Grand Pas

Песня к главе: Аквариум — 25 к 10

Это место создано для злой музыки. Оно спрятано в городе, как рык, набухающий в глотке. Здесь воздух спрессован агрессией и бьется багровыми ранами, здесь плотно и душно, здесь хочется литрами пить. Здесь надписи на стенах визжат так громко, что вибрируют. С ламп капает грязный, точно машинное масло, свет. Тела здесь трутся друг о друга в тесноте и создают заряд, а после сталкиваются, высекая искры. Здесь, на изнанке парадных фасадов, на периферии в городской сердцевине, на дне вдалеке от реки нет места наивным иллюзиям. Это место создано для злой музыки, и такой она должна здесь быть. Василь широко вдохнул, наполняя легкие кислородом, и прокричал о своем счастье на весь клуб. Его счастье, как сольная партия на гитаре, переплелось с многоголосием толпы, промчалось вихрем по макушкам, отпрыгнуло от стен и потолка и понеслось назад, умноженное стократно, чтобы заполнить пространство клуба, задеть каждый его миллиметр и не оставить места злу, если где-то оно еще притаилось. Василь был счастлив, и музыка, которую он играл на первом концерте своей группы, была счастлива тоже. «Ласточка» пела его счастьем, и он хотел, чтобы каждый об этом узнал, каждого сердца стремился коснуться. Максим с Богданом его поддерживали и, направляя музыку так, чтобы ее пружинистый танец обратился песней, обменивались светлыми, пусть и немного удивленными улыбками, точно не верили, что заслужили этот вечер. Нет, не так. Они заслужили и знали об этом. Весь вложенный труд, все часы, проведенные на Красном треугольнике, — все это было не зря. Они просто не верили, что мечты, озвученные как-то ночью на Гривцова за кружками ворованного шардоне, действительно стали сбываться. Первой песней, поймав волну раскачавшего публику интро, они играли задорный панк-рок. Василь считал эту вещь незамысловатой и несерьезной: хотя бы потому, что она ужасно нравилась Богдану. Музыку Василь написал у постели Максима в «Медоре» на его же стихи, потом, на Красном треугольнике, они немного доработали песню, почистили ее и привели в порядок. Звучало отлично, тут Василь был с Богданом согласен: динамичный чес, ловко ввернутые хуки, мотивирующие строки про то, как важно стоять на своем, не лишенные при этом игривой, мягкой, свойственной Максу иронии — однако делать песню заглавной для «Смога» Василь бы не стал. Пацаны настояли. После интро с мощнейшим брейкдауном, от которого «Ласточка» содрогнулась, танцполу надо было подышать. — Не воспринимай это как заглавную песню, — предложил в качестве компромисса Максим, когда они накидывали на Красном треугольнике сет-лист. — Она просто первая и все. — Нас будут оценивать по ней, ­— хмуро возразил Василь. — Да брось, — опередив Максима, вступил в разговор Богдан. — У нас и в начале разъеб с нашим интро, и в конце. Разное настроение, наоборот, лучше зайдет, чем наваливать двадцать минут без перерыва. Василь уступил, но все-таки беспокоился, что песня недожата и недоделана. Теперь, наблюдая, как парни толпятся на танцполе, мутят круг для слэма, вопят над смешными рифмами, а девчонки хихикают по краям зала — расслабился. Никто и не думал оценивать и, уж тем более, осуждать. Атмосфера была позитивной, стрекотала и суматошилась, и бойкий панкушный настрой напоминал озорство детских хлопушек. В конце первого куплета Василь не удержался от улыбки, немедленно просочившейся в его вокал. Если музыка в андеграунде злая, разве может она ощущаться как дом? Взгляд его коснулся Филиппа, который вместе с Артемом, Ромашами и Ксюшей пробирался на задворках сквозь толпу, но мгновение спустя Василь уже отвернулся. Он должен был сосредоточиться на исполнении и никуда не отвлекаться. Распределять внимание у него всегда получалось плохо, особенно когда внимания требовала Муза. Если играть для Филиппа, как он играл на своем единственном классе в Театре русского балета, или петь для Филиппа, как он пел всякий раз, едва Филипп показывался на выступлениях у метро, все остальное потеряет смысл. Василь перестанет следить за клубом, забьет на сыгранность, которую они с Максом и Богданом добывали, словно горную руду, часами ковыряясь в нотах чайной ложкой, и вместо этого начнет импровизировать, чтобы сказать Филиппу о любви. Василь не мог позволить себе потеряться и, отводя взгляд, надеялся, что Муза его поймет. Филипп прокладывал для компании обратный путь к барной стойке, от которой их грубо оттеснили во время интро. Безумие, начавшееся, когда ровная вступительная мелодия вдруг оборвалась и рухнула со сцены бетонной глыбой, смахнуло всех с мест, перетрясло и вынесло куда попало. Артема прибило к Роме, Пашу затянуло в толпу, а Филипп с намертво вцепившейся в него Ксюшей кое-как удержались на краю барной стойки. Клуб шатало и корежило, звук грохотал в ушах так, что не было слышно собственного истерично колотящегося сердца, а эпилепсия ламп над танцполом лишь добавляла тревоги и хаоса. На долю секунды Артему стало по-настоящему страшно, даже хотя Рома крепко держал его за руку, Фил с Ксюшей уже пробирались навстречу, а на сцене, через считанные метры от них, был Макс. Артем вспомнил, как ждал его весной в подворотне у «Дыры» после концерта, каким неприглядным и жутким тогда все казалось, и понял, что, несмотря на старания, не особо сильно, похоже, продвинулся в принятии андеграунда. Паша смог выбраться из давки, только когда шторм миновал. После интро свет включили чуть ярче, запыхавшиеся зрители рассредоточились по танцполу, стараясь отдышаться и поливая себя и друг друга водой, а Василь в это время подошел к микрофону, чтобы представить группу. Изначально он не планировал этого делать. Он вообще не хотел разговаривать между песнями, что казалось странным даже далекому от рок-музыки Артему. Профессионал своего дела, Василь почему-то считал взаимодействие с публикой лишним, утверждал, что пацаны из тусовки не нуждаются в этом так, как случайные прохожие у метро или, его любимый пример, «телки», но Максим настоял, что засвидетельствовали все, поскольку разговор происходил на кухне Гривцова и накал у него был высоковат для половины девятого утра. Василь в итоге смирился с тяжкой долей фронтмена, но при условии, что Максим поможет подготовить речь. Речь получилась отличной, только никто, кроме Артема, ее оценить так и не смог: Рома выглядывал Пашу, Ксюха строчила сообщение кому-то из кордебалетных девчонок, прижатых слэмом к краям зала, а Фил с тех пор, как услышал «Добрый вечер» Василя, вообще ни на что не реагировал. — Ты в порядке? — забеспокоился Рома, когда Паша наконец до них добрался. Паша успокоил любимого ободряющей улыбкой, но глаза его при этом блестели как-то неестественно. Кажется, побывав в слэме, он стал немножко другим человеком. Они стояли теперь ближе к выходу, софиты сюда практически не доставали, и Артем видел из полумрака, что Максим, вытянувшись за барабанами, ищет его в районе барной стойки. Хотелось если не крикнуть, то хотя бы помахать, чтобы привлечь внимание, но это было бы тупо, поэтому Артем просто заторопил всех обратно туда, где они должны быть. — Ну и как тебе слэм, прикольно? — Ксюша шутливо подмигнула Паше, который все еще выглядел слегка контуженным, и тот не стал строить из себя героя: — Да я не понял нифига, если честно. Меня потолкали слегка, но я быстро оттуда вылез. — Ты вон Ромку напугал, — притворно пожурила его Ксюша, отчего Рома смутился и придвинулся поближе к жениху. — Хоть бы предупредил. Я даже подумать не могла, что ты у нас неформал. — Ксюш, пожалей его, — засмеялся Артем, вступаясь за Пашу. — Ага, первый раз всегда больно, — поддержал со своей стороны Филипп. Паша закатил глаза, а Рома на секунду прижался к нему под бок, пользуясь тем, что друзья закрыли их со всех сторон от лишнего любопытства. И после этого Ксюша объявила: — Ну я, короче, пошла слэмить. — Куда ты пошла?! — дружно ахнули все. До барной стойки они так и не добрались, застряв где-то посередине. К этому времени началась первая песня: Максим отсчитал четыре такта палочками, Василь вступил стремительным перебором, к ним тотчас примкнул Богдан, и дерзкий мотив, поверх которого Василь пропевал стихи Макса с задорной и легкой остринкой, опять зашевелил народ. Филипп дернул рукой, чтобы поймать Ксюшу, но она упорхнула быстрее, чем остальные оправились от шока. На танцполе мельтешила круговерть, и сбежать за новыми ощущениями Ксюше удалось без проблем. — Богдан нас за это посадит нахрен, — выговорил Паша с полнейшим восторгом. Когда Богдан до начала выступления просил друзей присматривать за его девушкой, Паша кивал громче всех. Ксюша благополучно добралась до края круга, но здесь толпа была более жесткой, поэтому пролезть глубже не удалось. Между плечами и головами теснивших ее парней Ксюша ловила урывками, что центр пока абсолютно свободен. Там бродил только миловидный и одновременно жутковатый кавказец — видимо, тот самый Шамиль, которого назначили ответственным за слэм. Вскоре рядом с Ксюшей появились внушительного вида шкафы, так что ей снова пришлось передвинуться. Шамиль ходил туда-сюда, сосредоточенно показывая знаки руками, будто регулировщик на перекрестке. Толпа заводилась под бой барабанов. Приближался припев, с началом которого все должны были броситься в центр. Ксюша стояла на внешней стороне круга, но в последний момент начали напирать сзади, и она влепилась в спину парня перед собой. Переместиться, как до этого, не получилось. Было слишком тесно, вокруг все орали и копошились, Ксюшу куда-то мотнуло, она удержалась на ногах лишь потому, что привалилась к чуваку сбоку, потом ее снова тряхнуло и дернуло, и в этот момент, перестав контролировать происходящее, она наконец испугалась. Правда, было уже поздно. С первыми нотами припева Шамиль прыгнул высоко в воздух, а когда приземлился, вопящая толпа понеслась внутрь круга прямо на него. От ужаса Ксюша зажмурилась и попрощалась с жизнью, готовая сплющиться в двумерного человека, но через несколько секунд пространство вокруг нее почему-то стало освобождаться. Ее внезапно перестали давить, она смогла даже нормально вдохнуть. Как-то странно. Ксюша недоуменно открыла глаза, не особо уверенная, увидит сейчас клуб или врата рая, и прежде всего остального поняла, что люди на танцполе скачут и давятся через несколько метров впереди нее. Каким-то неведомым образом она осталась за кругом. С учетом того, как плотно ее засосало в слэм, это было просто невозможно. Подтормаживая от пережитого стресса и мятых ощущений в теле, Ксюша попробовала хотя бы повернуть голову и тут заметила, что ее кто-то держит за локоть. В рваном свете припадочных ламп на загорелой коже предплечья вспыхнула татуировка в виде двух черных колец. Ксюша медленно повела взглядом по этому предплечью выше, и еще выше по белоснежной футболке, и еще выше, и еще, пока не оказалась на нужном уровне, чтобы адресованная ей улыбка попала в цель. — Привет, — поздоровался Олег Либерман с возмутительной высоты своего роста, и Ксюша так сильно растерялась, что пискнула в ответ: — Здрасьте. Припев кончился, круг стал разжиматься на куплет перед следующим броском, и Ксюша, дернув локоть от Либермана, сбежала обратно к друзьям еще быстрее, чем до этого сбежала от них. — Вы видели?! Видели?! — еще на подлете выпалила она. Компания ждала ее там же, где они расстались. Все выглядели взволнованными и, не особо обращая внимания на Ксюшины слова, принялись разглядывать ее с таким усердием и паникой, будто она вылезла не из слэма, а откуда-нибудь из кита. — Что видели? ­— все-таки поинтересовался Филипп. Голос пришлось повысить на пару тонов: ни в коем случае не из-за раздражения на Ксюшины импровизации, а просто чтобы пробиться через огромный Васин талант. Ксюша с воодушевлением махнула рукой в оставшуюся за ее спиной толпу: — Олег Либерман пришел, прикиньте! — Чего?! — еще громче удивился Филипп, порыскав взглядом там, куда указывала Ксюша. В нефтяном пятне слэма не было светлых очагов, и Ксюша разочарованно обвела глазами танцпол: — Он меня вытащил из круга, а потом куда-то… А, вон он! Найти единственного человека, протестовавшего против общей монохромности клуба нахальной белой футболкой, было несложно. Завершив спасательную операцию, Олег Либерман сидел за барной стойкой с таким невозмутимым видом, словно в буфете Мариинки, и, пока вокруг заказывали пиво, преспокойно потягивал из бокала коктейль молочного цвета. — Пина колада? Серьезно? — фыркнул Филипп. — Какого хрена он вообще здесь делает? То, что Либерман не вписывается в атмосферу «Ласточки», было ясно как белый день. Не сказать чтобы балетная компания особо вписывалась и понимала местные порядки, но они хотя бы додумались одеться по дресс-коду и не додумались распивать в толпе панков коктейли. Продолжать путь к барной стойке, куда изначально собирались, все как-то резко расхотели. — Видимо, Макс его позвал, — пожал плечами Рома. — Видимо, — Филипп скривился и тяжело вздохнул. — Ну можно же было, ну не знаю, не приходить? — Да, странно, — задумчиво согласился Рома. — И что нам теперь делать? Он там один совсем сидит. — А нам нужно что-то делать? — с удивлением переспросил Филипп. — Если он решил позориться в одного, это не наша забота. — Фил, перестань, — осадил друга Артем, покосившись на Олега с его коктейлем. — Ну хочет человек, пусть сидит. Какая разница? Вдруг ему и правда интересно? От этих слов Филипп, а вместе с ним и Ксюша, и Ромаши мгновенно повернулись от Олега в сторону Артема. — Что? — смутился тот, пытаясь спрятаться куда-нибудь внутрь мелкой дроби барабанов. — Не будьте такими злыми. Аргумент, конечно, не зашел. Разве не Артем был самым злым по отношению к Олегу? Кроме их перебранок на Гривцова, друзья ничего толком и не видели. Комментарии Артема про Олега всегда звучали нелестно, он яростнее всех отказывался от его помощи, подозревал его в двойной игре и продолжал настаивать, что Олег бездушен, а получив империю Марата, станет куда более опасным ее правителем. Артем не упускал возможности поддеть Олега, швырял ему в лицо оскорбления и за что бы не простил ему бездействие в момент, когда очень нуждался в защите. Артем не щадил Олега и вдруг «Не будьте злыми»?.. — Тебя от травы уже повело или как? — приподнял бровь Филипп. Ксюша прыснула, а Артем глубже втянул голову в плечи. Аромат, витающий по клубу, действительно было трудно с чем-либо перепутать, но Артему не нравилось, когда Филипп шутил на эту тему, даже хотя после «тяжелого периода» прошло целых шесть лет. — Он никому не мешает, оставьте его в покое, — упрямо пробурчал Артем. Не орать же сейчас поверх музыки, чтобы объяснить ситуацию. К Олегу он не потеплел, с какой стати? Ничего не изменилось. Олег как был подозрительным типом, так и остался. Просто друзья не знали об их переписке незадолго до концерта, о том, что Артем просил Олега позаботиться о Марате и не допустить его появления в «Ласточке», о том, что Олег пошел навстречу, и наконец об уведомлении, выпавшем вчера на экран дурацкого конспиративного телефона где-то между объятиями с Альфией на балконе Джульетты и веселой попойкой с Меркуцио и Бенволио: «Я придумал неотложные дела в Москве. Его не будет две недели». Две недели. Это же просто подарок небес. — Ладно, ок, — не выдержала Ксюша. Все вокруг тупили, поэтому пришлось решать проблему самой. — Очень мило, что ему нравится музыка, но подходить к нему как-то все равно стремно. Я вот лично вообще не знаю, о чем с ним разговаривать. Так что, если пересечемся, поздороваемся и все. Идет? Паш?.. Пока остальные терзались муками социальных обязательств, Паша решился действовать. Его приближение к барной стойке Олег игнорировал до тех самых пор, пока это приближение в него почти не врезалось. — Господи, — Филипп измученно провел рукой по лицу. — В семье не без… Его прервало соло на гитаре. Никто понятия не имел, какие темы объединяют Пашу и Олега Либермана, но, судя по Пашиной активности, у него по этому поводу вопросов не возникло. В отличие от Либермана, у которого все было написано на лице. Пока Паша перекрикивал вокал Василя, Олег демонстрировал образцовую вежливость и в качестве антистресса покачивал трубочку в бокале, реагируя на Пашин монолог формальными улыбками, предусмотренными для малозначимых партнеров по бизнесу. Вступать в беседу Олег не планировал, но Паша так старался, что пару раз Олег сжалился и снизошел до ответов. Все то время, что Паша разыгрывал приятельство, Олег пытался обратить внимание на сцену, надеясь, видимо, что Паша поймет этот намек. Понимать намек Паша отказывался, но Олег, надо отдать ему должное, терпел до конца. Когда Паша кивнул на прощание и стал возвращаться к напряженно ждущей его компании, его аж распирало от триумфа. — Вот скажи мне, пожалуйста, — обратился Филипп к хихикающему возле него Роме. — Вот ты совсем нисколько не ревнуешь? Смеяться Рома перестал, но не потому что прозрел, как Филипп понадеялся, а потому что совершенно искренне не ожидал подобных вопросов. — Ревную? — он хлопнул глазами. — В смысле? — В коромысле! — другой реакции на такую фантастическую наивность у Филиппа просто не было. Хотя ладно, была. Видя, что Рома не улавливает суть, Филипп любезно пояснил: — Твой жених, блин, вешается на другого мужика и облизывает его со всех сторон! И далеко не первый раз, прошу заметить! Но даже это Рому не смутило. Более того, он наконец-то начал понимать, и потрясение от спонтанного наезда Филиппа внезапно смягчилось на его лице, как хлебный мякиш, который окунули в молоко. — Фил… — ласково вздохнул Рома, весь преисполнившись сочувственной нежности. — Ты ревнуешь Василя к Максу? Теперь уже Филипп глупо ахнул: — Чего?.. — А он тебя к Мищенко? — При чем тут… — Филипп отшатнулся, едва не влепившись в стоящего за его спиной Артема. Такие сравнения намекали, что Рома ополоумел. — Это совершенно разные вещи! — вспылил Филипп. — О чем ты вообще?! Но в этот момент к ним приблизился Паша, и Рома, загадочно подмигнув Филиппу, переключился на жениха, чтобы с невероятным интересом послушать о впечатлениях, до которых ему, Филипп знал, не было дела. Несмотря на то что их компания честно старалась влиться в общий стиль «Ласточки», а все перемещения после интро происходили в полумраке за танцполом, скрыть балетную грацию было невозможно, она выбивалась из толпы, как розы по весне из чернозема, и насчет того, видно ли кого-то со сцены, переживать не стоило. Всех было прекрасно видно. В суматохе перед первой песней Максим потерял из виду кудрявую макушку, но вскоре нашел и ее, и Филиппа, к которому Василь у микрофона неосознанно поворачивался с преданностью подсолнуха, и Рому с Пашей, которые, как и в любой стрессовой ситуации, держались вместе, и Ксюшу, которая зачем-то… полезла в слэм?! Заметив ее намерения, Максим бегло глянул на Богдана и на секунду решил, что тот сейчас бросит басуху и сиганет туда прям со сцены. Вряд ли бы, конечно, Ксюша пострадала, но пара седых волос у нее бы точно прибавилась. Да и у Богдана с ней вместе. В общем, хорошо, что Олег ее выдернул — даже из-за барабанов было ясно, что Ксюша к таким потрясениям не готова. Максим к потрясениям в виде Олега, как оказалось, тоже был не особо готов. Да, он его звал и не раз, а после вчерашней исповедальной поездки в Сестрорецк понадеялся на новые, более здоровые подвижки в их общении, но что он придет — реально придет, сам, по доброй воле — у Максима в голове не укладывалось. В «Ласточкином» гнезде Олег неизбежно был белой вороной. Он прекрасно об этом знал и футболку нарочно надел такую, чтобы это подчеркнуть. Его самодостаточность восхищала, но тем не менее, он был один среди толпы, и Максиму это не нравилось. Точнее даже, Максим чувствовал вину за то, что пригласил Олега, и тот теперь сидит у барной стойки, а Артем и остальные, едва заметив его там, застопорились на полпути и опасаются приближаться. Максим понимал, что сами они вряд ли справятся. Ребята знали Олега поверхностно и далеко не с лучшей стороны. Олег, в свою очередь, не сильно помогал это исправить. Им нужен был медиатор, чтобы наладить общение, но медиатор сегодня выступал для них со сцены с двадцатиминутным сетом панк-рока. Максим порадовался, что хотя бы Паша подошел к Олегу поздороваться, хотя этого было катастрофически мало. К счастью, катастрофически мало было и времени между песнями, когда Максим имел возможность перевести дух и как следует загнаться. — Готов? — Василь повернулся к нему, подкручивая на слух колки. По клубу пробежалось мягкое цапанье струн. После интро и освежающей первой песни, пусть даже их ритм превышал сто ударов в минуту, Максим не особо устал, стянутая бинтом рука не болела, рядом на затертом покрытии сцены стояло несколько ноль-пяшек воды, но Василь спрашивал не об этом. Физическое состояние своего барабанщика он без труда мог оценить по качеству его игры. Он переживал о его настрое. Вторая песня их сет-листа называлась «Метро» и была для Максима очень личной. Стихотворение, которое Василь впоследствии положил на музыку, Максим написал в «Медоре», когда едва-едва научился карябать по бумаге трясущейся левой рукой. Он тысячу лет не писал стихов, со времен универа уж точно, а после дачи, наркоза и реанимации вдруг испытал катарсис и прилив вдохновения. Стихи были его отдушиной, ему нравилось их сочинять, правда мнения о них он был невысокого и долго сомневался, что хоть кому-нибудь когда-нибудь покажет. Он до сих пор помнил, как, юркнув в больничную постель, Тёма растроганно всхлипывал у него на груди, выжигая на сердце признания, и убеждал его, потерявшего всякую веру в себя, что завершенное накануне стихотворение о благодарности к любимому человеку стало бы хорошей песней. Оно стало хорошей песней, Тём. Максим нашел его взглядом в толпе, поймал его смущенную улыбку за секунду до того, как он спрятался обратно за Филиппа, и кивнул Василю: готов. Музыка, которую написал Василь, была волшебной. Сколько бы Максим ни слушал гитарные партии, ни репетировал с парнями на Красном треугольнике, ни наблюдал, как Василь рутинно шлифует вокальные приемы, каждый раз по телу бежали мурашки от необъятности его таланта. Максим даже представить не мог, что стихотворение, или лирика, как поэтично говорил Василь, способно так звучать. Это было что-то грандиозное, не способное втиснуться в рамки андеграундного клуба. Максим писал стихотворение от чистого сердца с одним лишь образом в мыслях. Он хотел, чтобы Тёмке было приятно, чтобы он ощутил, как дорог и важен, чтобы сплетенные любовью строки обнимали его, пока Максим не может, и если Тёма прижимал потом эти каракули к груди как нечто бесценное и восхитительное, что еще было нужно? Когда Василь показал первый черновик песни, Максим и сам едва не разрыдался. Зная, какое сакральное значение имеет для Максима и Артема стихотворение, Василь поначалу отказывался брать его для выступления в «Ласточке». Он не боялся вызова, не считал, что не справится. Наоборот, выражать любовь своих друзей музыкой было для него очень ценно. Он всех вокруг считал музыкой и радовался, что доверие Максима позволяет ему этой музыкой делиться. Просто к процессу он, как всегда, подошел ответственно и сомневался, что успеет написать до фестиваля мелодию, которая его устроит. Просить его расслабиться и сделать как получится Максим даже не пытался. В мире Василя понятия «Как получится» не существовало в принципе, а к песне, предназначавшейся Максиму с Артемом, он относился с особым трепетом. И без того скрупулезный, он стал еще пристальнее наблюдать за друзьями, стараясь подмечать любые мелочи, которые помогут точнее переложить их любовь на музыку. Василь следил, как Максим с Артемом воркуют на завтраке, обмениваются ласковыми взглядами у Театра, пересекаются украдкой в коридорах или, наконец добравшись до дома после рабочего дня, проявляют чувства открыто. Васина дотошность выглядела странно, но Максим знал ее причину, а Артем знал Василя, и в конечном счете оба просто не обращали на него внимания. Они много работали над песней, пожалуй, даже больше, чем ожидал и смел надеяться Максим, и хотя Василь нуждался в творческой свободе, он этой свободой не злоупотреблял. Ему было важно получать поддержку и одобрение Максима — судя по тому, как Вася воодушевлялся от обратной связи, Максим сказал бы даже «благословение» — и знать, что он верно улавливает те светлые и нежные краски, с которыми у Максима ассоциируется Артем. Они договорились держать песню в тайне и сделать ему сюрприз на концерте, поэтому всякий раз, когда Артем заглядывал на Красный треугольник, сет-лист из пяти песен магическим образом сокращался до четырех. Богдан и Филипп, если тот приезжал вместе с Тёмой, активно подыгрывали коварному плану и вели себя так, словно Тёма ослышался и речь всегда шла о четырех песнях. Артем тут же принимался извиняться за оплошность с таким очаровательным румянцем на щеках, что Максим едва ли мог это вынести. В итоге их общие мучения оказались не зря. Теперь, когда песня, так долго томимая в недрах Красного треугольника, наконец вспорхнула на крыльях «Ласточки», Максим глаз не мог отвести от Артема, который держался на ногах лишь потому, что его обнимал за плечи тепло улыбающийся Филипп. Как Василь прочувствовал чужую историю до мельчайших оттенков, с каким уважением рисовал ее музыкой, какой необузданной, страстной и вместе с тем трепетной была вокальная партия — Максим был потрясен до глубины души и с трудом удерживал внимание на барабанах. Голос Василя, вплетенный в аранжировку, заполнял собой пространство, окутывал клуб и словно раздвигал его стены, как то полноводное чувство, о котором он пел, ширит сердце, занимая грудную клетку. Сотню раз Максим слышал, как Василь поет на репетициях, но до сих пор не мог поверить, что можно так потрясающе петь. Народ на танцполе, пять минут назад толкавшийся в слэме, завороженно притих. Первая песня была заводной, почти речитатив, Василь не мог раскрыть в ней все свои возможности, но сейчас тусовка вспомнила, кто перед ними и на что он способен, и обратилась к сцене. Барабаны звучали спокойно, но несмотря на шестьдесят ударов, песню было сложно назвать слащавым медляком. Она звучала широко и мощно, усиленная перегрузами, сложными риффами и соло на басу, и напоминала Максиму рок-баллады, которые он очень любил. Тёма знал такую музыку. Он бы понял, что песня посвящена ему, даже если бы не читал заранее стих. Он стоял позади толпы, чудесно растрепанный, беззащитный и тоненький в своем облегающем черном бадлоне, прижимался к Филиппу, как птенец под крылом, и сквозь разделявшую их темноту Максим видел, как сияют его глаза. Он никогда бы не смог спеть для него так, как Василь, никогда не сыграл бы ему на гитаре — но он был частью звучавшей песни, она была написана на его слова, и оттого Максим, забыв про клуб, «Шторм-фест» и панков, чувствовал себя окрыленным от счастья старшеклассником, который впервые признается в любви. Наверное, только лежавшая на плече Артема рука Филиппа мешала ему сорваться с места, выскочить на сцену, как эти сумасшедшие, которые потом оттуда прыгают в толпу, и броситься Максиму на шею, тараторя во все подключенные к барабанной установке микрофоны о том, какой он классный. Артем мечтал, чтобы стихотворение, которое Макс показал ему в «Медоре», однажды стало песней, но он и представить не мог, что это «однажды» наступит так скоро, что Макс заявит об их чувствах на концерте группы «Смог» с такой бесстрашной фееричностью. Между ними двумя разве что не вспыхнула дорожка света: Артем грелся в обращенных к нему взглядах Максима, взволнованных в ожидании оценки, ловил его не подвластные самоконтролю улыбки, слегка застенчивые, неуклюжие и трогательные, как всякий раз, когда Макс делал что-то влюбленное, — еще немного, и их объяснение бы точно заметили все. В клубе внезапно потеплело, стало даже немного жарко, и Артем, не в силах справиться с восторгом, ткнулся Филиппу под бок. — Тебе нравится? — ласково спросил друг, поглаживая Артема по плечу, и тот, не находя никаких вменяемых слов для ответа, пробормотал: — Вася очень красиво поет. Это было правдой. Артем много раз слышал Василя: на репетициях в глубине Красного треугольника, на уличных выступлениях, на собственной кухне, но эту песню он никогда еще не слышал, а потому провалился в сокровищницу Васиного вокала с таким благоговением, словно распахнул ее впервые. Он так часто перечитывал стихотворение Максима, что выучил наизусть и знал там каждый смысловой оттенок, каждый штришок интонации и каждую паузу. Краски Василя были другими, он чувствовал слова иначе, чем Артем, а его сложная многогранная музыка каждую строчку превращала в поэму, но стихотворение Максима, как бы удивительно и необычно ни звучало для Артема, цвело в этом липком невзрачном клубе в сотню раз прекрасней, чем когда-либо на бумаге и в памяти. Васино исполнение, и без того безупречное, было сейчас особенно чистым и бережным, ведь он рассказывал историю близких, которую ему доверили. Ловя на себе обнадеженные взгляды Максима, Артем знал, что Василь бы ничего не сделал без его согласия, а значит, его голосом к нему сейчас обращался сам Макс. — Мне иногда кажется, что я привыкаю, — неожиданно признался Филипп. Артем непонимающе обернулся к другу. Слегка смешавшись от вырвавшейся откровенности, Филипп пояснил: ­— К его манере, тембру, репертуару. Как будто знаю все его приемы и возможности и удивляться больше ничему не стану. А потом происходит такое и… — Филипп запнулся, крепче сжав руку у Артема на плече. — Посмотри, как они его слушают. Все слушали затаив дыхание. Несколько человек зажгли фонарики на телефонах, кто-то вскинул в воздух «козу», и на танцполе было тихо-тихо, словно любой лишний звук мог похитить у Василя голос. — Я так горжусь им, — прошептал Филипп. — Даже если он тысячный раз будет петь одно и то же, мне никогда не надоест. — Ты знал про эту песню? — осторожно поинтересовался Артем. Филипп кивнул: — Он играл мне ее на акустике, когда сочинял музыку. Артем опустил голову другу на плечо. Стихотворение Макса пробежалось по нотному стану чувств Филиппа с Василем и переплелось с ним, чтобы в итоге получилась песня, которую они все считали отчасти своей. Это было и странно, и как-то по-своему хорошо. Ощущение того, что они неразлучно связаны, грело сердце Артема. Он отстранился от Филиппа и случайно наткнулся взглядом на Олега Либермана. Тот продолжал сидеть за барной стойкой, вот только в отличие от первой песни, когда он вальяжно потягивал пина коладу, коктейль в его руке был позабыт. Олег не мог оторваться от сцены, и, честное слово, Артем в жизни не видел его таким потрясенным. Песня закончилась громогласно, и завершающий шелест барабанных тарелок потонул в одобрительном гуле толпы. Пацаны на танцполе не бесились, как на прошлом перерыве, и не бежали вперед вешаться на сцену, и не гоготали друг с другом, и даже не особо шевелились — все продолжали зачарованно наблюдать за Василем и аплодировали ему и его группе с непривычным для такого места зрелым уважением. Про балетных девчонок, опиравшихся на стены, нечего и говорить. Василь их совершенно покорил. Сам Василь прекрасно это видел, но на обожание публики отреагировал лишь шелковистым сдержанным «Спасибо», после которого отошел вглубь сцены попить воды. — Тебе спасибо, — переглянувшись с Богданом, улыбнулся Максим, когда Василь наклонился возле барабанной установки за бутылкой. — Артему вроде понравилось, — полувопросительно заметил Василь. Максим подтвердил: — Понравилось. И не смог отказать себе в удовольствии вновь посмотреть в самую дальнюю часть танцпола. Пользуясь моментом, Артем сложил пальцы в сердечко и что-то шепнул в сторону сцены — Максим смел надеяться, что-то о любви. Ответить ему можно было только музыкой, так что Максим поднял над головой барабанные палочки, скрестил их и несколько раз ударил друг о друга. Толпа, уже начав утихать, отозвалась приветственным рокотом. Артем просиял, Василь хмыкнул, а Максим ощутил прилив сил. Заводить вот так толпу ему еще не доводилось. — Хочешь постучать? — вдруг предложил Василь. Максим не понял: — В смысле?.. — Мы минутку перекурим, — подхватил Богдан, а затем, недвусмысленно намекнув, что они не шутят, поставил бас-гитару в стойку и выжидательно уселся поверх усилителя. Василь проделал то же самое и махнул рукой, чтобы со сцены убрали свет. После того, как Василь носился с ним больше трех месяцев и тщательно следил, чтобы он не перегружался на репетициях, пробежках и вообще по жизни, Максим такой подставы не ожидал, но деваться было некуда: зрители, заинтригованные манипуляциями Василя, все внимание обратили к Максиму, хотя Максим подозревал, что их, скорее, привлек неадекватно яркий белый луч, направленный прямо ему в лоб. — Вася, блин, — сквозь зубы выдавил Максим, прокатив между пальцев палочку. Вдох-выдох, и прежде чем из глубины поднимется волна тревоги, Максим ударил пару раз в рабочий барабан. С танцпола донесся одобрительный шум. Максим ответил несложным брейком. Это им тоже понравилось. Уверенность, начав крепнуть в груди, полилась приятным жаром по рукам, и Максим ощутил, как татуировки в виде барабанных палочек, которые теперь были парными на внутренней стороне его предплечий, словно бы нагреваются изнутри. Взгляд соскользнул с барабанной установки в ту часть клуба, откуда за Максимом наблюдала лучшая группа поддержки. Найдя Артема, Максим вдруг вспомнил, как играл ему в Девяткино на электронных барабанах вскоре после их покупки. Тогда, весной, он был жалким неумехой, робким в подаче и скучным в технике, но Тёма слушал его так, словно он Кит Мун, и снимал его никчемные импровизации на айфон. Тёма верил в него, когда он ничего из себя не представлял, а сейчас Тёма пришел на его первое настоящее выступление. Максим не мог спеть романтичную серенаду под гитару, как Василь. Но мог расхуярить весь этот клуб своей любовью. Ему не нужно было собираться с мыслями. Мысли все равно покидали его разум во время импровизаций, и он, не замечая как, весь превращался в музыкальный ритм. Барабанный пульс разбивал его в дробь и собирал по новой с каждым брейком, частила, надрываясь под карданом, бочка, от железа разлетались искры во все стороны. В последнее время, занимаясь в Театре русского балета, Максим начинал со спокойного темпа, а уже потом поднимался до ста и выше, но сейчас у него будто не хватало для этого времени, не хватало дыхания, не терпелось — он слишком сильно хотел, чтобы Тёма увидел, каким он стал, что он умеет, как он развил свой навык по сравнению с весной, когда стеснялся перед ним в Девяткино. Он разогнался до предела за минуту, забил двойными, загрохотал раскатами в тома. Перед глазами помутилось, травмированная рука заныла, но он не обращал внимания. Весь клуб ревел и сотрясался, бласт-бит стрекотал, сцена дрожала, а он раскидывал гром и продолжал, продолжал, продолжал до тех самых пор, пока левая палочка не раскололась, хрустнув о райд, на две части. Ритм оборвался, но энергия нет, и Максим по инерции подскочил с места на ноги. Тишина споткнулась о паузу, и ее в тот же миг снесло возбужденными воплями. Пацаны на танцполе стали скакать и свистеть как ненормальные, сцена завибрировала почти так же, как во время импровизации, и Максим, стараясь отдышаться, вышел из-за установки. Ему орали и хлопали, он слышал собственное имя и истеричные срывающиеся крики «Разъеб!», барабаны дымились у него за спиной, а Василь, сидевший на комбике в прежней позе, улыбался с самым довольным на свете видом. Пытаясь разогнать черных мушек перед глазами, Максим повернулся к танцполу в поисках Артема, но первым, кого он заметил, был в этот раз не Артем, а Олег. Он слишком выделялся из толпы в своей белой футболке, а ошеломленное выражение его лица было слишком бесценным, чтобы на нем не задержаться. Из прежней расслабленной позы Олег подобрался на барном стуле, застыл, сжимая в руке бокал с коктейлем так, будто чувствовал удары барабана на себе, и взгляд его, прикованный к сцене, был до того раскален, что Максима повело еще сильнее. Отворачиваясь от Олега, он торжествующе хмыкнул в его сторону и наклонился за водой. От духоты и физической нагрузки ему что-то и правда поплохело, а сет они отыграли лишь наполовину. — Все норм? — озабоченно спросил Василь, заметив пошатывания друга. — Да, ок, — Максим кивнул, после чего открыл поллитровую бутылку воды и уверенным жестом вылил всю себе на голову. — Радикально, — с одобрением прокомментировал Богдан, который к этому времени тоже скинул свой сценический кожак. Максим быстро стряхнул воду с волос, отцепил подтяжки от джинсовых шорт и, задрав нижний край футболки, вытер лицо. — Может, перерыв сделаем? — предложил Василь. — Выйдем подышим. — Не, не надо, я в порядке, — с этими словами Максим стащил с себя промокшую футболку, кинул за сцену и вернулся к барабанам. Пусть лучше Макса Драммера запомнят как полуголого барабанщика, а не полумертвого. Произвести впечатление ему определенно удалось. Артем еще не отошел от разрывной импровизации, как Максим прямо на его глазах — и на глазах всего клуба — запросто разделся и так же запросто прошествовал через полсцены с обнаженным торсом до барабанной установки, за которой его, кстати говоря, тоже было превосходно видно. — У нас еще стриптиз в программе? — присвистнул Филипп. Рома с Пашей добродушно посмеялись, а Артем тотчас залился краской. Он сам не знал, отчего ему стало неловко: воздух в клубе был спертым и жарким, Макс разделся явно из-за этого и никаких других подтекстов в свои действия не вкладывал, парни на танцполе вряд ли будут оценивать его внешний вид, девушки… Ну, насчет девушек Артем и так не беспокоился. — Ты чего? — Филипп пихнул его в плечо с легкой улыбкой. — Ревнуешь к поклонникам? — Да нет, я… — Артем украдкой глянул на сцену. Волосы Максима, все еще мокрые после воды, растрепались и дерзко топорщились кверху, свет ламп поигрывал на их кончиках, мелкие капли рассыпались по оголенной груди, как жемчужины, и то и дело соскальзывали вниз, под край барабанов, оставляя за собой дорожки влаги, которые Артем то ли и правда видел с противоположного конца зала, то ли додумал, безуспешно отгоняя мысли о том, как припал бы к ним губами и… Максим вдруг поймал его взгляд и, обо всем догадавшись, подмигнул. Артем вспыхнул. — Смотрите-ка, — засмеялась возле него Ксюша, — Олег там тоже впечатлился. Они одновременно повернулись к барной стойке, где Олег Либерман, давно забыв про пина коладу, сведенную судорогой у него в бокале, поглощал сцену взглядом с такой жадностью, будто столкнулся с чем-то выходящим за рамки человеческого сознания. Его потрясение вместе с искренней завороженностью разительно отличались от той скептической ленцы, с которой он сюда пришел. Столь яркие и честные эмоции вообще были не свойственны надменной снежной королеве, воспринимавшей музыкальное выступление как бизнес-план с ключевыми этапами. — Мда, — хмыкнул Филипп. — У человека, похоже, мир перевернулся. И в этот момент Артем ощутил, как в груди у него что-то глухо надтреснуло. Началась третья песня сет-листа и последняя авторства «Смога». Дальше планировали сыграть пару каверов, чтобы занять оставшееся время и поблагодарить народ хитами, которые здесь знали и любили. Свой материал всегда принимают хуже, чем каверы распиаренных песен — это было ясно даже балетной компании. Показов «Щелкунчика» и «Лебединого озера» в афише всегда больше, чем свежих постановок, будь их хореографом хоть сам Леон Ифре. Но даже так, особенно с учетом того, что песни «Смога» нигде раньше не звучали, реакция превосходила самые смелые ожидания. Василь победоносно наблюдал, как парни на танцполе, слегка отдохнувшие во время второй песни, опять мутят круг, Богдан до сих пор не мог поверить, что вот так взял и стал настоящим выступающим басистом, а Максим… Максим, хоть и сидел за барабанной установкой позади них обоих, посылал упругие волны энергии на сцену, танцпол, «Ласточку» и, наверное, весь Петербург. Импровизация зарядила его силами, раскрепостила, он был сейчас такой ослепительно дерзкий и смелый в каждом отскоке палочек от тарелок, что, глядя на него, Артем полыхал изнутри. Наверное, это было неуважительно к песне: серьезная и сложная, она звучала манифестом индивидуальности, и ее текст, обернутый в тягучую, насыщенную, как пряные специи, музыку, призывал каждого следовать выбранному пути. Василь написал ее в сентябре к Дню рождения Максима, вдохновленный упорным стремлением друга вернуться за барабаны. Артем ничего не смыслил в рок-музыке, но его до дрожи прошибало искренностью и по рукам у него бежали мурашки — настолько пронзительной была эта песня, сплетенная из братской любви. Она заметно отличалась от первых двух витиеватостью и многообразием приемов, названия которых Артем не знал. И музыка, и текст принадлежали Василю, все это понимали, а потому испытывали даже некоторую неловкость от того, что столь грандиозную песню вмещает столь камерный клуб. Песня была роскошной, но Артем воспринимал ее как путь к Максиму: бесстрашному, непреклонному, гордому, всецело преданному своему делу, готовому бороться и стоять за правду. Как бы ни было им обоим тяжело после дачи, Марат ничего не добился, и сломать Максима ему не удалось. Апатия, слабость, ночные кошмары, сомнения в себе, мучительное долгое восстановление — все то, что Артем разделил с Максимом, окупалось их счастьем прямо сейчас. Максим был счастлив, а оттого, всегда красивый, был красивей вдвойне. — Это, кстати, моя заслуга, — ввернул Филипп, когда Артем перестал ему откликаться. Сценический свет подчеркивал линии обнаженного торса, и хотя Максим был пока далеко от своей прежней сводящей с ума массивности, об этом знал только Артем. Работа, которую он проделал вместе с Филиппом, восхищала: его физическая форма и выносливость, четкий контур мышц, моложавость, свобода движений, завидная стройность — он притягивал любопытные, исследующие его тело взгляды вопреки стереотипу о том, что барабанщик никому не интересен. Погруженный в музыку, он не замечал на себе внимания, зато Артем вот замечал слишком многое. После Ксюшиного подкола и начала песни друзья забыли про Олега, но Артем то и дело поглядывал в его сторону, потому что на душе стало как-то — Артем не мог подобрать слово — как-то не так. Олег был очарован выступлением «Смога», и на безупречном лице манекена застыла сложная, противоречивая, труднообъяснимая гамма эмоций, напоминавшая человеческий восторг. Артем никогда — никогда — ни единого раза за всю свою жизнь не видел Олега таким. Музыка словно ударила его мертвое сердце дефибриллятором. И возможно, Артем бы за него порадовался, честно и бескорыстно, и возможно, даже умилился бы ему, ведь разве плохо, что Олег наконец-то позволил себе хоть какое-то настоящее чувство? Но взгляд Олега, пробежавшись по сцене, спотыкался о барабанную установку и зажигался, словно спичка о кремень: на жалкий затакт, на восьмую ноту. И этого было достаточно. — Между прочим, — вновь раздался ироничный тон Филиппа, — у меня никогда не было обрезанного парня. Он мог стать первым и единственным. — Мне надо подышать, — Артем развернулся и стал пробираться через толпу в сторону выхода. Он выбежал на улицу как был и, врезавшись в морось, даже не заметил холода. Тело перестало слушаться, шагнуло бесконтрольно с крыльца, так что Артем не полетел лицом в асфальт лишь благодаря парням, которые курили рядом. — Воу, осторожней, — они подхватили его под локти одновременно беспокойно и насмешливо, решив, видимо, что мальчик, потерявшийся по дороге в библиотеку, не выдержал испытания андеграундом. Обронив в ответ негромкое «Спасибо», Артем полной грудью втянул усмиряющий запах чужих сигарет. Попросить прикурить он не решился, хотя хотелось, и просто отошел от компании, болезненно шумной и радостной для него сейчас. В глухом тупике, со всех сторон зажатом кирпичными стенами, носилось глубокое барабанное эхо. Не было слышно ни гитар, ни вокала — лишь бой барабанов с каждым ударом выбивал из Артема жизнь. Он вспомнил сентябрь и День рождения Максима, к которому Василь написал свою песню. Свидание на кораблике, арендованном до того, как Марат заблокировал счет, близость под звездами, отражавшимися в Неве, — Артем с Максимом любили друг друга, отдавались друг другу и верили, что самое страшное уже позади. Но после этого у них начался странный период отчуждения, думать о котором Артему было тяжело, особенно сейчас, когда все вроде бы наладилось. Макс как-то резко отстранился, витал в своих мыслях, был чем-то загружен, а на вопросы отмахивался. Артем старался не донимать его и не грузить, переживал тихонько сам с собой, но Максим стал где-то пропадать, возвращался за полночь жутко уставший, объясняя это рабочим завалом после выхода с больничного, и его постоянно дергали звонки и мессенджеры. В итоге выяснилось, что именно тогда Макс устроился в Театр русского балета и с разгона нырнул в подготовку «Дон Кихота», что больше месяца он боялся в этом сознаться, не уверенный, как Артем воспримет новость о совместной работе, зато уверенный в своем позорном увольнении по истечении испытательного срока, и что боевое крещение все-таки прошло успешно. Когда эпопея с «Дон Кихотом» закончилась, загруженность Макса пошла на спад и стрессовать из-за тайной жизни было больше не нужно, между ним и Артемом все постепенно вернулось на круги своя. Он ведь ничего не упустил, да?.. — Тёма, — взволнованный голос вернул его в реальность. — Тебе нехорошо? Сморгнув клубящуюся перед глазами тревогу, Артем увидел Рому с курткой в руках. — Вот, держи, — друг заботливо накинул куртку ему на плечи. — Ты в порядке? Душно стало, да? Давай я воды принесу, там внутри есть автомат. Он собрался бежать обратно, но Артем удержал его за предплечье: — Ром. Тот обернулся, готовый помочь. Голос подвел Артема, дрогнул, но все-таки не обломился: — Как ты пережил Пашину измену? — Чего?.. — оторопел Рома. Артем отдернулся от него, врезался лопатками в сырую стену противоположного клубу здания и, вскинув ладони ко рту, затараторил прямо через них: — Прости… прости, пожалуйста… что я несу… прости… — Тём, — Рома сделал осторожный шаг навстречу. Слава богу, он не обиделся, просто выглядел изумленным и растерянным от того, что ему уже второй раз за вечер намекали на Пашину неверность, да еще и так внезапно. Артем судорожно растер лицо и запустил пальцы в волосы, не зная, куда деваться от стыда. — Меня что-то клинит, я, наверное, надышался там внутри… — Ничего, — Рома деликатно притронулся к запястьям Артема, чтобы опустить его руки до того, как они станут расправляться с кудрями. — Хочешь прогуляемся? Он приглашающе огляделся по сторонам, но, оценив густоту прокуренного полумрака и малоприветливые трущобные пейзажи, изменил предложение: — Можем вернуться в гримерку и подождать всех там. Думаю, Макс не расстроится. Главное, чтобы ты был в порядке. — Я в порядке, — Артем прикрыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. — Фил внутри? — Да, он хотел пойти за тобой, но я сказал остаться, — ответил Рома. — Он нужен Василю. Напишем в общий чат из гримерки, не переживай. Артем помотал головой: — Я не хочу в гримерку. — Хочешь домой? — Хочу к Максу. — Ладно, — Рома не стал задавать вопросов, а вместо этого взял руки Артема в свои. ­— Купим сейчас воды в автомате, но если опять почувствуешь себя плохо, отведу тебя в гримерку. В зале очень душно и… — он неуверенно запнулся. — Воняет травой, — подсказал Артем. Рома неодобрительно поджал губы. В этот момент раздался короткий писк, и Рома, вытащив из кармана телефон, проверил уведомления. — Паша спрашивает, как у нас дела, — сообщил он Артему. — Отвечу тогда, что все нормально и мы возвращаемся. — Ром… — тут голос Артема все-таки сдался и треснул под грузом застрявшего в горле комка. Рома тотчас вскинул на друга беспокойный взгляд. — Как вы уедете? — сипло выдавил Артем. — Как мы без вас вообще?.. После парижских гастролей, когда Рома согласился на должность педагога-репетитора в труппе Леона Ифре, а Паша решился бросить карьеру и следовать за любимым, они ни разу не обсуждали их отъезд. Это всегда звучало мимоходом: Рома собирает документы для визового центра, Паша встречается с риэлтором, который будет продавать квартиру на Комендантском, у Ромы вечерний урок классики на Крестовском, Паша танцует Тореро в Александринке… Оставшись без Театра русского балета в последние месяцы перед эмиграцией, Рома с Пашей подрабатывали где могли и постоянно занимались делами, связанными с переездом, но жили на Гривцова и по-прежнему мелькали где-то рядом. Среди всего творящегося хаоса это помогало Артему чувствовать себя спокойней. Ромаши всегда были их фундаментом, аксиомой вечной любви, в которую благодаря им верили и он сам, и Филипп, и Ксюша. А теперь они уедут, и вечной любви, может быть, тоже нет… — Иди сюда, — Рома притянул Артема к себе и крепко обнял. После объятий Максима Ромкины ощущались тщедушными, но это не отменяло их уютной теплоты. Артем даже не знал, каким нечеловеческим усилием воли сумел не разрыдаться перед кучей панков, куривших на крыльце «Ласточки», и, на миг стиснув друга в ответ, предусмотрительно отстранился. — Я ужасный эгоист, прости меня, — виновато сказал он Роме, шмыгнув носом. — Я очень за вас рад. Вы все сделали правильно. Рома улыбнулся и быстро смахнул капли из уголков глаз. — Мы обо всем поговорим, просто не здесь, — пообещал он. — Видеться придется реже, зато у вас всегда будет повод приехать в Париж. — Да, ты прав, — Артем снова подышал полной грудью, чтобы хоть как-то привести себя в норму. — Сходим на неделе в Эрарту? Там временные выставки поменялись. — Да, конечно, — без колебаний согласился Рома. — И Васю возьмем, хорошо? Он там ни разу не был. — Тогда и Фила придется брать, иначе он опять заревнует. — Ну тогда всей толпой уже пойдем, — Артем вздохнул с притворной безысходностью, и они с Ромой дружно посмеялись. Когда они вернулись в клуб, как раз заканчивался небольшой перерыв между песнями «Смога» и каверами, во время которого народ на танцполе переводил дух, а группа проверяла инструменты. Сидя поверх усилителя, Василь подкручивал колки и с ленивым безразличием комментировал бесконечные вопросы какого-то парня, повисшего на краю сцены. В другом углу Богдан, отложив бас-гитару, наслаждался главными привилегиями рок-звезды и беззастенчиво флиртовал с Ксюшей, окруженной стайкой подружек. Максим в это время регулировал стойку одной из барабанных тарелок. За перерыв он все-таки оделся. Взять две запасные футболки оказалось отличным решением: первую Артем намочил своей курткой еще в гримерке, вторая улетела за сцену во время выступления, и сейчас Максим был в свежей, третьей. Убедившись в надежности стойки, он вернулся на табуретку за установкой, проверил наушники и обвел глазами танцпол. Выражение его лица оставалось тревожным, пока Артем, наплевав, как это будет выглядеть, ему не помахал. Напряженные плечи расслабились в ту же секунду, Максим просиял, улыбнулся с теплом, от которого сердце Артема окутало нежностью, и вопросительно глянул на Рому. Тот ответил уверенным кивком, и Максим окончательно успокоился. — Бельчонок, ты как? Все нормально? — подскочил к Артему Филипп. — Не тошнит? Голова не кружится? — Все нормально, — Артем вздохнул и, предвосхищая следующий вопрос, показал Филиппу шоколадный батончик, купленный Ромой в автомате вместе с водой. Пока Филипп суетился вокруг друга, к ним приблизился Паша, который использовал перерыв для еще одной осады Олега. Судя по Пашиному самодовольству, крепость понемногу сдавалась, но проверять, так ли это, Артем не хотел и нарочно старался не поворачивать голову к барной стойке. Плевать на Либермана. Максим не для него писал стихотворения, не для него сегодня выступает и не его ищет в толпе ради поддержки и вдохновения. Да, Максим классный, он всех в этом зале восхищает, ну и что? Никому из них он не достанется. И если даже Филипп, наученный опытом, проницательный и подозрительный, не заметил в поведении Олега ничего лишнего, то и Артем это лишнее надумал. Олег знает свое место и не посмеет тронуть то, что дорого Артему. Пусть попробует. — Вы вроде каверов еще хотели, — по пространству клуба разлился согревающе-терпкий голос Василя с мелкой крошкой проникшей в него усмешки. — У нас есть парочка. Народ отозвался приветственным ропотом и начал стягиваться от барной стойки обратно на танцпол. Чтобы ускорить процесс, Василь тронул струны, призывая легким перебором тех, кто вышел покурить или еще куда, и, пока все собирались, снял верхний балахон, позаимствованный у Филиппа. Под балахоном на Василе была футболка: самая простая, хлопковая, черная, с едва заметным логотипом Ellesse на груди. Эту футболку вместе с целой корзиной вещей размера XS Артем заказал в августе прямо в «Медору». Наблюдая сейчас за Максимом, который поправлял бинты на запястьях, и особенно помня его недавний перфоманс с водой, даже не верилось, что это его футболка, что они с Артемом запросто обменивались одеждой и что весь собственный гардероб висел на Максиме мешком. Василь был поджарым, даже несколько худощавым, но черная футболка Ellesse и то облегала его торс, когда по задумке должна была сидеть свободно. Впрочем, Василя это не смущало. Футболку друга он надел не для красоты, а для поддержки, и Артем был ему за это очень благодарен. — Надо бы ему почаще такое носить, — задумчиво промурлыкал возле Артема Филипп. Василь заиграл вступление песни, которую Филипп, хоть это был и кавер, не узнал. Да и, честно говоря, не имело большого значения, что там за песня, когда Василь мучил Филиппа уже больше двадцати минут, не позволяя тесноте в его штанах стать хоть слегка поменьше. С растрепанными вихрами, полыхавшими в свете ламп багряной опасностью, с ненавязчивым мейком, который подчеркивал скулы и гипнотический взгляд черных глаз, Василь выглядел рок-звездой с верхушки чартов, а базовая футболка только усиливала это впечатление, оттеняя выразительную внешность. Браслеты, которых на Василе было с десяток, больше не прятались под рукавами балахона, а беспрепятственно катались по запястьям, добавляя им некой особой изысканности, ломкости и петербуржской поэтичности. Правая рука с зажатым в пальцах медиатором летала по струнам вверх-вниз, и Филипп сходил с ума уже от одной лишь уязвимой косточки, а там были и татуировки по всей кисти, и буквы NARDYW, которые Филипп любил пробовать на вкус, и витой узор нот до самого плеча, и весь Василь, восхитительный до такой степени, что хотелось заревновать его к себе самому. Милый Волчонок, он был таким собранным и старательным, так хотел, чтобы все прошло хорошо, так много готовился, так сильно переживал. Едва проснувшись сегодня утром, Филипп почувствовал, как его трясет. Это для других Василь сиял уверенностью опытного музыканта, которому неважно, первый у него концерт с группой или сто первый, но Филипп-то знал, что он держится ради Максима и Богдана, хотя волнуется ничуть не меньше их. От мыслей о том, какой Василь заботливый, у Филиппа предательски таяло сердце. Василь пять лет мечтал собрать свою группу — пять! — а когда наконец удалось, он вместо того чтобы купаться в триумфе, трогательно беспокоился о друзьях. Никто бы в зале, конечно, не догадался, что у футболки Ellesse есть символическое значение, но она была важна Василю, и теперь, продемонстрировав ее всем, он так и светился от гордости. Филипп молился всем богам, чтобы выступление прошло идеально. В его глазах оно и было идеальным, но Василю, безжалостному к недочетам, могло казаться иначе. Счастье Василя стояло для Филиппа на первом месте. Если Василь будет доволен, значит все получилось, если нет, Филипп найдет другие способы доставить ему удовольствие. Главное, чтобы первый концерт, как и любой первый опыт, оставил у него приятные впечатления и воспоминания. Отрешенно перебирая гитарные струны, Василь на секунду утратил бдительность и случайно наткнулся на Филиппа взглядом. Тот не упустил драгоценный момент, послав своему фронтмену воздушный поцелуй. Василь чуть не сорвал ноту. Присутствие любимого придавало ему сил, но в то же время сбивало с настроя. Побывав на десятках его выступлений у метро, Филипп знал, что, едва глаза Василя на нем остановятся, он позабудет все на свете и начнет выпендриваться. Василь это тоже знал, поэтому старался избегать Филиппа, если хотел сосредоточиться. Наблюдать за ним в моменты внутренней борьбы было противозаконно мило, и Филипп нарочно поддразнивал Волчонка при любой возможности. Он был рад, что после той кошмарной ночи с сожжением «Эскалейда» стал больше участвовать в жизни Василя: дружил и регулярно виделся с его бабушкой, познакомился с некоторыми вменяемыми приятелями из его тусовки, старался не пропускать концерты у метро, на которые раньше ленился или брезговал ходить, добровольно ездил после Театра на Красный треугольник, слушал десятки черновиков одних и тех же песен — Василь доверял Филиппу самую важную и сокровенную часть своей жизни, и тот очень ценил, что его пускают в святая святых. Он, например, был уверен, что кавер, который Василь сейчас наигрывал, не планировался. На Красном треугольнике они с Максом и Богданом репетировали что-то динамичное, бойкое, перегруженное низким ревом и, видимо, узнаваемое, а мелодия, звучавшая в «Ласточке», была лиричной и вызывала на лицах присутствующих ту же растерянность, что у самого Филиппа. Он, как и все, пытался понять, с чем связано изменение песни, пока Василь не приблизился к микрофону и не вступил с хрипловатым придыханием: — Ты меня зовешь, я здесь… Чтобы знала ты‚ я есть… — Серьезно?! — ахнула Ксюша, которая едва пробралась от сцены обратно к друзьям. Парни на танцполе стали переглядываться и вопросительно усмехаться, сверяясь друг с другом, не ослышались ли, Паша, наблюдая за ними, нахмурился, потому что не узнал песню и не понял начавшегося бурления, Артем и Рома вытаращились на Филиппа в ожидании пояснений — ну а Филипп от души рассмеялся. Восторг и восхищение жарко закружились у него в груди. Какой же Василь все-таки охуенный, так нельзя. Своего презрительного отношения к каверам Василь никогда не скрывал. Признавая только авторское начало в музыке, каверы он считал паразитированием на чужом творчестве, а кавер-группы лихо звал бездарями, не способными создать что-то достойное. Повезло только джаз-бэндам, которые, по словам Василя, не теряли индивидуальности в погоне за баблом. Он тогда много всего наговорил, Филипп просто минут через десять потерял суть и пожалел, что поинтересовался. Собственное творчество обогащало душу музыканта, каверы разлагали ее — если вкратце, логика Василя сводилась к этому. Он принципиально отказывался от любых проектов, где нужно играть каверы, не выступал в ресторанах и на частных мероприятиях, фыркал на оркестры и даже от должности концертмейстера отбивался, пока она не загнала его в тупик. К сожалению, высокими идеалами было сложно заработать на жизнь, поэтому исполнять каверы Василю все-таки приходилось: у метро. За пять лет выступлений он разобрался, какие песни притягивают прохожих, и составил несколько сет-листов, из которых выбирал наиболее выигрышные в зависимости от времени суток, станции, собравшейся публики, погоды и разных других факторов. До знакомства с Василем Филипп даже представить не мог, что уличные музыканты не просто поют в свое удовольствие, а скрупулезно анализируют обстановку и подбирают песни под нее. Возможно, конечно, только Василь так заморачивался, Филипп бы не удивился. Но в любом случае каверы оставались для Василя тяжким бременем, рутиной, напоминанием о финансовых оковах, которые не позволяют упорхнуть в чистое творчество, и даже при профессиональном подходе концерты у метро порой вызывали у Василя ощущение униженности и подавленности, особенно если оказывались не очень прибыльными. Василь регулярно негодовал по поводу того, что люди нелюбопытные, не хотят воспринимать оригинальное звучание, пережевывают одну и ту же жвачку и радуются посредственной вторичности. Эту тему в разговорах с ним поддерживал только Максим: как правило, призывами всех простить и отпустить. Но Василь был слишком упертым для прощений. Именно поэтому вместо песни группы НАИВ, которую они обещали главному организатору Расселу, со сцены андеграундного клуба «Ласточка» на фестивале панк-рока «Шторм-фест» звучал кавер на Киркорова. И звучал он, надо сказать, пиздато, то есть прекрасно — Филипп старался меньше материться. Неизвестно, когда парни успели подобрать и отрепетировать эту версию известной «Полетели», а главное, каким образом Василь умудрился утаить все даже от своей Музы, но аранжировка была такой самобытной, многослойной и продуманной, что сомневаться в ее авторстве не приходилось. Хоть и медленная, мелодия не выпадала из общего настроения концерта: извилистые гитарные пассажи, сердцебиение барабанов, живая мощь и сочность рока — все это придавало каверу зрелость и гипнотическую притягательность, какие бы мотивы ни двигали Василем. Жаль только, что талант придавать русской попсе чувственность Гэри Мура тусовка не оценила. Когда танцпол разобрался, что происходит, от поддержки, которую группа «Смог» получала на протяжении всего выступления, не осталось и следа. Никто не знал, как себя вести, и на сложных андеграундных лицах читались самые разные эмоции от безобидного удивления до презрения, подчас довольно воинственного. Слэмить под Киркорова бы вряд ли получилось, слушать его с фонариками и «козами» тоже никто не хотел, поэтому народ постепенно рассосался кто к барной стойке, кто на выход, кто по стенкам, вдоль которых по-прежнему теснились артистки Театра русского балета. Вот им кавер, кстати, зашел. Они мечтательно покачивались в такт музыке и поглядывали на Василя с нескрываемым обожанием. Все это не стало для него сюрпризом. Он быстро сориентировался, кто его целевая аудитория, и добавил в голос сладкой хрипотцы, от которой девчонки всегда таяли. Ну и Филипп таял тоже. Хотя Василь и ожидал подобной реакции, Филиппу видеть танцпол пустым было грустно, а Макс с Богданом заметно переживали, что обстановка в клубе напоминает неловкую школьную дискотеку. У них не было такого опыта выступлений, как у Васи — вообще никакого не было — и внезапный спад поддержки давался им непросто. — Потанцуем? — вдруг прозвучал возле Филиппа до дрожи знакомый баритон. Это было так спонтанно, что Филипп вздрогнул, но к счастью, Олег его позора не заметил. Улыбаясь галантно и сдержанно, он протягивал руку застывшей от потрясения Ксюше. Да тут все застыли, если честно. — Я… Эм… — пискнула Ксюша. В столь беспомощном и потерянном виде ее редко кто заставал. Обернуться на друзей она не решалась, отказать было тоже невежливо, а сцена тем временем грозила затянуться, никому, выражаясь соответственно ситуации, не делая чести. Выждав небольшую паузу, демонстрирующую раздумья приличной девушки, Ксюша наконец восстановила самоконтроль и вложила ручку в ладонь Олега с балетной царственностью: вздохнула кистью и опустила сверху. Филипп ее просто обожал. Олег тоже обратил внимание на кокетливое па. Дежурная улыбка распустилась в поощрительную, и, аккуратно увлекая Ксюшу за собой, Олег вывел ее в центр абсолютно пустого танцпола. — Я в ахуе, — прокомментировал Филипп. — Как он так незаметно подошел? ­— поразился Паша. Филипп послал ему выразительный взгляд, намекавший, что продолжение «к ней, а не ко мне» Паше скрыть не удалось. К этому времени начался второй куплет. Василь, Максим и Богдан уже ни на что особо не рассчитывали, играя песню сами для себя, но внезапный поворот событий заставил их удивиться, даже Васю, который, несмотря на весь свой опыт, приподнял бровь. Шесть лет назад некоторые обстоятельства жизни Филиппа сложились таким образом, что ему на личном опыте удалось выяснить, какой из Олега партнер. Признавать это, конечно, страшно не хотелось, но Филипп не мог отрицать, что партнером Олег был превосходным: и в танцах, да и по жизни тоже. У демона все на свете получалось идеально. Он только решения принимать не умел: предложи ему красную и синюю таблетки, сравнит по ста параметрам, напишет километровый отчет, проведет презентацию и в итоге решит, что лучше всего будет выйти в окно. Но сейчас это не имело значения. Олег танцевал с Ксюшей под рок-балладу посреди пустого танцпола, и рассеянный свет опадал на них сверху, словно таинственный снегопад. Изящная и миниатюрная, Ксюша казалась ювелирной статуэткой у Олега в руках, и обращался он с ней соответствующе: с внимательным бережным уважением. Отношение к его джентльменству читалось на Ксюшином лице без труда. Она то поднимала глаза и одобрительно улыбалась своему партнеру, то вдруг смущалась и глядела ему куда-то между ключиц. Филиппу померещилось, будто басовые ноты в песне потяжелели, но Богдану волноваться не стоило: во-первых, он был в курсе, что Олег не по девушкам, во-вторых, Олег прикасался к талии Ксюши с исключительной деликатностью, так что несведущие зрители тоже не нашли бы в этом ничего двусмысленного. Зато надежность Олега они точно ощущали даже с расстояния. Филипп не знал, как человек, который живет на пороховой бочке и организует криминальные схемы Марата, умудрялся внушать окружающим безоговорочное спокойствие, но это и правда было так. Седативные свойства Олега Филипп проверил сам. Окружавшая Либермана аура уверенности оставалась непоколебимой абсолютно в любой ситуации: у него все под контролем, он все предусмотрел, он разберется. Ксюша, впервые попавшая под эти чары, прямо-таки купалась в них. Артистка кордебалета, которая привыкла танцевать среди других и не привыкла попадать в центр внимания, она держалась естественно. Ей было хоть и неловко рядом с Олегом, но нисколько не боязно, и Филипп никак не мог смириться с тем, что понимает ее спустя целых шесть лет. Внимание артисток Театра, до этого безраздельно принадлежавшее Василю, начало постепенно стягиваться к танцующей паре. Олег двигался магнетически грациозно, Ксюша расплывалась у него в руках, и на ее месте, ясное дело, мечтала оказаться каждая. Парней в клубе было предостаточно, вот только, броские и дерзкие, они почему-то не спешили приглашать девчонок, а вместо этого плющились по стенам, будто декоративные рейки. — Ой да боже, — не выдержал Филипп и, отыскав глазами свою партнершу по «Жизели» Машу Иванову, целенаправленно зашагал в ее сторону. Танцевать вчетвером пришлось недолго. Вдохновившись Филиппом, Артем пригласил Альфию, а вскоре к ним присоединились Рома с кем-то из корды и Паша с кем-то из солисток. Сложно было, конечно, предугадать такое развитие панк-рок фестиваля, но непредсказуемость Филиппу нравилась всегда. Забавно, что, танцуя с партнершами в Театре едва ли не каждый день, в обычной жизни он последний раз звал девушку на медляк, кажется, на выпускном в Вагановской академии, а судя по застенчивой Машиной улыбке, с ней медляки случались еще реже. К счастью, танцевать им это не мешало. За время репетиций крестьянского па-де-де для «Жизели» они притерлись друг к другу: Филипп перестал, как кое-кто тогда сказал на кухне, давить на Машу своей «токсичной маскулинностью», научился прислушиваться к партнерше и заботиться о ее комфорте, а Маша, в свою очередь, больше не боялась Филиппа и не впадала в ступор при его приближении. У них сложился отличный дуэт, который мог без труда составить конкуренцию новоиспеченным звездам танцпола на зависть всем Машиным подружкам, хотя Филипп, если честно, сомневался, есть ли у Маши еще какие-то подружки, кроме танцующей рядом Альфии. Альфие до Маши дела не было: она прижималась к Артему так, словно они только что вернулись из монастыря в Вероне после тайного венчания — Артем этого, правда, не видел в упор. Филипп думал, что они будут танцевать пятью парами до конца песни, но парни из тусовки внезапно расхрабрились от их вида и тоже стали приглашать девчонок. Те только этого и ждали. Когда еще у скромной артистки кордебалета появится возможность станцевать медляк с опасным панком, забитым агрессивными татухами и очаровательно неуклюжим от своих романтических подвигов? Танцпол заполнялся все активней, пока на нем не стало тесно. Если Рассел наблюдал за этим из-за сцены, его там, наверное, уже откачивали. В голосе Василя звенели ноты восторга. Сколько бы он ни заявлял, что игнорирует реакцию публики, от такой трогательной поддержки он расслабился и был очень доволен, а потому и кавер, который он задумал в насмешку, полностью сменил настроение. «Полетели» всегда нравилась Филиппу, но ее андеграундная аранжировка была какой-то потрясающе пронзительной, а в рокерском вокале Васи с его надломленностью, или, как он бы сам сказал, расщепом, оголенным проводом искрилась честность. Филипп танцевал с Машей, не решаясь поворачивать голову к сцене. Он знал, что сердце у него в груди тогда просто не выдержит. Припев известной песни здесь могли подхватить, наверное, все, но Филипп пропускал через себя каждое слово, каждое слово было адресовано лично ему, и каждое звучало так, словно первое признание в любви на этом свете: Полетели сквозь окна, Занавешенные дождем. Чтобы ты не промокла, Я буду твоим плащом. Филипп понятия не имел, как Василю удается так тонко чувствовать чужую лирику, и просто хотел раствориться в безбрежных волнах его голоса, вслед за ним повторяя счастливую молитву: «Я буду… буду… буду…» Они едва успели отвести девчонок с танцпола и поаплодировать, как песня бесшовно перетекла в следующую, и Василь, осторожно трогая струны, запел вполголоса на английском. Это было ему несвойственно: с языками у Волчонка не складывалось, и, хотя многие его любимые группы были иностранными, он не учил их тексты, потому что не мог вникнуть. Тем не менее, сегодняшний выбор он сделал осознанно, и, если песня разгонялась плавно, парни из андеграунда включились за секунду. Танцпол забурлил, вверх полетели «козы», а возле Филиппа, пока он вел Машу Иванову в сторону Альфии и стоявшего рядом с ней Артема, какой-то чувак рухнул на колени и с воплями простер руки к потолку. Ну. Ладно. Филипп представлял, что сейчас будет: он слышал эту песню на репетициях, он знал ее оригинал, Василь без конца напевал ее то в машине по пути в Театр, то у плиты, помешивая сельдереевый суп, или, как он его звал, «блевотину», то в фойе музыкальной школы, где они ждали Нину Георгиевну после уроков, то просто на улице, забыв, что он на улице, — везде. Филипп был готов. Но когда из колонок грянул припев, Филипп невольно втянул голову в плечи. Зал содрогнулся, и всех, кто был внутри, прошибло оглушительной вибрацией. Голос Василя во всю широту раскатился по «Ласточке» и, срикошетив от стен, опрокинулся в центр танцпола. По телу Филиппа промчалась дрожь, но, едва он ее осознал, — все стихло. Рев гитар унялся, и Василь запел второй куплет с прежней безобидной аккуратностью. Вот только каждый в зале теперь понял, что эта сдержанность обманчива, и с замиранием ждал следующий припев. Песня, которую группа «Смог» исполняла, была невероятно известной и знаковой, но за все время, что Василь провел в тусовке, никто не решался ее каверить. Он и сам не решался. Говорил, что масштаб недостаточный. Только сейчас, наконец-то встретив людей, которым можно доверять, Василь перебежал по струнам, дождался нужного удара барабанов, набрал в грудь воздуха и полетел: — Come break me down… Bury me, bury me… I am finished with you… У Филиппа оборвалось дыхание. Он захотел отмотать концерт к началу, когда брякнул Артему о том, что привык к Васиному голосу и знает его возможности. Нихера он не знал. Все это время Васин голос был не лавиной, не цунами, не тайфуном и не штормом. Он был космическим метеоритом, летящим прямо Филиппу на голову. Вокруг все орали, но даже вместе не могли заглушить Василя. От его мощи дрожали стены, пол ходил ходуном, и, если бы здесь были стекла, их бы, наверное, вышибло. Артем вцепился в Филиппа, будто его и правда могло унести, Ромаш с Ксюшей и несколькими девчонками из корды оторопело прильнули друг к другу, даже Олег, эталон невозмутимости, озирался по сторонам так, будто всерьез опасался, как бы от уровня децибел не обрушились перекрытия. В этом безумии спокойными оставались только Макс и Богдан. Более того, оба выглядели до неприличия довольными. Богдан аж высунул кончик языка и подмигнул, когда наткнулся взглядом на Макса. Тот усмехнулся в ответ. Ну допустим, все идет по плану и отрыва крыши у клуба не будет. Голос, который еще пару минут назад звучал ласково, проникновенно и по-эстрадному чисто, взрезал пространство рыками и скрежетом. Невозможно было представить, что один и тот же человек способен и на чувственную нежность, и на свирепость, от которой хочется бежать, но Филипп всегда знал Василя таким. Бережность и жесткость, воинственность и уязвимость, иссушающая страсть и трепетная податливость — таким был Волчонок и таким его любил Филипп. Он восхищался им в минуты силы, стремился защитить в минуты слабости и никогда ни за что не хотел его покидать. Он вспомнил, как впервые услышал его голос на Манежной площади весной, как испугался пронзительной честности и попытался скрыться от своих чувств, бессердечно причинив боль человеку, которому было суждено стать родным. — Тём, — Филипп потянул друга за рукав. Тот подался навстречу: — А? — Я так его люблю, пиздец. Артем понимающе улыбнулся. То ли сцена под конец песни поплыла, то ли в глазах у Филиппа двоилось, но клуб шатало даже после того, как Василь распорол воздух последним припевом и звенящие ноты, затухая в гитарном переборе, постепенно успокоились от поглаживаний своего повелителя. Тихие отзвуки мелькали в полумраке, когда Василь подошел к микрофону и произнес в него так, словно не выпотрошил только что весь клуб: — Большое спасибо. Собственный голос, как эхо звезды, летящее из космоса с опозданием в миллионы лет, наконец-то достиг его и врезался в грудь с таким жаром, что Василь едва не охнул прямо в микрофон. Глаза распахнулись, словно стремясь запечатлеть на радужке панорамный снимок: беспорядочно колышущиеся волны татуировок, мельтешение девичьих волос, похожее на сполохи солнца и ускользающие тени ветреным летним днем, восторг и оживление лиц, контрастирующие с усталой вялостью движений, — Василь оглядывал танцпол перед собой и, собирая, как плоды, эмоции, ощущал несмелое счастье, трепещущее у него внутри. Они это сделали. Они отыграли концерт. У них получилось. — Спасибо, — повторил Василь, чтобы еще немного потянуть время. Он был растерян, будто распался на партитуру, и среди десятков обращенных к нему лиц пытался отыскать свое. На всех подобных фестивалях он был там, среди зрителей: подпевал, слэмился, вскидывал руки в поддержку выступавших групп, вешался на сцену, звал музыкантов, а иногда, бывало, Толстый подсаживал его для стейдждайвинга и позже ловил, если он, дурной от адреналина, летел к нему со сцены в кувырке. Так он провел последние пять лет вплоть до сегодняшнего вечера. Василь невольно огляделся, но вместо солиста андеграундной группы, которому нужно вернуть микрофон, к нему приближались Максим и Богдан. Они улыбались, аплодировали, переговаривались с кем-то из стоявших у сцены парней. Василь моргнул несколько раз, наблюдая за ними и за приподнятым настроением зала, а затем нашел глазами Филиппа и лишь тогда почувствовал, как разлетевшаяся на мириады вспышек душа успокаивается, собираясь воедино. Ему не нужно возвращать микрофон. Он и есть солист андеграундной группы. — Группа «Смог», — все еще слегка оглушенный, объявил Василь поверх аплодисментов, свистов и гомона. — На барабанах Макс, на бас-гитаре Богдан, соло-гитара и вокал — Василь. Спасибо, что были с нами. Все закончилось, но люди не расходились. Никто не пробирался к выходу с пачкой сигарет, никто не заказывал пиво у бара, никто не отвлекался на свои дела и посторонние беседы — пространство еще звенело, остывая после финала, и народ толпился у сцены, пытаясь заполучить внимание Василя или парней из его группы. Только ловя отраженные вибрации, Василь понемногу восстанавливал в памяти фрагменты выступления, растворившиеся в тот момент, когда он слился с музыкой: они отыграли сет-лист, их песни отлично приняли, под кавер на Киркорова весь клуб танцевал медляки, а The Kill, на которую они так безбашенно замахнулись, сотрясла танцпол мощнее, чем они смели надеяться. Они прошли боевое крещение. Они смогли. Василь обеими руками схватился за микрофонную стойку, будто порожденная им стихия могла снести его с ног. Он часто представлял этот момент в течение последних пяти лет, когда наигрывал бездарные сочинения в своей комнате, надтреснутой одиночеством, и когда выступал на Сенной площади, судорожно наскребая вдохновение в попытках что-то заработать за оставшиеся у него десять минут, и когда протирал пыль под скрипками, чтобы полки сияли от чистоты и напарница Элла Марковна была довольна. Когда тащил бабушкины тетрадки из музыкальной школы, обедал в Театре русского балета, ждал под дверью «Медоры» начала часов посещения, провожал Богдана с репточки и оставался работать над соло, импровизировал глубокой ночью в объятиях Музы — он представлял этот момент, вот эту самую, легендарную, секунду. Он думал, что разорвется от гордости, воспарит над собой, полетит с вершины мира прямо на подставленные руки, зашвырнет в толпу микрофон, устроит еще что-нибудь тщеславное, лишь бы подтвердить ту исключительность, которую ему так охотно приписывали, но в действительности все, чего ему сейчас хотелось, — это разрыдаться. Он кое-как нашел в себе силы отойти от микрофонной стойки, прислонил гитару к комбику и осторожно позвал: — Макс? Тот услышал, даже хотя вокруг все орали, а сам он, присев на корточки у края сцены, общался о внезапной сегодняшней импровизации с главным ценителем барабанов Трушным. Василь знал, что, если даст слабину, весь рассыплется, а потому старался держать себя в руках и думал о Филиппе, который наблюдал за ним из зала. Вот только голос, как и всегда, предательски выдал чувства в оркестровой аранжировке. Услышав свое имя, Максим вскочил на ноги через мгновение, а еще через одно — Василь весь рассыпался и обнял его так крепко, как только мог. Не имело значения, что они на виду у андеграундной тусовки и половины труппы Театра русского балета, а может, именно это и было важным. Василь не думал, что его обнимут в ответ — никто не обнимал его, кроме Музы и бабушки, он никогда не ждал от мира объятий — а потому, когда лопаток коснулись теплые ладони, вздрогнул от изумления, зажмурился и по-дурацки всхлипнул, как ребенок. Максиму бы в этот момент оттолкнуть его, или засмеяться, или как-то еще сгладить эту ужасную неловкость, а он вдруг взял и шепнул Василю на ухо: — Ты молодец. И Василь ему просто поверил. Они поклонились втроем под аплодисменты, которые не умолкали уже сколько — десять минут, пятнадцать, двадцать? Сметенный чувствами, Василь напрочь позабыл о времени. Богдан хотел приобнять его за плечи и поздравить, но Василь уклонился за миг до того, как чужая рука успела до него дотронуться, и шагнул поближе к Максу. Смелость Богдана была объяснима: спонтанное объятие сбило его с толку, и он ошибочно решил, будто Василь стал дружелюбней и тактильней в честь триумфа. К Богдану Василь испытывал теплые чувства, пусть даже редко их проявлял. Пока Максим лежал в больнице, именно Богдан поддерживал их музыкальную рутину и не позволял едва окрепшим надеждам Василя превратиться в реквием по мечте. Они часами пропадали на репточках в поисках слаженности, планировали будущее их группы и готовились к возвращению Макса. Богдан заваливал Василя вопросами о септаккордах, кварто-квинтовом круге и разнице гитарных фирм, делился наблюдениями, одно другого дебильней, но это было вовремя и кстати. Василь не знал, как бы справился без него и его раздражающей энергичности. Однако сколько бы Богдан ни заботился о Василе, как бы активно ни вовлекался в жизнь на Гривцова и какими бы музыкальными талантами ни обладал — он не был Максом и не смог заменить его даже на то время, что Макс лечился. Богдана это не обижало, но Василь, проводив взглядом его опустившуюся после отказа руку, все же улыбнулся с благодарностью: — Ты охуенно отыграл. — Ты тоже, — подмигнул Богдан ему в ответ. Стоять на сцене возле Макса было слишком здорово, чтобы описать словами, и, пока вокруг все мельтешило и суетилось, Василь держался с ним плечом к плечу, будто лодчонка на буксире эсминца или рассеянный трехлетка, которого воспитатель привязал к себе шнурком у пешеходного перехода. Василь чувствовал радость Максима: она растекалась от него теплом, как подтаявшее на солнце сливочное масло, и от простого осознания того, что Максим доволен, Василь взлетал на седьмое небо. Иногда их взгляды пересекались — Василь ради этого очень старался — и тогда помимо одобрения, поддержки и щепотки робости, закономерной после случившегося пару минут назад сближения, он видел в глазах цвета ирисов гордость. Наверное, он все же был тщеславен, потому что в этой звонкой, словно чехословацкий бабушкин сервиз, гордости, и заключался главный итог, по которому Василь измерял успех сегодняшнего выступления. Максим был доволен концертом, бесспорно, ведь те мечты, которые когда-то представлялись фантастическими, наконец сбывались, но главное — он был доволен Василем, и Василь, зная это, совершенно по-детски, наивно и жадно вновь и вновь ловил его взгляд, чтобы проверить и подтвердить: да, все так, он все понял правильно, Макс гордится им, и у его гордости оттенок лазури. Спустя пять лет безуспешных попыток добиться признания Василю оказались не так уж важны фанаты, скандирующие его имя, покоренные риффы или безупречный сет-лист. Максим, который смотрит на него с восторженной улыбкой, был дороже. Он был бесценен. И Василь его не подвел. В конце концов, когда стало ясно, что концерт, как и весь «Шторм-фест», окончен и выступления на бис у «Смога» не планируется, люди начали рассасываться и потянулись кто на выход, кто к бару. Это гулкое броуновское движение, столь хорошо знакомое Василю по прошлым сходкам и фестам, для многих обещало закончиться там, где они сейчас даже не представляли. Василь и тот пока не знал, какие у них дальше планы. Внезапно Максим, о чем-то вспомнив, дернулся к микрофону и, пока не все еще ушли, позвал: — Пацаны и пацанессы! Василь непроизвольно улыбнулся. Он давным-давно не слышал это обращение, а из уст Максима оно звучало особенно мило, вызывая в груди ту волшебную сладость, которую Василь испытывал в глубоком детстве, прикладываясь к горлышку шипящей вожделенной кока-колы. — Мы ищем ритм-гитариста, — выпалил Максим, словно пытался догнать его в очереди у гардероба. — Вы видели нас в деле, вы нас знаете. Ну, меня и Богдана пока не особо, но Василя знаете точно. Его имя прокатилось по залу волной одобрительных возгласов, которые заставили Максима, а вслед за ним и самого Василя просиять. — Короче, если интересно, подойдите к нам, все обсудим и обменяемся контактами, — Максим вопросительно обернулся к Василю, и тот кивнул, что согласен. Богдан тоже не возражал. Вообще-то это была его идея, а Максим ее активно поддержал, тоже устав от поисков четвертого участника группы. — Вы только ко мне подходите, ладно? Не к Васе, — попросил напоследок Максим, и все, кто знали Василя лично, понимающе посмеялись. — Да блин, я про то, что организацией и всем таким… В этот момент Богдан потянул Максима за край футболки от микрофона, и Василь, оставив их вдвоем, незаметно скрылся за сценой.