрыв броню воспитанника Филиды как устрицу, Люсьен двумя размашистыми движениями вспорол его живот, намереваясь осуществить свою недавнюю угрозу. Почти нежно выколов светлые глаза, невидяще уставившиеся в предрассветное небо, он надрезал уголки рта Кассиана, рисуя ему широкую улыбку, но уголками вниз, будто бы законник был расстроен своим поражением. Из распоротого живота к разрезанному рту Люсьен протянул серо-багровые черви внутренностей Вивиана, и с чувством выполненного долга закрыл кирасу. Он подумал с мгновение, после чего широко улыбнулся и приложил окровавленную ладонь к сверкающему в первых солнечных лучах полированному нагруднику поверженного врага, оставляя отчетливый отпечаток длани. Теперь идеально. — Милосердная Матушка, да будет слава твоя нетленна в веках, и да пребудет со мною твое благословение, — прошептал Люсьен, сплетая заклинание хамелеона. Где-то, будто отозвавшись на его молитву, заржал Тенегрив, и размытая в воздухе фигура Лашанса захромала в сторону этого ориентира. Сегодня была славная ночь, которая закончилась не менее славной победой. Правда, так и не удалось выяснить, кто и как передавал информацию Кассиану, зато еще одной имперской шавкой стало меньше. Самый сложный противник за всю его жизнь, самый сложный бой, увенчавшийся успехом. Не зря Винсент часами гонял его в тренировочной, день за днем, год за годом. Нужно отчитаться Анголиму и вернуться в Чейдинхол. Это стоит отметить.