А что-то сломалось

К вечеру Стю стало лучше, и он спустился вниз. Мердок за целый день лишь раз зашел к нему, и остальное время игнорировал существование Туди. Из его комнаты доносились какие-то заунывные мотивы, свойственные скорее эмо-группам двухтысячных, чем басисту гориллаз. В гостиной Стю встретил Нудл. Девушка помахала ему и вернулась к чтению, из чего Туди сделал вывод, что не умер, не стал призраком, все еще существует и видим для остальных людей. Теперешнее поведение Мердока не было странным, отнюдь, оно было самым что ни на есть привычным для него, но за последние дни Стю успел привыкнуть к в меру открытому и заботливому Мердоку. Туди тяжело вздохнул и приземлился на диван. Пружинки старого дивана заунывно застонали, присоединяясь к завываниям Мердока. Стю поморщился и уселся поудобнее. — Стю, съезди к маме, — посоветовала Нудл и протянула ему салфетку с адресом. — и тебе полезно, и ей приятно. Туди поднес салфетку к глазам и смотрел на нее несколько минут. — Но моя мама живет не там, — наконец недоуменно сказал он. Нудл закинула ногу на ногу и отложила книгу. — Помнишь, твоя мама хотела приехать… — начала она. Туди схватился за голову и вытаращенными глазами с чуть подергивающимся левым веком безмолвно уставился на Нудл. Девушка неловко поджала губы. — Она не смогла приехать, позвонила мне и попросила передать тебе новый адрес, — тут же соврала она. Туди, успокоившись, запихнул салфетку в карман. — Хорошо. Спасибо, что записала, Нудл. Девушка улыбнулась. Она была рада, что Туди не узнал почерк матери. — Я пойду собираться тогда, — сказал Стью. Он встал, и диван снова протяжно застонал. Туди подавил смешок. Губы Нудл тут же невольно сжались в улыбке. — Что смешного? — сама улыбаясь, спросила она. — Диван поет под музыку Мердока, — объяснил Туди, похихикивая. Нудл рассмеялась. — Этот старый диван — я, — давясь смехом, продолжил Стью. Нудл тут же перестала смеяться. — Пойдем, я помогу тебе собраться, — уже абсолютно серьезным тоном сообщила она. *** Стью стоял на вокзале с билетом в руках и рюкзаком за спиной. Легкий рюкзак почти не чувствовался за спиной — Нудл выложила оттуда игровую приставку, орфоэпический словарь и гантели, оставив только лекарства и пару футболок. Уже на вокзале она отняла у него два томика комиксов и сунула вместо них зарядку для телефона, вручила ему билет и проводила до нужной платформы. Оставалось дождаться поезда, сесть внутрь и доехать до города, где сейчас жила мама, потом взять такси, сказать ему адрес и… Стью испуганно зашарил по карманам в поисках бумажки. Уже по-настоящему паникуя, он снял рюкзак и принялся копаться в нем. Бумажка предательски пряталась и совсем не желала находиться. «Двери открываются, » — приехал поезд. Туди еще быстрее принялся искать. «Осторожно, двери закрываются.» бумажка выпала из кармана куртки, Туди подхватил ее и запрыгнул в поезд. Двери закрылись. Туди облегченно вздохнул — он успел на поезд и нашел бумажку с адресом. Поезд тронулся, и Туди схватился за поручень. В окне промелькнул забытый на станции рюкзак. Туди испуганно ударил себя рукой по спине — все верно, рюкзака нет. Расстроенный и немного раздраженный он плюхнулся на свободное сиденье. В кармане куртки лежали телефон и мятная жвачка, в руках была салфетка с адресом. Туди закрыл глаза и попробовал собраться с мыслями. Не получилось. Поезд мерно покачивался и набирал скорость. Сиденье покачивалось из стороны в сторону, и Туди представлял, будто он плывет на корабле, и шторм только начинается, и пока еще море спокойно, и лишь тучи предвещают скорую грозу. Туди идет по палубе, а в руках у него канат — Мердок попросил его привязать якорь к мачте, чтобы во время шторма не зацепиться им за кита, который точно плавает где-то поблизости. Конечно, Мердок капитан корабля — он всегда им был, а Туди всегда был матросом. И сейчас Туди знает, что Мердок капитан, и что не может быть иначе, ведь так устроен Мердок и сама жизнь. Туди подходит к краю палубы и видит кита. Это тот самый кит, который так часто плавал около пластикового острова, которого раньше так боялся Туди, но сейчас уже совсем не боится — кит теперь не хочет его съесть, и Туди это знает. Кит высовывает на поверхность свою огромную голову и пускает фонтан — брызги падают на корабль, оставляя соленые лужи. Одежда Туди вся вымокла, но он смеется, и кит тоже смеется — он поет, кричит, и Туди слышит его. Теперь он знает, что этого кита слышит только он, оттого кит и не хочет уплывать. Туди видит в огромных черных глазах кита себя, он тянет руку, чтобы погладить его огромный синий нос, и просыпается. Кто-то тряс его за плечо. — Молодой человек, вы не уступите мне место? Туди взглянул на пожилую леди, трясущую его за плечо, и поспешно встал. Голова немного кружилась, но он тут же схватился за поручень и устоял. Свободной рукой он потер виски, прогоняя внезапно возникшую боль. По привычке он полез в карман, но вспомнил, что там пусто, и опустил руку. Другая не менее пожилая леди потянула его за рукав. — Мальчик, тебе лучше присесть. Туди испуганно замотал головой и отошел вглубь вагона. Он пробрался к дверям и облокотился на поручень. За окном мелькали поля — поезд уже выехал за город. Туди закрыл глаза. Кит прощально взвыл и скрылся в непроглядной толще воды. Туди вздохнул и открыл глаза. «Неужели я сам не могу решить, когда мне стоит присесть, а когда не стоит?» — с раздражением подумал он. Туди сжал губы. Пожилая леди в бежевом пальто, розовом шарфике и маленькой блестящей сумочкой невольно напомнила ему Мердока. Туди прикусил губу и заставил себя не думать о Мердоке.

***

— Где Туди? — на пороге гостиной, тяжело дыша, как от быстрого бега, и озираясь по сторонам, стоял Мердок. Его глаза бегали по комнате, будто бы выискивая что-то, не оставляли даже самой крохотной щелки. Где же мог быть Туди — под кофейным столиком? За никогда не закрывающейся дверцей шкафа? За цветочным горшком с гербариевидным веником внутри? — За хлебом пошел, — с вызовом ответила Нудл и с хлюпаньем отпила из чашки кофе. Горячий. Нудл с громким шелестом перелистнула страницу журнала, закинула резко закинула ногу на ногу, так, что пружины старого и давно молящего о ремонте или помойке дивана неестественно громко заскрипели. Реклама средства, усиливающего либидо мужчин за семьдесят, видимо, так увлекла девушку, что она нарочно раскрыла глаза пошире, и тут же вспомнила про свою детскую привычку напевать что-то во время чтения — и тут же возобновила ее, достаточно громко, чтобы услышали все, находящиеся не только в гостиной, но и на первом этаже вообще. — За хлебом! Его три часа нет! Мердок предпочел притвориться, что не заметил мягкого намека Нудл на то, что она немного занята. Все же, сейчас его явно беспокоило нечто, занимающее всю оперативную память его мозга и мешающее отвлекаться на такие мелочи, как чувства других. — Господи, Мёрд. Ему 40, — Нудл постаралась сказать это наиболее уверительным тоном, но про себя отметила, что вышло неубедительно. — И что, что 40. Он все еще подросток. Как он может уйти один! А если он заблудился? А если у него резко разболелась голова? А если его обидели какие-нибудь школьники? — «а если» могли продолжаться бесконечно. Нудл лениво потянулась и села. Мердок, как обычно, крича, брызгал слюной, так что кофе допивать уже не хотелось. Девушка грустно вздохнула — на это раз кофе был действительно хорош — и со звоном поставила чашку на стол. — Мееердок. Нудл растянула имя как делала это в далеком детстве, когда еще плохо говорила по-английски. Прием сработал и Мердок наконец заметил, что находится не в полицейском участке, а в гостиной напротив своей дочери. Он шумно выдохнул. Нудл оценивающе посмотрела на него. Привычный цинизм, скепсис и харизма снова отражались в глазах лидера. — Я уж подумала, что ты паникуешь, — Нудл снова растянула последнее слово, сделав на нем акцент. Мердок закатил глаза. — Пффф… я? Паникую? Я просто воплощение рациональности и спокойствия. — Ты немного беспокоишься, — подсказала Нудл. — Да. Я немного, — Мердок даже повторил, — немного беспокоюсь, почему наш фронтмен ушел за хлебом три часа назад, не соизволив предупредить нашего лидера. Перейти к пассивной агрессии не составляло труда. Успокоиться, улыбаться на камеру, быть идеалом того самого несуществующего супермена, не испытывающего не одной негативной эмоции — всем этим Мердок овладел в совершенстве. Не нагрубить репортерам. Не обидеть барабанщика. Не задеть дочь. Не … впрочем, с фронтменом все было куда сложнее. Почему-то телевизионная версия Мердока рядом с ним куда-то испарялась, а оставалась другая, менее приятная даже самому Мердоку сторона — обиженная на весь мир и жаждущая признания тень. Сейчас Мердок ясно осознавал, что одни эмоции не помогут выведать, куда же запропастился Туди. А потому эмоции были отброшены в дальний угол и спрятаны под горой нестиранных носков. — Я думаю, что не обязательно каждый раз сообщать лидеру, когда отлучаешься куда-то по мелочам, — вдруг Нудл наконец заметила открытую страницу, на которую до этого демонстративно смотрела, поморщилась и убрала журнал. — Конечно, не всем обязательно каждый раз сообщать. Вот ты, например, взрослая девушка и можешь умчаться в закат или в восход на своем байке как только тебе взбредет в голову. И я не буду против. Нудл заинтересованно смотрела на Мердока. Улыбку сдержать было трудно, и гитаристка хмурила брови и щурилась. Она никогда и не спрашивала разрешения, и, собственно, никогда и не интересовалась мнением бэндмейтов по поводу своих внезапных путешествий. — Во-первых, ты умеешь водить, а не тыкаешь на все большие кнопки на панели управления. Во-вторых, ты можешь застегнуть шлем, а не путаешься в завязках и зовешь меня на помощь, — спокойно продолжал Мердок. — В-третьих, у нас все еще есть киборг, на случай внезапного концерта в твое отсутствие, — Мердок хотел продолжить и дальше, но Нудл перебила его. — На счет киборга, я немного перестроила ее для … для своих нужд. Так что если будешь брать ее, не забудь сменить руки. А то она ни на гитаре, ни на чем нормально не сыграет. — А что ты пере… впрочем, неважно, — Мердока осенило на полуслове, и он предпочел не спрашивать. — вернемся к нашим барабанам, тьфу, баранам. Туди точно ушел за хлебом? — Да. Короткий, точный ответ, не требующий новых вопросов и сомнений. — Я пошел искать его, — Мёрдок уже пошел к двери. — Стой! Я имею в виду, не нужно ли дать ему немного самостоятельности? — Нудл тянула время и при том старалась мягко убедить Мердока в его неправоте. — Какая, к черту, самостоятельность, если он шнурки завязать не может и адрес свой точно не помнит? — Мёрдок начинал вскипать. Нудл по себе знала, что у всего есть границы. Сначала ты держишься и все ок, но потом происходит нечто, и ты бросаешь группу и улетаешь в Японии сражаться с монстрами. Или что-то похожее. — Как я, черт возьми, могу стоять, когда мой Туди пропадает черт знает где? — Мердок осознал, что сказал Туди вместо фронтмен, клавишник или солист — да что угодно, чем он обычно называл его вслух, уже только озвучив свою мысль. Мердок смотрел прямо в глаза Нудл, ища в них ответа. Что знает гитаристка о булочной? Мердок чувствовал — он знал — что Туди ушел не просто так. Что никакая это не булочная. Что не застрял он, как обычно, у кормушки птиц или на качелях в парке. Мердок знал, что Туди ушел специально. Потому что захотел. И быть может, никогда не вернется к нему. От одной этой мысли огромный ком потступал к горлу и слезы сами бежали к глазам. Он, лидер группы, самый ответственный и независимый ее член, он, великий и харизматичный Мердок, знал, что без Туди закончится не только их музыкальная карьера, но и его счастливая жизнь. Он чувствовал, что без этого голубого островка непосредственной искренности, заставляющей биться его окаменелое сердце, заставляющее чувствовать и об этих чувствах петь, он не захочет продолжать ни дня. Но он понимал, что если Туди ушел, то это действительно было для него важно. Мердок, как никто другой понимал, что их отношения далеки от нормальных. Понимал, что Туди рядом с Мердоком больно. Так же больно, как Мердоку без него. Мердок мог пойти за ним. Мог спуститься хоть в самый ад, но достать этого взрослого ребенка и вернуть себе, чтобы никогда больше не терять. Он мог заставить его самого захотеть вернуться, мог притащить его силой. Только вот, хотел ли он этого теперь? Не лучше ли дать ему наконец то, о чем он так мечтал на пластиковом пляже, то, о чем сам Мердок мечтал в тюрьме? Дать ему свободу, дать уйти, не мешать жить нормальной жизнью. Нудл внимательно наблюдала за сменой выражений лица Мердока. в нем боролись самые противоречивые чувства. Почему-то Нудл всегда была уверена, что Мердок — отличный человек, хоть и предпочитает показывать обратное. — Хорошо. Что-то внутри Мердока победило, и его лицо снова обрело привычную ухмылку. — Ты права. Ему нужно личное время. Я не пойду за ним, — Мердок пошел к лестнице. Нудл расплылась в широкой улыбке. Ей удалось помочь друзьям. Мердок вышел к лестнице, оказавшись вне поля зрения Нудл, обошел проход на второй этаж, достал из кармана связку ключей, отпер дверь, и прокрался через черный ход. Выйдя на улицу, Мердок бегом пустился к вокзалу. Мёрдок совсем отвык бегать. Да, он все еще мог скрыться от какого-нибудь пьяного парня, к чьей девушке он приставал в баре, но одно дела сбежать от кого-то желающего покрасоваться перед товарищами, а не догнать тебя, совсем не то же самое, что пробежать пару кварталов. Басист значительно потерял в скорости, да и выносливости. Он бежал по пустынной дороге, на которой, как назло, не останавливался ни один кэб и не проезжал ни один автобус. «Соберись, тряпка, » -приказал себе Мердок и продолжил бежать. Что самое страшное могло произойти? Туди мог умереть: попасть под поезд, быть сбитым машиной, изнасилованным и убитым каким-нибудь маньяком, да просто потерявшим сознание и ударившимся головой об асфальт — с его-то роста, — не важно как. Главное — перестать быть живым. Мердок почувствовал, как и без того частое дыхание вконец сбилось. «успокойся. Ты всегда можешь умереть и сам, » — Сказал себе Мердок и значительно повеселел. Действительно. Отбрось эмоции, боль и страх — останется ничего. Пустота. Со смертью Туди исчезнет всё хорошее. А ничего ведь лучше, чем плохо? Отсутствие боли лучше, чем боль. Мердок не обязан терпеть все, что будет после. он всегда может выстрелить себе в висок. Быстро и безболезненно. Он может даже не возвращаться домой, а сразу на вокзале броситься под поезд. Если Туди умрет. «Не дай ему умереть, » — Мердок не говорил. Он приказывал себе. Мердок бежал и бежал. Еще немного, осталось пересечь полквартала, и он выйдет на большую дорогу. Там спустится в метро — по вечерним лондонским пробкам ехать на земле бесполезно –и через четверть часа будет на вокзале. Стоп. Мердок резко остановился. Почему на вокзале? Почему он бежит на вокзал? Кто сказал, что Туди там будет? Мердок мог бы задаваться еще долго этим вопросом, но в экстренных ситуациях он привык полагаться на интуицию, основанную, по его предположению, на еще не до конца осознанных, но невероятно важных вещах. Мимо проехал мотоцикл. — Стой! –крикнул Мердок и махнул рукой. Мотоциклистка развернулась, подъехала к Мердоку и приподняла забрало шлема. — Мердок Никкалс? — удивилась девушка. — Довезешь до метро? — проигнорировал вопрос Мердок. — Залезай, — согласилась она и снова надела шлем. Мердок запрыгнул на заднее сиденье. — А Нудл дома сегодня? — осведомилась девушка перед стартом. Мердок рассеянно кивнул, и они поехали. Розовые волосы водительницы закрывали весь обзор, но Мердок чувствовал, что они не едут, а летят. — Приехали, — сказала девушка через пару минут. Мердок спрыгнул и убежал. Девушка пожала плечами и также быстро поехала в обратную сторону. Мёрдок спустился в метро, втиснулся в уже закрывающиеся двери поезда, проехал до вокзала и первым выпрыгнул из вагона, растолкав всех вокруг. Пулей Мердок выбежал к кассам и подбежал к первому окну. — Добрый день, извините, а длиннющий голубой дурень не покупал у вас билетов? Нет? Эту фразу Мердок повторил во всех двенадцати окошках, но так и не нашел нужной информации. Он сел на скамью и обхватил голову руками. «А с чего, я, собственно, решил, что интуиция не подведет? Что Туди окажется здесь? Что я вообще смогу найти его?» Мердок не заметил, как горячие соленые капли одна за другой падали на его джинсы. «почему я решил, что имею право искать его?» Дыхание Мердока сбилось. Он плакал, вкладывая в этот плач все остатки своей души, излагая в нем все переживания и мысли. Просидев на вокзале до полуночи, Мердок один вернулся домой.