Grand Pas

Песня к главе: ШАРЫ — Сыграй это снова

За сценой было не протолкнуться, но не потому, что все жаждали присоединиться к «Смогу» в качестве ритм-гитариста. Многие, получив ударную дозу дофамина, уже напрочь забыли про «Смог» и развлекались своими компаниями: галдели, шикали жестянками пива, терзали гитары, сгрудившись вокруг музыкантов прямо на липком полу. Василя немного вело от усталости и эмоций, так что он с облегчением затерялся в толпе знакомых, которые пока не обращали на него внимания, благодарный Максу, взявшему заботы о ритм-гитаристе на себя. Вдруг чьи-то пальцы сомкнулись на его запястье и бескомпромиссно потянули за собой. Чувствительный к вторжениям в личное пространство, Василь, однако, даже не подумал сопротивляться. Это касание было для него столь же естественным, как если бы он сам обхватил одной своей рукой другую. Решительность и бережность державших его пальцев, их ласковая бархатистость, так не похожая на собственную грубую мозолистость, их теплота, что согревает не обжигая, обманчивая хрупкость, гармоничная правильность костяшек, и белая точка на ногте правого безымянного… — Вась, не тормози, — любимое беззлобное ворчание вернуло Василя в реальность, когда Филипп уже втащил его в мужской туалет и закрыл дверь. Опытный и предусмотрительный, Филипп раздобыл где-то стул. Сидеть на стуле было невозможно: косой и подранный, заляпанный лучше не знать чем, он доживал свои последние дни с тяжким скрипом. Но вот подпереть изнутри дверь, чтобы в туалет никто не попал, стулом было легко. Это Филипп и сделал. А после без лишних слов подвел Василя к раковине и поставил на нее свою театральную косметичку. Снаружи кто-то подергал за дверь, вынудив стул застонать, но Василю показалось, что это раковина просела под тяжестью балетной красоты. Он улыбнулся, а Филипп погладил его по щеке и вздохнул: — Волчонок. Судя по обреченному тону, он, кажется, имел в виду нечто большее, чем реакцию Василя на косметичку. К счастью, долго гадать не пришлось. Точнее, к ужасу. Взгляд мимоходом коснулся висевшего над раковиной зеркала, и Василь, тихо ахнув, отшатнулся. Расчувствовавшись на сцене и яростно натирая кулаками глаза, он совершенно забыл про грим и прическу. Волосы, которые Филипп уложил на плойку в прекрасные воздушные вихры, растрепались и стояли дыбом, напоминая догорающую деревенскую избу, а гипнотический смоки размазался в кашу, так что Василь сейчас выглядел не лучше панды, грохнувшейся с бамбука. Было жесть как неловко думать про белую футболку Максима, которая, единственная выжившая из трех, была, наверное, безвозвратно испорчена разводами от подводки. Вся «Ласточка» успела полюбоваться Василем в таком виде, но главное что и Муза успела тоже. Василь попытался отвернуться, но Филипп удержал его за плечи: — Эй-эй… ты чего? — Не смотри на меня, я урод, — буркнул Василь. Филиппа это заявление не впечатлило. Вжикнув замком косметички, он с легкостью возразил: — А по-моему, ты самый красивый. — Самый красивый урод. Филипп достал большую бутылку с прозрачной жидкостью и ватные диски. — Ты просто никогда не носил макияж. Не переживай. Он был прав: Василю еще предстояло научиться обращению с гримом. У самого Филиппа это получалось запросто, будто понимание косметики, ее особенностей и достоинств досталось ему от природы. Подготовка Филиппа к спектаклям завораживала Василя, и он старался не пропускать драгоценные минуты, когда Муза колдовала перед трюмо над своими сценическими образами. Танцевал ли Филипп волнующую Розу из одноактного балета Михаила Фокина или страстного Эспаду из «Дон Кихота», его грим всегда был безупречен, дополняя тончайшими деталями характер персонажа и вместе с тем подчеркивая уникальность исполнителя. Едва Филипп притрагивался к векам черной кисточкой подводки, Василь терял волю напрочь. Сердце шалело в груди и, влюбленное, требовало подвигов. Очаровав Василя притягательностью макияжа еще на первом свидании в апреле, Филипп и полгода спустя использовал свое чудесное оружие с таким же успехом. — Я из-за тебя решился. — А? — переспросил Филипп, и Василь, смутившись, что опять не посвятил его в цепочку мыслей, пояснил: — Ты вдохновил меня на грим. Ватный диск, которым Филипп осторожно протирал лицо Василя, так и замер у него в руке. Смотреть на Музу, зная, как нелепо он сейчас выглядит, Василю было стыдно, но бороться с потребностью он не мог: искусство макияжа, которым Филипп владел в совершенстве, дарило ему необычайную власть над Василем, но все же никакой, даже самый талантливый макияж не мог сравниться с силой петербуржских облаков, серебристо плещущихся у Филиппа в глазах. Василь хотел видеть его глаза сию секунду, немедленно. Завороженный воспоминаниями, он должен был подтвердить, что и безо всякого макияжа, без этих смоки, без туши, превращавшей его ресницы в каскад парящих журавлей, Филипп был прекрасней всех на свете, и именно таким, как сейчас — настоящим — Василь любил его больше всего. — Тебе понравился концерт? — спросил Василь шепотом, скукожившимся от волнения. Улыбка засветилась в уголках серых глаз, как лучик солнца, легший на спокойную Неву, и Филипп, не заметив, как громкость голоса подстроилась под Василя, кивнул без сомнений: — Очень. Его рука с ватным диском была такой бережной, что Василь жмурился от удовольствия доверяясь. Если бы не Филипп, он бы так и гулял по клубу с размазанными глазами, но Муза, как и всегда, была рядом, готовая проверить, поддержать, помочь и направить. Следя за каждым взмахом пуховых прикосновений, Василь не замечал, как его пальцы сами собой повторяют движения пальцев Филиппа, словно играют на невидимой лире. — Ты так красиво поешь, Вась, я чуть не рехнулся, — приглушенно сознался Филипп. — Поверить не могу, что ты мой. Василь дернул глазом: — В смысле? — В смысле что я встречаюсь, блин, с рок-звездой. — Не думаю, что я звезда. — Ага, ну да, — Филипп протестующе цокнул языком. — Я весь концерт заснял на айфон, если что. У меня есть доказательства твоей пиздатости. Тон его был обвинительным и серьезным, так что Василь, не удержавшись, прыснул. — Щекотно? — забеспокоился Филипп. — Я думал о тебе во время песен. Филипп наклонил Василя к раковине и заворчал, что тот постоянно теряет нить разговора, но о чем еще Василь мог говорить сейчас своей Музе, если не о любви? Вытершись бумажным полотенцем, Василь немедленно взял Филиппа за руки и сжал податливые пальцы. Хотелось заключить их, порхавшие с такой чудесной заботой, в свою благодарность и надеяться, что она не слишком огрубела от пониженного гитарного строя. — Я рад, что ты здесь. — А где мне еще быть? — риторически спросил Филипп с улыбкой и, потянувшись Василю навстречу, оставил крошечный поцелуй в уголке его губ. — Я тобой очень горжусь. Искра уколола сердце, и Василь невольно стиснул пальцы Филиппа в своих. Этот жест, чересчур напористый в столь проникновенную минуту, должен был оттолкнуть Музу, но Муза быстро подхватила смену настроения. Губ Василя коснулся еще один поцелуй: — Самый лучший. И еще один: — Самый талантливый. И еще: — Мой Волчонок. — Хватит, перестань, — сдавленно запротестовал Василь. Сентиментальность, которую он пока плохо контролировал, только утихла после объятия с Максимом, а Филипп опять все бередил, не подозревая, чем это может обернуться. — Я не хочу объясняться в любви в клубном туалете, — все-таки сжалился над Василем Филипп. — Точнее, в клубном туалете я хочу объясняться в любви не словами. Намек и завлекающее урчание были слишком очевидными, и память сразу подбросила летнюю сцену из караоке, когда они вдвоем, удалившись в туалет от остальной компании… Щеки Василя предательски заалели, что не укрылось от Филиппа, знавшего все оттенки его смущения. — Вась, — Филипп поддернул его к себе, будто даже то ничтожное расстояние, что разделяло их сейчас, казалось ему лишним. — Выступление было ебейшим. Когда мы выйдем отсюда, все будут поздравлять тебя и восхищаться, поэтому если мне нужно запереть тебя в туалете, чтобы сказать это первым, то я так и сделаю. Я счастлив, что видел тебя сегодня на сцене. Я счастлив, что ты есть в моей жизни. Я никогда не встречал настолько талантливого и упорного человека. Твоя преданность музыке и вера в правду, — Филипп прервался, чтобы сделать вдох, — они вдохновляют меня быть лучшим человеком, чем я есть, и я… Договорить он не успел, потому что Василь, как оказалось, контролировал свою сентиментальность еще хуже, чем предполагал. Тихо охнув от изумления, Филипп покачнулся и уперся в раковину, пока Василь, исступленно целуя его шею, щеки, губы, линию челюсти, скул и вообще все, куда мог дотянуться, бормотал что-то нечленораздельно радостное. Может, он еще и разрыдался в процессе, с ним теперь такое было сплошь и рядом. Он потом помнил только, что признавался Филиппу в любви, словно пьяный, и пытался заволочь его в кабинку, как дебил. Они смеялись и обнимали друг друга, а уходя забыли на раковине косметичку, и Василю пришлось провести целую розыскную операцию, прежде чем через неделю косметичка промелькнула на стриме у пятнадцатилетней сестры Рассела. Но это было через неделю, а пока Василь целовал свою Музу в мужском туалете клуба «Ласточка», где они заперлись изнутри ломаным стулом, и чувствовал себя самым счастливым из людей. В гримерку они вернулись последними. Туда набились, кажется, все, буквально вся «Ласточка», начиная Расселом и заканчивая артистками Театра русского балета, которые не побоялись продолжить знакомство с панками, пригласившими их на медляк. Пример девчонки взяли с королевы фан-клуба «Смога», которая восседала вместо трона на коленях Богдана, сжимая в тонкой руке такую же тонкую ноль-пять сидра. Аккуратно, но по-собственнически приобняв Ксюшу за талию, Богдан светился триумфом, будто главная его цель как басиста заключалась именно в том, чтобы усадить к себе девушку на колени и, получается, своей цели он добился. Совсем иначе ощущал себя Максим, которому такая свобода выражения чувств была, увы, недоступна. Он ютился на диване рядом с Артемом, притиснутому бедром к его бедру, но даже хотя в любвеобильной суматохе никто не обращал на них внимания, позволить себе большего они не могли. Максим заметил Василя с Филиппом, когда те просочились в дверь, догадался, откуда они вернулись ­— смытый макияж, ошалелые взгляды и припухшие губы на это явно намекали — и пожалел, что не додумался сделать так же, хотя, с другой стороны, уединяться в клубном туалете Артем мог и побрезговать. В любом случае Максим мало что успел до того, как за сценой его перехватил Олег. Ну не то чтобы перехватил. Он просто ждал у гримерки одним из первых, каким-то чудом оказавшись там еще раньше, чем Тёма с компанией. Появление Олега в «Ласточке» в его футболке от кутюр, фантастически белоснежной и хрустко отглаженной, было само по себе уникальным событием, а встреча за сценой и вовсе выходила из ряда вон. Максим до сих пор не мог сбалансироваться после столкновения галактик, случившегося у него в голове еще в самом начале концерта, а Олег вот так взял и залез прямиком в андеграундный муравейник. Впрочем, дерзость его была напускной. Он стоял в напряженной оборонительной позе, скрестив на груди руки, словно бронежилет, и улыбка по его губам блуждала снисходительная и прохладная, чтобы не дай бог Максим не догадался о существовании эмоций, которые уже во всех подробностях рассмотрел во время выступления. Находиться за сценой, когда вокруг пили и бесились панки, Олегу было, мягко говоря, непросто, но все же он пришел, и Максим не мог не испытывать благодарности. — Ну как? — он подмигнул Олегу с озорством, намекая, что видел его со сцены, а потому разыгрывать сдержанность нет никакого смысла. — Понравилось? Олег знал, что его раскусили, но зачем-то решил поломаться: — Это было… интересно. — Интересно? — переспросил Максим. Заметив, как резко потяжелел его тон, Олег попробовал исправить положение: — Лучше, чем я ожидал. — Да неужели, — Максим зашел внутрь гримерки, едва удержавшись, чтобы не пихнуть Либермана плечом. Детский сад, конечно, но Олег, какого хуя? Кому нужен этот дебильный спектакль? Вчера Максим бы еще мог с ним препираться и перекидываться колкостями, но сейчас не хотел. Концерт был главным событием его музыкальной жизни, и он не собирался тратить силы на то, чтобы тянуть из Олега искренность клещами, если даже после поездки в Сестрорецк тот продолжал отстраняться и иронизировать так, будто никаких откровений между ними не случилось и они остались друг другу чужими. В гримерке пока было пусто, но уже обнаружились организатор «Шторм-феста» Рассел, барабанщик Трушный, пара пацанов, которых Максим не знал, и, к его удивлению, несколько артисток Театра русского балета, взбудораженных собственной смелостью. Максим взял со столика запечатанную бутылку воды, махнул всем в знак приветствия и сел на диван в ожидании Артема. — Мне действительно понравилось, — прозвучал над ним голос, из которого за секунду исчезла вся спесь. — Извини, если обидел. Максим кивнул на диван, и Олег опустился рядом, предусмотрительно оставив между ними некоторое расстояние. — Ожидания у меня были низкие, врать не буду, — добавил Олег, наблюдая, как Максим опустошает бутылку воды. — Я к рок-культуре вообще отношусь довольно предвзято и мыслю стереотипами. — Это я заметил, — крякнул Максим. — Мне казалось, все будет довольно, ну… — Олег поискал слово, — кустарно, что ли. Судя по людям в вашей тусовке, подходу к организации и общей атмосфере. — Все, что ты говоришь, продолжает звучать оскорбительно. — Я знаю, прости, это подводка, — торопливо объяснил Олег. Максим закрутил крышку и скосил к нему недовольный взгляд: — Подводка к тому, чтобы я тебе врезал? — К тому, что я был не прав. Жаль, что Максим допил воду. Можно было эффектно выплюнуть ее от потрясения. — Вы с парнями очень талантливы, — Олег слегка понизил тон и с подозрением глянул на разношерстную компанию в другой части гримерки, словно его внезапная искренность могла вызвать у них насмешку и отвлечь внимание друг от друга. Максим повертел в руках бутылку и, решив подать положительный пример, улыбнулся. Воодушевленный его реакцией, Олег продолжил: — Я мало что понимаю в вашей культуре, но я точно понимаю, как много вы трудились ради сегодняшнего вечера. Вы профессионалы, это чувствуется. — Василь закончил музыкальную школу, а мы с Богданом самоучки, — сообщил Максим. — Никакого специального образования у нас нет. — И это делает вас еще круче. — Ты правда считаешь, что мы справились? — Да. Вот и все, чего Максим хотел. Без цветастых комплиментов, избыточных восторгов и пустословия. Честного «да» в ответ на простейший вопрос было достаточно, чтобы на сердце стало тепло. — Спасибо, — Максим ощущал на себе взгляд Олега, но отчего-то не решался обернуться, а потому таращился на бутылку, продолжая покручивать ее в руках. — Я, если честно, до последнего сомневался, что ты придешь. И что останешься до конца. Если бы ты поехал домой в середине, я бы понял. — Я не хотел домой, — пожал плечами Олег. — И сейчас не хочу. Уже слишком тепло, все, хватит. — Это здорово, — кивнув, отозвался Максим. Вскоре до гримерки добрались Артем, Ромаши и Ксюша, которая где-то в пути подцепила Богдана и теперь обнимала его с таким довольным видом, будто из всех фанаток группы именно ей улыбнулась удача и перепал басист. Среди тусивших с панками артисток Театра оказались знакомые Ксюши и Ромы, так что они с порога бросились друг к другу, спеша обменяться впечатлениями. Получив возможность отбиться от компании, Артем просочился к дивану и чуть смутился, когда Максим, забыв, где находится, рефлекторно дернулся ему навстречу. Сизая и невзрачная, гримерка с появлением Артема посветлела в один миг. Максим все выступление мечтал привлечь его к себе и сжать в объятиях что есть силы, поэтому продолжать контролировать себя и дальше не хотел. Несправедливость бесила. Что на разводных мостах, что сейчас в клубе, что в любом на свете общественном пространстве — вечно приходилось завидовать Ксюше с Богданом, а самим искать укромные места, из которых темный зал кинотеатра был едва ли не вершиной дерзости. Влечение Максима было столь очевидно для Артема, что он послал ему коричный терпкий взгляд, в котором слились совершенно не похожие друг на друга краски взаимности, предупреждения и торжества, а после, не проронив ни слова, занял место на диване. Пришлось для этого слегка подвинуться к Олегу, и как-то так Максим оказался зажат между ними с обеих сторон. — Тебе понравилось? — он наклонился к Артему и, пользуясь тем, что остальные заняты болтовней, пивом и обжиманиями с Богданом, все-таки скользнул кончиками пальцев по тонкой ручке, лежащей на бедре. Артем вспыхнул, опасливо оглядевшись, — Максим обожал, как в моменты его заигрываний Тёма притворялся недотрогой, прежде чем, отбросив целомудрие, откликнуться на флирт — а после этого, вдруг покосившись на Олега, раздвинул губы в ослепительной, как только он умел, улыбке. — Ты был лучше всех, — шепнул Артем с таким горячим чувственным волнением, что сердце тотчас застонало, пропустив удар. Коротко отозвавшись пожатию Максима, любимые пальчики аккуратно высвободились и скрылись под бедром вне зоны доступа. — Больше всего мне понравилась твоя импровизация, — добавил Артем. Чистейшая, как утренняя роса, невинность украсила его тон, и на короткий миг Максим даже поверил, что речь действительно идет о его музыкальном таланте. Артем легонько и мечтательно вздохнул, как будто вспомнил выступление Максима, и продолжил: — Ты так преображаешься во время игры. Становишься таким смелым и раскованным. Глаз от тебя не мог оторвать, особенно когда ты снял футболку. Это было выше моих сил. Все представлял себя… как ты бы там с такой же страстью… — Тём, — мгновенно перебил Максим, не успев поймать выскочившую на губах нервную усмешку. Сидевший рядом Олег слышал каждое слово, но отчего-то не уходил, делая вид, будто досконально изучает обстановку в гримерке. Наверное, надеялся, что это скоро кончится. Заметив, как резко лицо Максима приобрело напряженное и неловкое выражение, Артем скинул с себя образ неискушенного обольстителя и серебристо засмеялся: — Все-все, прости. Он потянулся вперед, словно хотел чмокнуть Максима в щеку в знак примирения после своей мальчишеской выходки, но тот предупредительно отдернулся, и Артем, очнувшись, замер на полпути. — Это был потрясающий концерт, — сказал он, снизив голос в полушепот, совсем иной, чем минуту тому назад. — Я с этого должен был начать, а не придуриваться. Отмахнуться, что все в порядке и раскаяние лишнее, Максим не успел: Артем тут же начал делиться эмоциями, словно запоздало испугался, как бы его прошлое поведение не расстроило и не обидело Максима. Но разве мог Максим на него обижаться? Все двусмысленные комплименты уже вылетели у него из головы, потому что слушать отзыв Артема, чудесной птички, было одно удовольствие. Максим чувствовал себя большим домашним котом, которого гладят по шерсти и чешут в местах, где ему больше всего это нравится. Тёма сторонился андеграунда и, наверное, побаивался, но сегодня, в компании друзей, когда на сцене выступал любимый человек, ему было хорошо и радостно. Максим очень старался, чтобы ему было хорошо и радостно, поэтому когда он тараторил, ерзая от возбуждения, какой Максим молодец, какие шикарные песни они сочинили с парнями, особенно — тут он споткнулся и зарделся — «ту, про метро», держать себя в руках становилось все сложнее. Артем не мог поверить, что своенравные и не особо даже благозвучные мотивы рок-музыки превращаются силой таланта в искусство, от которого захватывает дух. Он восхитился упорством и прогрессом Максима, признался, что на днях пересматривал видео, те самые, из Девяткино, неуклюжесть которых Максим и сам вспоминал во время выступления, потом распереживался, что слишком много и глупо болтает, запыхтел, взъерошивая волосы, расстроился, что отзыв какой-то дурацкий совсем. Максим слушал его не перебивая и любил. Некоторое время спустя в гримерку пришли Филипп с Василем, за ними подтянулись еще люди, в один момент стало тесно, суетно и шумно, так что Максим перестал слышать не только Артема, но даже собственные мысли. Натруженная дверь без конца скрипела и хлопала, впуская и выпуская народ. Кто-то присоединялся к обсуждениям, кто-то просто забегал поздравить группу и выпить пива, Максим постоянно с кем-то здоровался, знакомился и обменивался комплиментами, причем для этого ему даже не приходилось покидать диван: все сами подбегали жать руку Максу Драммеру. Кое-кто задавал вопросы насчет ритм-гитары, но особого энтузиазма по этому поводу Максим среди парней не наблюдал. От образовавшейся вокруг него активности Артем быстро стушевался и ушел в себя, как если бы панки могли догадаться о его пылких комментариях насчет концерта и особенно барабанной импровизации. Олегу с другой стороны было тоже не слишком комфортно. Артем уже хотя бы сталкивался с андеграундом, а вот на Олега панки с партаками производили неизгладимое первое впечатление, несмотря даже на то, что круг его общения так-то включал Марата и всяких прочих бандитов. Тем не менее, он был здесь, Максим ощущал его присутствие, неуловимый сладко-цитрусовый аромат его духов, его незримую поддержку и участие. Если бы Олег хотел уйти, он бы не постеснялся и ушел, но он оставался рядом, и Максим смел надеяться, что ему интересно не только как в зоопарке. Именно поэтому, прощаясь с очередным новоиспеченным фанатом «Смога», Максим все внимание уделял Артему с Олегом и пытался втянуть обоих в разговор, чтобы они не скучали, не терялись, а еще наконец-то заметили друг друга по какому-то поводу кроме взаимных обвинений. Он отдавал себе отчет, что замахнулся в стратосферу и что, возможно, не вполне понимает происходящие в ней процессы, однако наладить отношения Артема и Олега было важно и Максим нуждался в отправной точке. Концерт для этого отлично подходил. Ну, должен был подойти по законам логики. На практике затея успехом не увенчалась. Взаимодействовать Артем с Олегом не спешили. Точнее, они взаимодействовали, еще как: поддерживали беседу о музыке и фестивале, обращаясь при этом исключительно, демонстративно и гротескно к одному только Максиму. Ладно, с Василем Артем тоже не сразу подружился. Нужно просто дать им время. В гримерке активно обсуждали дальнейшие планы. Расходиться, конечно, не собирались. Такое грандиозное событие, как первое выступление Василя с группой, требовало праздника, и праздник в итоге решили провести на Гривцова. Это почему-то особенно обрадовало Ромаш. Они приглашали и звали всех так усердно, будто рядом не стоял Филипп, готовый убивать. Артем, который тоже подустал после концерта, вопросительно глянул на Максима, и тот, внимательней понаблюдав за парнями, понял, в чем дело. Разгадка в общем-то лежала на поверхности. До отъезда Ромаш в Европу оставалось чуть больше месяца, и они старались проводить время насыщенно. — Ну мы недолго посидим, сыграем пару песен, по пиву выпьем да и все, — компромиссно пообещал Максим, стараясь игнорировать внезапно защемившую на сердце тоску. — В смысле по пиву?.. — вдруг прозвучало с другой стороны дивана и не то чтобы довольным тоном. Максим повернулся к Олегу, приподняв бровь в качестве переспроса. — А ничего что я русским языком просил, — Олег пробежался взглядом по гримерке и сбавил громкость, — воздержаться от встреч на Гривцова? В ту же секунду усталость слетела с Артема как вихрь. Выразительно цокнув языком, он вытянулся в струнку и грозно заявил, что Олег зануда, Рома с Пашей молодцы, идея продолжить вечеринку отличная и он будет рад принять гостей на кухне своего, он подчеркнул это, дома. Олег пропустил все мимо ушей, сосредоточив внимание на Максиме. Тот понимал его опасения, а воспоминания о том, как Олег ворвался на Гривцова среди ночи с толпой мужиков и конспиративными телефонами, были свежи, но вряд ли среди друзей Василя затесались Маратовские шпионы, чтобы проникнуть сегодня в квартиру и рассовать по ней жучки. — Слушай, ну перестань, — отмахнулся от Олега Максим. — Ты же не думаешь, что они опасны? Богдан целовался с Ксюшей и, пока Максим с Артемом прятали касания кончиками пальцев, бессовестно трогал ее где попало; Ромаши наперебой болтали с кордебалетными девчонками и внезапно Трушным, который, скорей всего, заливал им, как однажды Максиму, что совмещает жизнь барабанщика и айтишника; Василь, усевшись на пол с парочкой приятелей, наигрывал им что-то на гитаре, а те слушали разинув рты, точь-в-точь ученики сенсея; ну а Филипп, возмущенный, что на его кухню опять припрется куча панков, яростно листал Инстаграм и отбивался от дебильных вопросов про балет, которые сыпал на него окосевший после пива Рассел. Вся эта картина Олега не убедила. — Я понятия не имею, кто они такие, — процедил он. — Вы, подозреваю, тоже. — Это Васины знакомые и девчонки из нашего Театра, — терпеливо пояснил Максим. — Чужих здесь нет. ­— Василь может за них поручиться? — Ты больной, что ли? — вырвалось у Артема. Призадумавшись, Максим повел плечами: — Может, наверное. Олег качнул головой: — Макс, так дела не делаются. Слишком большой риск, и многое… — Ну хочешь, давай с нами, — усмехнулся Максим. — Проконтролируешь. Очевидно, что гримерка была абсолютным пределом вовлеченности Олега, и афтерпати на Гривцова в его планы не входила. Максим просто брал его на понт, уверенный, что, пригласив к себе пару человек из тусовки, они не проявляют беспечность. Олег мог с чистой совестью ехать домой отдыхать. Никто здесь на Марата не работал. Олег посмотрел на часы: — Говоришь, это ненадолго?.. И пока Максим подбирал рухнувшую на пол челюсть, Артем со стоном пополз по дивану вниз. До Гривцова добрались оперативно, потому что прилипчивый мокрый снег, заволокший все обозримое пространство, определенно не располагал к таким ярким и шумным прогулкам, какие Максим помнил с лета. Вместо путешествия по Невскому с гитарами и хоровым пением пришлось неромантично вызывать такси. Даже несколько такси: пробираясь из гримерки на выход, компания, и без того солидная, разрослась уже прямо неприличным образом. Приличия, впрочем, сегодня мало кого заботили. Парни из тусовки, обычно угрюмые и подозрительные, расцвели, словно ландыши по весне, и беззастенчиво вели за талию артисток Театра, которые льнули к новым знакомым не хуже, чем героини балетов к своим принцам. Задавая общий тон, Ксюша с Богданом обжимались не переставая. Ромаши ухаживали друг за другом, совершенно никого не стесняясь. И даже Артем, осмелев от суеты, как бы случайно погладил Максима по шее, когда надевал рукав куртки у гардероба. Последним в такси запрыгнул Василь: хотя Филипп отгонял от него жаждущих внимания друзей и настойчивых поклонников, те никак не хотели отпускать рок-звезду, озарившую их своим сиянием, и то утягивали Василя в беседы на отвлеченные темы, то поздравляли с успехом, то что-то наливали прямо на ходу, а то и предлагали косяки, от которых Василь отказывался так, чтобы это было видно Филиппу. Несмотря на кое-какой личный опыт взаимодействия с тусовкой и ее представителями, Филипп по-прежнему чувствовал себя дискомфортно. Садясь вместе с Артемом и почему-то Альфией на заднее сиденье такси, Максим успел заметить, как Филипп крутится у следующей машины и нервно курит в ожидании Василя. Ему было нелегко во всем этом хаосе, с этими панками, вписками и сарафанной популярностью, но он искренне старался ради человека, которого любит, что не могло не вызвать уважение. — Ну как, не передумал? — улыбнулся Максим, прикрыв за собой дверь такси. — У меня выбора нет, — буркнул с переднего сиденья Олег. Налет на круглосуточный продуктовый во дворах переулка Гривцова прошел успешно, и, нагруженная алкоголем, разношерстная толпа ввалилась в квартиру. Рома тотчас активировал режим гостеприимства, но народу было слишком много, чтобы он справился в одиночку, поэтому на помощь пришли все местные обитатели: Артем и Максим притащили стулья с табуретками, Паша припряг андеграундных парней двигать стол, Филипп командовал девчонкам, где брать посуду, и вскрывал бутылки штопором. Поначалу ему в этом помогал Богдан, но уже через пару минут Ксюша потянула благоверного в комнату, и тот, немного поколебавшись, сделал выбор, о котором Максим старался как-нибудь не думать. Выставив за дверь пару стульев и тумбочку, которую можно было использовать в качестве дополнительной столешницы, Ксюша с Богданом ретировались с вписки, тем самым даже отчасти добавив ей каноничности. — Может, нам так же поступить? — хмыкнул Артем, забирая пожертвования от двери Ксюшиной комнаты. Максим хотел помочь с тумбочкой — все-таки она была довольно тяжелой — но Артем увернулся подмигнув: — Твои талантливые руки нужно беречь. Как будто его руки были менее талантливы. Идея уединиться, хоть и высказанная в шутку, звучала заманчиво, тем более что подобный опыт у них двоих уже был, но Максим побаивался оставлять тусовку без присмотра. Опасений такого рода, как у Олега, они у него, конечно, не вызывали, но мало ли что взбредет в голову пьяным панкам. Там куча девчонок, которые про вписки только в фанфиках читали. Если что пойдет не так, Филипп это не разгребет. Надо убедиться, что атмосфера на кухне нормальная, поддержать Васю, который отважился слить две части своей жизни воедино, а после этого уже можно отдыхать. На кухне со всеми или в комнате с Тёмкой вдвоем — разберутся по ходу. Но волноваться в целом не стоило: пока они отлучались, атмосфера на кухне сложилась не просто нормальная, как, несколько преуменьшая, надеялся Максим, а вполне себе позитивная и динамичная. Несмотря на необъятное количество народу, все как-то организовались, рассредоточились, нашли себе стакан с бокалом и весело галдели. Многие уселись прямо на пол, не видя в этом никакой проблемы: сразу становилось ясно, что у людей богатый опыт вписок. За какофонией голосов ненавязчиво журчала гитара. Мелодия была разноцветной и переливчатой, словно солнце касалось чешуи плывущей в Финском заливе рыбки, — это Василь, предвкушая приятный вечер, наконец расслаблялся. Филипп с Ромашами старались держаться к нему поближе, но выглядели при этом дружелюбно и помогали гостям, если те не могли найти уборную, столовые приборы, друг друга или себя. Особенно радовало, что Филиппу полегчало. Медитативная музыка Василя овевала его подобно сандаловым благовониям, которые Филипп иногда зажигал в своей комнате, и действовала так же. Особое удовольствие дарили глазу артистки Театра русского балета, которым происходящее, скорей всего, напоминало фантастический сон. Это по-своему трогало Максима. Еще весной он и сам лишь мечтал о таких вот кухонных вечеринках и даже не представлял, что они когда-нибудь сбудутся в реальности. Про выпускниц Вагановской академии, которым судьба приготовила миллион часов балета и около ноля часов безумств, нечего и говорить. Максим был рад за их новый опыт, особенно потому что волнующее знакомство с «хулиганами» развивалось довольно безопасно. Парни избегали напористых действий, двусмысленных фраз и неуместных намеков в присутствии своих авторитетов: Василя, Рассела, Трушного и, как ни странно, самого Максима. Входя на кухню, он поймал на себе пару-тройку уважительных взглядов. За девчонок можно было не переживать: никто из присутствующих не посмел бы обидеть их ни здесь, ни вне стен этой квартиры. Зато вполне мог пригласить на свидание. А некоторые из артисток даже сами проявляли инициативу. Максим чуть не прыснул, заметив, как одна из танцовщиц кордебалета хищно забралась на подоконник, где прятался Олег. Ну он не то чтобы прятался. Он занял наблюдательную позицию. По его плану, как всегда гениальному, с подоконника предстояло следить, кто чем занят, и выявлять потенциальных сообщников Марата, чтобы после загнать их в угол, выбить признание, доходчиво объяснить перспективы и при лучшем исходе склонить на свою сторону. На практике этот план провалился приблизительно сразу. Любому кретину было ясно, что Олег не сможет контролировать два десятка человек одновременно. КМС по шахматам, безусловно, значительное достижение, но кроме шахмат ему надо было поиграть еще, к примеру, в «Симс». Короче, никаких деловых задач Олег там с подоконника не решал. Да и сказать по правде, вряд ли собирался. Легенда о кроте служила лишь предлогом, чтобы с расстояния изучать людей и их взаимодействия. Олегу было просто-напросто интересно. Этой причины хватило, чтобы он поехал на Гривцова после «Ласточки», но, если он стеснялся своей принадлежности к живым существам и хотел, чтобы Максим подыграл его рациональным доводам, Максим не видел причин отказываться. Другие не знали Олега так хорошо и не могли оценить контраст между его обычной бесстрастностью и нынешним горячим фейерверком потрясения, отзывчивости, любопытства и восторга. Максим мог, и этот контраст был прекрасен. — Он что, шпионов вычислять приехал? — без тени удивления поинтересовался Филипп, проходя откуда-то мимо Максима. — Ну типа, — хмыкнул Максим в ответ. Филипп издал продолжительный выдох смирения и вернулся к Василю. Пока Максим и Артем возились с тумбочкой и прочей ерундой, все места на кухне уже заняли и упасть осталось только на пол. Идея, с одной стороны, казалась трушной, с другой стороны, у Максима была спина. К счастью, испытывать себя на прочность не пришлось, и еще до того, как Максим стал искать, что бы подстелить, Артем потянул его за локоть к столу, где Альфия и ее подруга Маша придержали для них два стула. Такому повороту событий Максим даже несколько удивился: он понятия не имел, что Артем дружит со своей партнершей по Театру Альфией. Несмотря на понты, которые Артем от души накидал Олегу в гримерке, выглядел он все-таки утомленно, поэтому Максим на всякий случай уточнил: — Ты как? Не устал? Если хочешь, уйдем отсюда. Артем ничего не ответил, но карамельный взгляд, мельком брошенный на Максима из-под ресниц, был наполнен внезапной нежностью, будто Артем никогда не знал такой великой заботы и она его очень тронула. Не совсем понимая, что он задумал, Максим опустился на стул. Тёма встретил его улыбкой, согревающей, точно майское солнце, и светлой, как музыка Василя, сидевшего напротив, а после, едва Максим пододвинулся ближе, положил ему на колено ладонь. Он продолжал все так же мягко улыбаться, само воплощение невинности и скромности, и не смел поднимать лишний раз глаз от стола, но его рука была раскаленной, как пламя, а в жесте, которым он удерживал Максима рядом, ощущалась власть. Ого. Ну давай так. — Не устал, получается, — понизив голос в хрипотцу, от которой жилка на шее Артема всегда начинала биться учащенно, Максим приподнял бровь и отозвался ему зеркально, только вместо колена повел рукой сразу же вверх по бедру. Артем вспыхнул алым цветом, шумно втянул носом воздух, схватился за бутылку пива и непроизвольно сдвинул ноги с таким восхитительным целомудрием, что Максим перестал его мучить и все-таки отнял руку, хотя бы с радостью оставил ее зажатой там, где ей очень нравилось. — Не понимаю, как он… — отпив из бутылки, залепетал Артем, — как у него так… Щеки его алели, и Максима тянуло завыть, что нельзя расцеловать провокатора прямо сейчас. — Вы с самого утра были в «Ласточке», репетировали, ставили звук, сейчас выступали, — протараторил Артем, растеряв свой запал соблазнения. — Я думал, после такого вы несколько дней к инструментам вообще не притронетесь, а он и в гримерке играл, и сейчас тоже. Ему когда-нибудь надоедает? Он говорил, конечно, о Василе, который сегодня практически не разлучался с гитарой и по-прежнему выглядел бодрым, словно музыка не забирала его энергию, а напротив, лишь подпитывала ресурс. Впрочем, так оно и было. Если балетным танцовщикам, как бы сильно они ни любили танец, после каждого спектакля требовалось физическое, а то и эмоциональное восстановление, Василь заряжался от музыки, а без нее тосковал. Он не понимал, что такое «надоедает». Артему ведь не надоедало дышать. — Если ему надоест, у него есть рояль, — Максим подмигнул Артему, и тот с тревогой покосился на Василя: вдруг заметит иронию и обидится. Василь, разумеется, ничего не замечал и ни на что не обижался, даже хотя сидел в метре от них. Ему не было дела до мира вокруг, когда его миром становилась мелодия. Потрясающе он все-таки умел преображаться. Пару часов назад его свирепый расщеп, сокрушительные риффы и облаченная в пентатонику злость летели на «Ласточку» камнепадами, а сейчас буря унялась как не бывало, и Василь, самый мирный на свете, притрагивался к струнам бережно, благоговейно и любовно, будто думал о Филиппе и тех счастливых моментах, которые провел в его объятиях. Максим вдруг вспомнил, как Василь играл на гитаре в «Медоре». Он приносил инструмент, чтобы поднять настроение другу, но талантливого музыканта довольно быстро заметила одна медсестра, другая, третья, да и голос его, приятный и сильный, долетал до слуха каждого на этаже. Не прошло и недели, прежде чем Василь стал давать концерты в холле. Пациенты, санитары, медсестры и даже некоторые врачи сходили от него с ума и бежали слушать со всей «Медоры», если только были свободны. В отличие от Василя, который пыхтел, что это жутко обременительно и вообще незачем, Максим не скрывал своей радости. Внимание неискушенной больничной публики нравилось Василю, казалось чище и выше того, к чему он привык, и он старался ради слушателей с искренней вовлеченностью, даже хотя почему-то отказывался ее признавать. Маленькие концерты Василя лучше всех уговоров врачей помогали Максиму подниматься с постели и тащить деревянное тело из палаты аж в самый холл. Благодаря выступлениям друга Максим наконец расходился после операции. Только Василю он в этом тоже почему-то так и не признался. Словно уловив мысли Максима по сверхъестественному каналу связи, Василь сменил мотив на одну из песен, которые играл в «Медоре». Он сидел тогда в глубоком кресле, скрестив по-турецки ноги, и на коленях, как всегда, держал гитару. Максим помнил, что наступал вечер. Ранний августовский вечер должен был скоро накрыть город, но пока этого ничто не предвещало. Недавно прошел дождь, из-за туч выглянуло солнце, и в открытое окно струилась тонкая жасминовая свежесть подернутого влагой воздуха, что вплетался в золотые косы. Овеянный потоками предзакатного сияния, Василь покачивался на их волнах в такт музыке с мягкой умиротворяющей плавностью, и сейчас, под электрическими лампами ноября, его голос вновь переносил Максима в лето: — Радостью искрятся милые лукавые глаза. Хочется остаться, но остаться здесь уже нельзя… Максим не знал эту песню до Василя, но она удивительно подошла и ему, и моменту, для которого он ее выбрал. В ней звучала беззащитная прозрачная душа. Слушая деликатные переборы, которыми Василь рисовал летний ветер, журчание деревенской речки и колоски высоких трав, шелестящих по рукам щекоткой, медсестры в холле «Медоры» обнимали друг друга за плечи и улыбались так же, как обнимали сейчас друг друга Маша и Альфия. Василь заколдовывал каждого, до кого дотрагивался музыкой, и пусть песня, которую он исполнял, была о расставании, голос его звучал очень чисто, а потому дарил надежду на то, что впереди ждут и беззаботное лето, и целая счастливая жизнь. Вся суета на кухне разом улеглась, и внезапная тишина после хаоса прониклась уютом и уважением, но Василь, казалось, этого не замечал: для него значение имела только музыка. Пальчики Артема вопросительно скользнули в ладонь Максима под столом, а когда он сжал их, с облегчением расслабились. Как у него это обычно бывало, после первого бесстрашного шага Артем стушевался, поэтому теперь не отваживался лишний раз поворачивать к Максиму голову, но песня Василя тронула его за живое и он искал возможность это безопасно показать. Приветствуя инициативу, Максим не слишком безопасно, зато с любовью гладил его руку под столом. Тёмкина искренность согревала сердце лучше, чем вечернее августовское солнце. — Мне надо выпить, — обронил Артем, когда Василь приглушил последнюю ноту и кухня заполнилась аплодисментами. Максим с ласковой усмешкой отпустил его ладонь на волю. Минутная зачарованность, накрыв их кружевами, вновь обратилась суматохой. Сквозь колеблющийся табачный полог было видно, как артистки Театра флиртуют с панками, Рома болтает с Альфией, которая отчаялась добиться внимания Артема, а Паша активно кивает патетическому тосту Трушного на абсолютно бессвязную тему. Вечеринка продолжилась, но Василь по-прежнему блуждал в чащобах вдохновения и рассеянно очерчивал взглядом края стаканов и складки на одежде случайно подвернувшихся ему людей, отрешенно, как бы по инерции притрагиваясь к струнам акустики. Некоторое время спустя к нему потянулся Филипп, собираясь шепнуть на ухо чудодейственное заклинание. Максим в такие моменты представлял, будто у них есть кодовое слово «Отомри» или другое с таким же впечатляющим результатом. Что бы Филипп ни использовал, это всегда срабатывало, и Василь, судорожно смаргивая наваждение, собирал душу и тело в одно. Сейчас, однако, Филипп не успел применить свою технику. Едва он наклонился поближе, Василь, не заметив его, подскочил. Филипп изумленно отпрянул. И он, и Максим тут же поняли, что в голове у Василя щелкнула какая-то идея. Поняли и насторожились. Отложив гитару, Василь взял со стола две бутылки пива, отточено открыл их зажигалкой, которую носил в кармане джинсов, а затем, подхватив за горлышко, отошел от стола и приблизился к подоконнику. — Привет, — он протянул пиво Олегу. Тот замешкался от потрясения, но бутылку принял: — Привет… Василь неслышно и легко запрыгнул на подоконник, заняв место артистки кордебалета, которая к тому моменту ушла пытать счастье где-нибудь еще, потому что пытать Олега ей надоело. — Ты беспристрастный слушатель, — без лишних вводных заявил Василь. Олег моргнул: — Я беспристрастный слушатель? — Да, — нажал Василь. — Ты ничего не знаешь об андеграунде, о роке и о нас. — Ну… — Олег призадумался, согласиться или опровергнуть это утверждение, особенно его конец. Об участниках «Смога» он знал предостаточно, хотя и не от них самих. Но Василь не собирался ждать развития его мысли и задал вопрос в лоб: — Как тебе концерт? Олег не знал, что на это сказать. Нападение Василя оказалось внезапным, прямо-таки с тыла. До этого ситуация складывалась благоприятно, Олег, которого никто не трогал, уже расслабился и, собираясь провести остаток вечера как вольный слушатель, явно не рассчитывал, что от него затребуют обратную связь. Он вообще не планировал общаться здесь с кем-то кроме Максима. Молчание, конечно, беду не отвело. Василь тоже молчал. Но взгляд его, прикованный к Олегу, был столь довлеющим, что тот в конце концов повел плечами и выжал из себя ответ: — Я редко бываю на подобных мероприятиях. — Это не ответ, — оценил Василь. Поняв, что от него не отстанут, Олег вздохнул, повертел в руках бутылку и решил тянуть время: — Что ты хочешь от меня услышать? — Ты сидел с нами здесь, на этой кухне, — Василь махнул туда, где не сегодня, но в обычные дни находился обеденный стол, за которым сентябрьской ночью после выписки Максима из «Медоры» они пили из кружек Ромино шардоне и предавались мечтам о музыкальной славе. — Ты планировал вместе с нами этот концерт. — И я рад, что он состоялся, вы молодцы, — сдержанно кивнул Олег. Но комплимент не сбил Василя с курса. — Мне нужен твой комментарий, — пригвоздил он тоном Терминатора, который искал одежду, ботинки и мотоцикл. И добавил: — Ты пьешь светлое? — Ты мне его принес. — Я не знал, какое ты любишь. Ты пьешь светлое или другое взять? — Господи боже… — закатил глаза Филипп, который сидел к ним спиной и слышал каждое слово. — Это сойдет, — успокоил Василя Олег и для подтверждения сделал небольшой глоток. — Ну так что? — Ну не лучшее пиво, которое я пил, конечно, но… — Я про концерт, — нетерпеливо перебил Василь. — Он щас его доведет, и нам всем пизда, — в полтона пробурчал Артем. Максим решил пока не делать выводов. Никаких. — Ладно, я понимаю, что ты имеешь в виду, и понимаю, зачем ты ко мне подошел, — наконец уступил Олег, чтобы, как выразился Артем, не доводить Василя. — Но мое мнение, каким бы оно ни было, ничего тебе не даст. Василь нахмурился: — Почему? — Потому что я не твоя целевая аудитория, — пояснил Олег, доходчиво выговорив каждое слово, будто Василь был далеко не самым одаренным собеседником. — Неважно, что я думаю. Такие люди, как я, на твоих концертах случайны. И мое мнение не имеет значения. Слова эти больно полоснули Максима по сердцу. Ну в смысле «не имеет значения»? Ну сколько можно притворяться черствым? Василь заслужил признания и похвалы не меньше, чем Максим, а вообще, если честно, в разы больше. Скажи ему, как он талантлив, скажи, что его труд был титаническим, признайся, что твои предубеждения надломились и мнение об андеграунде пусть и не поменялось до конца, но, во всяким случае, смягчилось. Повтори для него хоть один комментарий из тех, что озвучил в гримерке. У тебя же глаза сияли весь концерт. Ну сделай ты шаг навстречу, Олег, они не оттолкнут. — Тебе понравилось или не понравилось? — голос Василя потяжелел на пару тонов. Это значило, что допрос движется к кульминации, и сейчас либо прозвучит нормальный ответ, либо рванет. — Мне сложно быть объективным, — уклончиво протянул Олег. — Я человек со стороны, мне не с чем сравнивать, я не могу оценить вашу технику, подачу, перспективы, я не знаю, по каким критериям… Ясно. Рванет. Филипп успел скосить глаза к Артему и потрясающе отчетливо произнести губами: «Я ему въебу нахуй», прежде чем табачный шлейф над столом дрогнул от звона битого стекла, Максим панически дернулся, а Филипп в секунду обернулся на сто восемьдесят градусов к подоконнику. Василь обеими руками сжимал плечи Олега и всаживал в его лицо кинжалы взгляда. — Вася, — Максим предупредительно повысил голос и приподнялся со стула. Василь не реагировал. Олег, в свою очередь, хотя и знатно обалдел, на оппонента смотрел бесстрашно и прямо. Они напоминали двух котов, застывших в странных позах перед дракой. Общего внимания немая сцена, к счастью, не привлекла: Василь уронил бутылку прямиком в мажорный фоновый гул — но все, кто были за столом, напряглись. Паша, который сидел ближе всех, приготовился вмешаться. — Давай так, — с накалом процедил Василь, — ты бы пришел еще раз? Да или нет? Пальцы Василя впивались в грудную клетку Максима с такой же силой, как в плечи Олега. Он должен ему сознаться, обязан. Он ведь не изверг в конце-то концов. И хотя Максим уже знал ответ на Васин вопрос, под ложечкой засосало. Не изверг, но может из упрямства, или гордости, или вредности — может брыкнуться нарочно, он такой. Какие бы мотивы им ни двигали, Максим сильно сомневался, что готов сейчас услышать его равнодушное — Да, ­— кивнул Олег. Весь стол одновременно выдохнул. Но Василю оказалось мало. — Да твердое, как у мужика, или вялое, как стариковский хуй? — потребовал он. Олег приподнял брови: — Ну если ты так ставишь вопрос… Тут на другом конце кухни заиграли вступление к Tears Don’t Fall, что в целом органично завершило этот тарантиновский диалог. Василь убрал от Олега руки, но возвращаться за стол почему-то не спешил. Более того, к полнейшему изумлению балетной компании и, прежде всего, Филиппа, между ними завязался разговор. Расслышать его, правда, было уже трудно, потому что пацаны на всю кухню ебашили Bullet For My Valentine. Пьяное скандирование «Your tears don’t fall! They crash around me!» даже заставило сидящих на подоконнике придвинуться ближе и склонить друг к другу головы. — Это что?.. — только и ахнул Артем. У Максима тоже остались лишь ахи. Беседа тем временем развивалась, и пусть ее смысл растворялся в кухонных воплях, невербальные знаки прочитывались без труда. У Василя и Олега нашлись общие темы. Позы обоих теряли напряжение, хмурость на лицах расслаблялась мимикой, Олег даже изредка улыбался и посмеивался над чем-то, что Максим не решался обозначить как шутки Василя. Первое контактоустанавливающее пиво сменилось вторым, приятельским, и вскоре бутылки уже активно участвовали в жестикуляции. До стола долетали отдельные слова и фразы, по которым было сложно выстроить общую картину, но в какой-то момент Максим разобрал за гитарным риффом произнесенное Олегом имя «Билли Новик», и ему все стало ясно. У Артема рядом пикнул айфон, и Максим рефлекторно повернул голову на звук уведомления. Пришло сообщение от Филиппа: «Че вообще происходит? Я не понимаю куда ревновать». Артем прыснул и, перекинувшись взглядами с драматично растерянным другом, на всякий случай перевернул айфон экраном вниз. От разговоров о джазе Василь заполыхал энтузиазмом, как жар-птица, и вывалил на Олега столько информации, что того бы с головой накрыло, не будь он столь же подкованным. Из надвигающейся на него вулканической лавы Олег в два счета выстроил дворец с той же игривой изящностью, с какой делал все на этом свете, и Василь, недосягаемый, непостижимый и неприступный, был очарован и покорен. Зрачки его расширились, словно пытаясь вобрать как можно больше неизведанного, и черный, как ночь над океаном, взгляд не отрывался от Олега ни на секунду. Если Олег сейчас не чувствовал себя так, будто их накрыло невидимым куполом, изолировав от прочего мира, и Василь не держит его внимание сверхъестественной властью, он точно был не человек. Впрочем, судя по тому, что Олег был целиком и полностью сосредоточен на Василе, все развивалось по известному сценарию, который при знакомстве с Васей испытал на себе и Максим. Они теперь могли болтать так до утра, поэтому все остальные постепенно потеряли интерес и переключились на другие беседы, в том числе и Максим, которого Артем внезапно втянул в хвастовство о пилатесе. Каким-то образом его разговор с сидевшими рядом девчонками коснулся этой темы, и он решил напомнить о своей подработке в студии танца на Крестовском острове. Альфия загорелась желанием сходить на пробное занятие. К диалогу присоединился Рома, и они ловко сменили русский язык на балетный, так что Максим не особо поспевал за сутью, пока не услышал собственное имя, произнесенное тоном, каким мама когда-то в разговорах с подругами предваряла информацию о том, что у него в четверти одни пятерки. — Вы ходите на занятия к Артему?! Правда?! — восхитилась Альфия с такой непосредственностью, что Максим забыл удивиться, давно ли он «вы». После того раза, когда Артем сдержал обещание не скручивать его в крендели, Максим действительно продолжал заниматься с ним пилатесом. Попасть в студию танца на Крестовском не всегда получалось из-за расхождений в графиках, но дома перед сном ничто им с Артемом не мешало предаваться одухотворенным асанам. А, нет, асаны в йоге. Это на Гривцова в соседней комнате практиковали. Но в любом случае, даже невежественный, Максим признавал, что пилатес далеко не бесполезная штука. Он помогал бережно проработать забитые мышцы, расслаблял тело после особо стрессовых дней в Театре, выпалывал из головы тревоги, которые уже готовились цвести всю ночь. Ну и вообще-то поза стола была красивой. Когда Артем вставал на четвереньки и аккуратно, с тягучей неспешностью вытягивал правую ногу и левую руку, так что весь становился стрункой «ми», у Максима перехватывало дыхание, и в разум он возвращался, лишь когда Артем, не поднимая головы, хихикал: «Макс, не отвлекайся». А как вот, скажите, пожалуйста, не отвлекаться, если он надевал эти свои шортики, такие крошечные, что еще чуть-чуть и они бы приоткрыли край его ягодиц? Если рисунок мышц на его ногах можно было показывать в Эрмитаже? Если его податливая нежность, трепетность и ласка так искусительно сочетались с атлетизмом тела? Если… — Короче, приходите обязательно, только в Театре про это лучше не рассказывать, сами знаете, они не любят, когда у нас есть подработки, — подытожил Артем, и Альфия с Машей дружно закивали. Максим сглотнул. Да, девчонки, приходите. И в Театре про это лучше, конечно, не рассказывать. Неожиданно с подоконника донеслось: «Я так-то не люблю тяжелый люкс…», и Максим, едва успев оправиться от пилатеса, вновь обратился в слух. Василь все так же сидел по-турецки, а вот Олег рядом с ним, закинув ногу на ногу с манерностью, достойной лондонского денди, курил сигарету, которая настойчиво просилась в мундштук. —  Я думал, он не курит, — зачем-то произнес Максим. Привлеченный его наблюдением, Артем нахмурился, оценивая натюрморт на подоконнике: — Он курит Васину сигарету. — Да, но не похоже, что для него это в новинку. Какого хрена Максима это вообще озаботило? — Ну он курил раньше, потом бросил, потом зожнулся, — равнодушно перечислил Артем, доставив Максиму непередаваемую радость звучанием последнего слова. — Может, в Штатах снова закурил. Ну или уже в Питере. С Маратом закуришь. На полу у подоконника стояла лишь пара пустых бутылок из-под пива, но алкогольные пары, витавшие в воздухе, барная пина колада из «Ласточки» и кагор, который Рассел притащил в гримерку по рекомендации своего деда, наконец догнали Олега и Василя и произвели эффект. Эффект этот выражался в том, что их общение становилось все более свободным и раскованным по мере того, как у обоих стекленели глаза. Они уже не стеснялись мимики, громко над чем-то смеялись, старательно вслушивались в слова друг друга через дребезжание гитар и вой панков, и в целом казались вполне себе такими приятелями. Да уж, хорошо, что Филипп сидел к ним спиной и сердобольно объяснял Паше, в какой «залупе» тот сейчас работает. Неизвестно, как бы он отреагировал на простодушную очарованность Василя джазовой экспертностью Олега. Может, еще одна бутылка бы разбилась, только уже не о пол, а о чью-нибудь голову. Максим даже не исключал, что это была бы его собственная голова. Мало ли. Он в жизни не видел, чтобы кто-то так элегантно курил. Олег все еще держал в пальцах тлеющую сигарету и выписывал ей дымчатые па, когда Василь вдруг подался вперед и приложил ухо к его запястью. Олег от такого слегка подавился. Ничего, само собой, не объясняя, Василь отпрянул и свел к переносице брови. Олег подождал развития событий, но поскольку события развивались исключительно у Василя в голове, вскоре продолжил курить. Это снова привлекло внимание Василя. Он сосредоточенно проследил за движением руки Олега, даже подполз по подоконнику и наклонился ближе, но ничего другого не делал до тех пор, пока Олег не отправил окурок в пепельницу. После этого Василь схватил Олега за запястье, встряхнул и что-то сказал. Максим уж было заново напрягся, но угрозы от Василя не исходило. Сморгнув удивление, Олег ему ответил и покрутил запястьем. Василь кивнул, но поморщился при этом так, как он обычно морщился от неприятных звуков. Тут до Максима дошло. Хотя фестиваль в «Ласточке» был андеграундным и подразумевал соответствующий андеграунду дресс-код, Олег слишком любил украшения, чтобы оставить их дома. На шее у него висела цепочка, продетая сквозь кольцо, которое ненавязчиво поблескивало на груди, на правой руке сияли очередные дорогущие часы, которых Максим раньше не видел, а по левому запястью, так заинтересовавшему Василя, с легкой небрежностью перекатывались браслеты. И Максим бы мог решить, что они серебряные, вот только, скорей всего, они были из белого золота. Заявиться со всем этим великолепием в «Ласточку» мог только наглухо отважный человек. Олег еще раз пошевелил рукой, и Василя еще раз передернуло: ему не нравилось, как браслеты звучат. Но это, кстати, удивления не вызывало. А вот реакция Олега оказалась неожиданной. Он не засмеялся, не покрутил пальцем у виска, не спрыгнул с подоконника, решив, что Василь ненормальный, — он подался к нему навстречу и стал слушать его аргументы так внимательно, будто реально хотел в них что-то понять. Максим мигнул Паше, чтобы пиво им больше не передавал. Дальше ситуация складывалась так: Василь закатал рукава балахона, похвастался Олегу своими браслетами, будто самая нарядная девчонка на утреннике, после чего отстегнул по браслету у себя и Олега и ловким движением поменял их местами. Все произошло так стремительно, что Максим совсем не успел ошалеть. Еще с минуту Василь прикладывал ухо то к своему запястью, то к запястью Олега, слушая их, словно морские раковины, пока наконец не удовлетворился. Олег тоже выглядел довольным, хотя и не понимал чем. Вскоре после этого братания, если его можно было так назвать, Василь взял акустику, и их разговор с Олегом продолжился под музыку, разительно отличавшуюся от жирных запилов в остальной части кухни, из-за которых хулиганский флер, привлекший артисток Театра русского балета, стремительно и неизбежно таял. Некоторые девчонки уже пожалели, что согласились на вписку, и разошлись по домам, к большому разочарованию и почему-то недоумению пригласивших их парней. Зато музыка Василя тем, кто сидел в зоне слышимости, нравилась. Продолжая беседовать с Олегом, Василь притрагивался к струнам осторожно, как бы на пробу, незаметно перебирал стили и транспонировал звучание в гармоничной импровизации. Он делал это совершенно отвлеченно, пальцы его скользили по грифу словно сами собой, и можно было решить, что он наигрывает приятную фоновую мелодию, если не знать, что таким образом Василь обычно размышлял вслух. Гитарная импровизация струилась потоком его сознания, и при достаточной подготовке в этом потоке получалось ориентироваться. Сейчас Василь чувствовал себя комфортно и спокойно, а еще пытался разобраться, что представляет из себя человек, который сидит рядом на подоконнике: какая он музыка. Взгляд Василя, устремленный к Олегу, становился все более вдумчивым. Он уже не ловил налету каждое слово, не бросался в общение с головой, счастливый от того, что встретил наконец фаната джаза. Гитара заземлила его, помогла собраться и перейти к тому, что Василь проделывал со всеми новыми знакомыми: препарированию. Он считывал эмоции Олега, интонации и тембр его голоса, следил за каждым мельчайшим движением — со стороны анализ выглядел страшнее, чем ощущался, когда ты был его объектом. Все это время Василь подбирал на гитаре мелодии. Мотивы и темпы менялись, но суть оставалась одна: минорная лирика, щемящая на сердце. Поискав еще немного, Василь нащупал нужное, и музыкальные пальцы сложили аккорд, который знали все. Олег прервался на полуслове и отозвался Василю обескураженной улыбкой, Альфия рядом с Артемом выдохнула: «Как красиво…», а сам Артем, шепнув Максиму на ухо: «Сейчас вернусь», ушел с кухни по направлению к своей комнате. На вопросительный взгляд Филиппа Максим растерянно пожал плечами. Василь играл Shape of My Heart, и судя по тому, как Олег непроизвольно начал двигаться в такт музыке, с выбором Василь угадал. Это была правильная песня. От ее чистоты и мелодичности по рукам у Максима побежали мурашки, и он скорей схватился за недопитую бутылку стаута, хотя это не помогло защититься от нот, пронзающих сердце иголками. Каноничное звучание Стинга ни с чем нельзя было спутать, но версия Василя, струящаяся в воздухе, как обласканные ветром вишневые лепестки, дышала тихой печальной нежностью. Эти чувства принадлежали не Василю. Он вобрал их в себя и теперь всего лишь отпускал на волю. Олег, который слушал благодарно и одухотворенно, этого не понимал. Опьянение от алкоголя и колдовства Василя овеяли Олега до такой степени, что в какой-то момент он, прикрыв глаза, стал подпевать. Он знал Shape of My Heart наизусть. Такой его вовлеченности Василь не ожидал, но оценить ее смог за пару фраз. Если даже Максим с кустарным опытом и нулевым образованием без труда распознал тогда в «Бентли» потенциал, что говорить про Василя с его идеальным слухом. Впившись глазами в Олега так, словно от этого зависело будущее музыки, Василь аккуратно придержал темп, чтобы Олегу пришлось тянуть ноты дольше. Тот не обратил внимания и, увлеченный песней, попросту стал тянуть ноты дольше. Василь издал довольный смешок. Олег по-прежнему не замечал в его поведении крадущегося тигра и затаившегося дракона, зато в паузе перед припевом внезапно предложил вместе спеть. Василь мотнул головой. Он не знал слов. Это Олега не смутило, и он быстро открыл для Василя текст на экране айфона. Василь опустил взгляд на текст и медленно-медленно вернул на Олега. — Понял, — вздохнул тот. Английского Василь тоже не знал. — Вокализом могу, — нашел решение Василь и, прежде чем Олег успел спросить, как это, кивнул вступать. Оставшись в блаженном неведении, Олег не задумываясь вступил ровно тогда, когда было нужно, а Василь, чуть подождав, подстроился под него вторым голосом. — Твою мать… — ошарашенно протянул Филипп, оборачиваясь к подоконнику. Девчонки дружно ахнули от восхищения, а Рома, мечтательно подперев голову ладонью, отправил через стол влюбленную улыбку Паше, которой тот, некогда боявшийся любых намеков на свою ориентацию, без колебаний отозвался теплым взглядом, обещавшим Роме верность до конца времен. Обоим было наплевать на толпу панков. Толпе панков, впрочем, тоже было наплевать на Ромаш. Они притихли, отложив гитары, и прислушались. Вписка будто разом перенеслась с кухни куда-нибудь в Капеллу: до того благозвучным оказался самый странный из возможных дуэт. Олег игнорировал абсолютно все, забыл про свою подозрительность, высокоранговую загадочность и даже про Маратовских шпионов, ничего себе, забыл. Он просто напевал под гитару Василя в свое удовольствие. Зато Василь вот знал, как поиграть голосом, чтобы довести их дуэт до совершенства, и делал это профессионально. Максим пожалел, что Артем не слышит. Ему бы эта импровизация точно зашла. Любимым Тёмкиным жанром был инди, с которым у Максима сложились непростые отношения, а если честно, такие же пресно-никакие, как и сама эта музыка, но песни подобные Shape of My Heart цепляли их обоих. Спокойные, меланхоличные, царапающие коготком по сердцу, они были вне времени и стилей, объединяя слушателей понятной каждому душевностью. А именно единение сейчас… — Макс, — на его плечо легла ладонь. — М? — Максим встрепенулся. Рядом с ним, наклонившись поближе, чтобы не пришлось повышать голос, стоял Трушный. Кончики длинных дредов касались стола. — Ты знаешь этого парня, да? — Трушный указал на Олега. — Кореш твой? Не видел его раньше. От слова «кореш» Максим подавился смешком, но, с другой стороны, даже нейтральный вариант этого определения пока звучал странновато. — Это мой друг Олег, — кивнул Максим. — У него сегодня первый раз. Трушный пропустил шутку мимо ушей: — Он вокалист? Вопрос прозвучал на полном серьезе, так что и Максим сменил тон: — Он бизнесмен. Из всего многообразия Либермановских занятий это было менее криминальным. Наверное. Такой род деятельности, как бизнес, Трушного искренне озадачил. Он перевел взгляд с Олега на Максима, скептически прищурился и уточнил: — Музыкой вообще не занимается? — Вообще. — Да ну нахуй! — Трушный раздосадовано хлопнул Максима по плечу. — У него ж баритон, от которого кончить можно. Максим поперхнулся. — Он во все ноты попадает! — Ага, да, так и есть, — скомкано подтвердил Максим. — Попадает. — Пиздец, — процедил сквозь зубы Трушный. Это означало, что он впечатлен природным талантом и зол от его растраты на такой бред, как бизнес. За первым комментарием наверняка последовали бы и другие, более развернутые, но в этот момент Трушного позвали приятели, и ему пришлось отлепиться от Максима и его многострадального плеча. Направляясь в другую часть кухни, Трушный прямо на ходу дал строгое напутствие: — Пусть Василь им займется! — О, он им займется, — хмыкнул Максим, вновь поворачиваясь к подоконнику. — Не сомневайся. Василь, который раскрывал Олега вокализом, напоминал тарантула, поймавшего себе на ужин стрекозу. Олег был кошмарно пьяным, чудовищно, но Максим не тревожился о нем. Человек, который сидел в палате «Медоры» с видеорегистратором и демонстративно загибал на пальцах причины, вынуждающие его поступить правильно, сейчас бы сильно удивился, что наконец позволил себе жить, пусть даже ненадолго и под воздействием алкоголя. Максим надеялся, что сможет показать Олегу видео с чьего-нибудь телефона, если он снова заворчит о своей «случайности» в судьбах других людей, «отсутствии креативности» или какие у него там еще были аргументы разгуливать с гипсовым слепком вместо сердца. Он пел дуэтом с Василем, его руки танцевали в воздухе, аккомпанируя перезвоном браслетов, он был свободен, молод, он весь светился изнутри, и ведь, наверное, он даже не подозревал пока о том, что это его главное и самое эффектное оружие. Когда песня закончилась и Олег, опустив руки, упер их в подоконник с мальчишеской шаловливостью, Максим заметил на них следы от царапин. — Кажется, я что-то пропустил, — на стул возле Максима сел Артем. Приглушенный свет его улыбки растворился в аплодисментах и одобрительном свисте. — Фил все заснял, — качели в груди Максима судорожно замерли и полетели на противоположный полюс, когда он, с трудом отведя озабоченный взгляд от тонких полос на предплечье Олега, повернулся к Артему. Тот выглядел измотанным: многочасовые репетиции в Театре, спринт до «Ласточки», оглушительный концерт, алкоголь, вписка до двух ночи — но бодрился изо всех сил, а почувствовав тревогу Максима, изобразил воодушевление и потянулся за новой бутылкой пива. — Тём, не надо, — Максим остановил его, притронувшись к локтю. — Ты устал. — Не, все нормально, — отмахнулся Артем чуть правдоподобней, чем требовалось. — Может, нам караоке устроить? Чтобы уж каждый мог спеть. Я начну. Он усмехнулся от своей решительности, и Максим кивнул: — Не сомневаюсь. После чего перехватил его запястье: — Тебе хватит. — Ладно, — Артем послушно отступил. Плечи его, только что с энтузиазмом расправленные, опустились, будто он крылышки сложил. — Наверное, ты прав. Мы обычно не сидим так долго, и я что-то… — Пойдем спать, — предложил Максим. Ему были ни к чему такие жертвы. Артем слегка поколебался между желанием отдохнуть и волнением за Филиппа и Ромаш, которые останутся в чужой тусовке без их с Максимом присмотра, а затем покосился на подоконник, где Василь снова импровизировал на гитаре, а Олег — какого хрена?! — пил. Возле них стоял Филипп и, обращаясь то к одному, то ко второму, грациозно стряхивал пепел с сигареты, вишневый аромат которой Максим, хоть и не чувствовал, мог без труда додумать через стол. Этот аромат встречал его каждый раз, когда он опускался за руль «Сонаты», словно Лободы не хватало и Филипп решил для верности усилить попсовость салона, причем чужого. Разумеется, Максиму было интересно, о чем они там все беседуют втроем. Интерес, похоже, прочитывался по его лицу, потому что Артем, оценив обстановку, сказал: — Я пойду, а ты оставайся. Он начал подниматься из-за стола, но как-то неуверенно и неуклюже, словно вдруг утратил развитый за много лет контроль над телом. Максим его знал: он хоть и напился, но не настолько, чтобы аж ноги отказывались держать. Тяжелая туча клубилась над его головой, он весь погрузился в себя, изможденный, тревожный и мрачный, и то, что его мучило, стремительно опустошало запас сил, которых иначе в девятнадцать лет ему с лихвой хватило бы и на балетные репетиции, и на концерт, и на тусовку да и вообще до самого утра. Запутавшись в мыслях, Артем даже забыл попрощаться с Машей и Альфией, которые чирикали вокруг него весь вечер. Максим потянулся вперед над столешницей, привлекая внимание Ромы: — Пора закругляться. Уже поздно. Рома твердо кивнул в ответ, нисколько не скрывая облегчения, и посмотрел на Пашу с очевидным намеком в глазах. Пальцы Максима в этот момент незаметно сомкнулись на запястье Артема одновременно крепко, чтобы успеть подхватить, если Тёме вдруг поплохеет всерьез, и бережно, чтобы не причинить дискомфорт. Артем всегда забавлялся от потуг Максима в деликатности, особенно на первых порах, когда еще не привык к его тяжелым ручищам и когда Максим еще не съездил в гости к Марату на дачу. Ощущая, как Максим вжимается заботой ему в запястье, Артем не удержался от улыбки радости и торжества. Она расцвела на его губах, как розовые розы, и он, опомнившись, скорее прикрыл ее свободной рукой. Для Максима это был сигнал ослабить хватку, пока от его любви запястье Артема не свело судорогой. Как он вообще мог подумать, что кухонная тусовка важнее него? Девчонки разошлись довольно быстро и многие, стоит признаться, без сожалений. Это, конечно, печалило, но, с другой стороны, ни Максим, ни Трушный, ни Рассел, ни Василь не могли спасти пацанов, если те вели себя как дебилы. Ладно, у кого-то из девчонок вечер все же удался. Ксюшу они бы точно не переплюнули, но о свидании с поклонниками договорились. Даже Альфия и Маша прощались с Артемом, Филиппом и всеми остальными в отличном настроении, а уж они, воздушные солистки Театра, само олицетворение балетной возвышенности и непорочности, были далеки от панков, как Луна от чернозема. Распрощаться с парнями оказалось куда сложнее. Во-первых, поскольку все друг друга знали, приходились друг другу «корешами», «кентами», «братьями» или хотя бы приятелями, их прощания тянулись вечность. Все подходили к подоконнику, словно к императорскому трону, и повторно поздравляли Василя с крутым фестом, на что он уже практически не реагировал. Пока знакомые терлись вокруг него и нахваливали кавер на 30 Seconds to Mars, Василь играл по кругу Autumn Leaves. Ему хотелось остаться в одиночестве и поразмышлять над тем, что музыка поведала сегодня об Олеге. Во-вторых, среди панков нашлись очень упертые — и пьяные, нехотя добавил про себя Максим. Сколько бы их ни просили, что называется, удалиться, они не реагировали: продолжали мазать риффы на гитарах, подключенных к комбику, горланили хором Шевчука и, потеряв счет бутылкам, открывали новые. Дело шло к тому, что из квартиры их придется выволакивать силой. Перспектива эта Максиму совсем не нравилась, но он нес личную ответственность и за вписку, и за друзей, которые жили на Гривцова, и за спокойствие Артема. Он несколько раз пытался пожелать пацанам доброй ночи, после чего договорился с Пашей и Трушным действовать более решительно. Делать этого, правда, не пришлось. В момент, когда буйная компания допилась аж до «Рюмки водки на столе», под ведущей на кухню аркой появилась тяжелая артиллерия. — Вы че, ебнутые? — щурясь от света, поинтересовалась завернутая в одеяло Ксюша. Квартет имени Лепса, в котором, кстати, участвовал организатор «Шторм-феста» Рассел, мгновенно затих. Вероятно, вид Ксюши напомнил им про существование Богдана и рода его занятий. Хотя, сказать по правде, вид Ксюши и без Богдана производил достаточный эффект. Даже самые стойкие, впечатлившись, стали закругляться. Все вроде как успокаивалось. Оставалась лишь еще одна нерешенная проблема. — Так, не надо мне тут, — брыкнулся Олег, когда Филипп попробовал стащить его с подоконника. До нынешнего вечера Максим даже не представлял, что Олег умеет так нажраться. Это было покруче их попойки в кабинете Театра русского балета с декларированием стихотворчества старшего лейтенанта Пидоренко, и это действительно надо было уметь. Одно дело Василь, который, достигнув определенного градуса, уже не мог остановиться и пил, пока не отрубится: где и как сложились его отношения с алкоголем, было нетрудно догадаться. Но Олег производил впечатление человека, который знает свою меру и не теряет контроль. С его опасным образом жизни беспечность грозила обернуться трагедией, не говоря уже о том, что в любой ситуации он, прежде всего, старался сохранить лицо. Приветствуя его желание расслабиться, побыть собой и обменяться по пьяни браслетами с Василем, Максим не это имел в виду. Не до такой степени. Не настолько, чтобы… — Воу! — он подскочил к подоконнику за секунду до того, как Олег бы грохнулся с него на пол, и успел придать раскоординированному туловищу плюс-минус вертикальное положение. Олег выровнялся, придерживаясь за стену: — Все нормально. — Пиздец, — прокомментировал Филипп. Олег был уверен, что мастерки скрывает свое состояние, но, к сожалению, этот обман не работал ни на первый взгляд, ни на взгляд с близорукостью, ни даже если закрыть глаза и отвернуться. Хорошо знакомый цитрусовый аромат, игривый, ненавязчивый и сладкий, перемешивался с тяжелым алкогольным флером в дурманящее нечто, отчего Максима, который оказался в эпицентре, едва не снесло. Но Олег недолго оставался с ним рядом. Отстранив руку, на которую забывшись продолжал опираться, он отшагнул от подоконника и пошаркал в сторону арки: — До свидания. — Ты в какое, блять, до свидания собрался?! — тут же вскинулся Филипп. Все в принципе были с ним солидарны. ­— Надо положить его куда-нибудь, — со знанием дела предложил Василь, продолжая осыпать с гитарных струн листопад меланхоличных нот. Проникновенное музыкальное сопровождение совершенно не билось со сценой и придавало ей гротескность, словно Олег недостаточно справлялся с этим сам. Курс на выход он взял уверенно и целенаправленно, но поскольку синхронизация систем у него там явно сбоила, Максим вновь поспешил на выручку. — Ты доберешься до дома в таком состоянии? — спросил он у Олега, притворившись, будто тот вменяемый. Руку, надежно обхватившую плечи, Олег в этот раз не скинул, но все равно заявил: — Я в порядке. Надо отдать ему должное, он действительно вложил в свою устойчивость всю концентрацию, на какую был сейчас способен, правда, из-за этого не заметил приоткрытую дверь ванной и влепился бы в нее лбом, если бы Максим не успел отклонить его от препятствия. — Точно доберешься? — Я в порядке, — с неожиданной резкостью повторил Олег. Нападение застало Максима врасплох, но близко к сердцу он его не принял и лишь вздохнул: — Что-то не похоже на «в порядке». — Надо же, ты заметил. А вот этот удар своей цели достиг. Максим задохнулся, будто ему кулаком в живот двинули, и невольно отшатнулся от Олега. Тот не отреагировал, даже головы не повернул, и просто продолжил путь в общий коридор. Какого… — Ты не очень хорошо себя чувствуешь, мы же видим, — послышался встревоженный голос Ромы, и через мгновение он сам порхнул мимо застывшего Максима в коридор. Олег внимательно перебирал куртки на вешалке, морщась от безвкусицы. Когда он наконец выудил свое пальто, которое там, кстати, было единственным и явно выбивалось из общей массы и дорогущим кашемиром, и длиной ниже колена, и статусным цветом бордо, Рома попытался еще раз и легонько потянул за край: — Тебе нельзя домой. — Можно, — возразил Олег. — У меня дома ортопедическая подушка. Сокрушительный аргумент позволил ему выдернуть пальто на волю, потому что Рома впал в прострацию. Но ненадолго. — У нас… у меня… — он постарался быстро что-нибудь придумать. ­— У меня тоже есть ортопедическая подушка. Возможно, помимо курсов первой помощи в Театре Рома прошел еще и курсы обращения с пьяными, потому что его бессмысленная информация внезапно заинтересовала Олега. Он притормозил с пальто и уточнил: — Из «Асконы»? Рома, воспрянув духом, кивнул: — Ага, оттуда. Но этот ответ оказался неверным. Прилив энтузиазма схлынул так же стремительно, как возник, и Олег буркнул: — «Аскона» говно. Рома не хотел вот так сразу сдаваться, поэтому попробовал новый заход: — Давай я тебе лучше покажу. Это классная подушка, удобная и… вообще, на самом деле, правильная подушка очень важна, я согласен. Ты бы мог дать мне совет… Олег свел брови: — Какой совет? — Насчет подушки, — напомнил Рома, но Олег уже потерял нить этого разговора и продолжил одеваться. Ладно, попытка все равно была хорошей. Пока Олег согласовывал руки с рукавами и вспоминал, как пользоваться молнией, к Роме в коридор стянулась группа поддержки. Эмоции на лицах отражались смешанные: Максим переваривал выпад, в котором явно присутствовал подтекст; Филипп, поджав губы, переваривал жалость, которая, как он ее ни подавлял, пробивалась на волю, точно росток сквозь асфальт; Паша ничего не переваривал, потому что, в отличие от друга, не скрывал сочувствия и вместе с Ромой принялся уговаривать Олега остаться на ночь. — Комната хорошая, просторная, — убеждал он его. — Давай ты здесь переночуешь, а мы поедем на Комендантский. У меня там квартира своя, это вообще без проблем. Ну хочешь, мы щас тебя отвезем на Комендантский, а сами сюда вернемся, если ты переживаешь, что стеснишь нас. С кухни минорной лирикой струилась Autumn Leaves, и, если повернуться к арке, в глаза бросалась выпрямленная в струну спина с подчеркнутой и тонкой талией, которую, казалось, можно без труда перехватить одной рукой. Пока все вышли за Олегом, Артем остался за столом, последний слушатель Василя, и непреклонная балетная осанка закаляла хрупкость его спины, как холод закаляет сталь. Моноспектакль с отбытием закутившего аристократа пора было заканчивать. — Мы не можем отпустить тебя домой в таком виде, Олег, ­— без обиняков отрезал Максим. Тот и бровью не повел. Максим повысил тон, чтобы изложить план действий: — Ты остаешься ночевать в комнате Ромаш, они едут на Коменду. Снимай пальто и скажи спасибо, что не кладем тебя на чехол от гитары. Олег пододвинул к себе ботинки: — Я полностью контролирую ситуацию, что вам вообще от меня нужно? — Это не твоя обувь, — подсказал Филипп. Рука, которой Олег тянулся к ложке, замерла на полпути, и он скептически поглядел сперва на Филиппа, который ответил ему равнодушием, а затем на ботинки Филиппа, которые собирался надеть. Вместо того, чтобы взять ложку, рука описала круг в воздухе, и пальцы щелкнули друг о друга. — Справедливое замечание, — деловым тоном отметил Олег. После этого квест с ботинками продолжился, а Филипп с Максимом и Ромашами обменялись вопросительными взглядами. Ну не силой же его тащить. Или силой?.. Внезапно Олег, будто сделав над собой неимоверное усилие, распрямился, держа ботинок, хорошо, что хотя бы свой, и изможденно выдохнул: — Ладно. Все остальные тоже выдохнули — от облегчения. — Меня заберут, — с вызовом добавил Олег и в подтверждение серьезности намерений достал из кармана айфон. Номер он тоже набрал показательно, а когда приложил айфон к уху, Максим почти не сомневался, что первым словом будет обращенное к нему самому капризное: «Доволен?!» Но Олег не удостоил его и взглядом. Вместо этого, дождавшись ответа, он протянул: — Гошик, родной, забери меня. С Гривцова, да. Тон, надо заметить, был не менее капризным, чем ожидал Максим. Зато вот адресат… Вдоль позвоночника побежало неприятное чувство, прохладное, дискомфортное и липкое. Вряд ли у Олега было много знакомых «Гошиков» — больше, чем, допустим, один. А значит, позвонил он своему — Максим затруднялся с определением — помощнику, телохранителю, любовнику?.. В каких бы отношениях они ни состояли, огромный хмурый бандюган в кожаной куртке, следивший за Олегом и Максимом от ресторана Le Roi Solei до самой набережной Фонтанки, к задушевности не располагал. Тревога, точно мелкие насекомые, расползлась по всему телу зудящей щекоткой. Максим знал, что Олег не даст себя в обиду и, как это принято в шахматах, непрерывно занимается расчетом вариантов. Но Гоше он при этом верил, причем, похоже, безусловно, раз мог показываться ему пьяным. Кроме того вечера два месяца назад, Максим никогда не видел Гошу: его не было среди массовки на даче Марата, он не появлялся с Олегом в «Медоре» и неизвестно где прятался, когда Олег врывался на Гривцова среди ночи — но то ли его типаж шкафа с антресолью был слишком каноничным и мгновенно ассоциировался у Максима с криминальными делами, то ли Гоша просто-напросто не подходил Либермановской утонченности, Максим в любом случае не хотел даже близко подпускать к Олегу этот кожзам, лопающийся на перекаченных бицухах. Хотя кто его в общем-то спрашивал? Гошик подскочил минуты через две. Они узнали об этом, когда в общем коридоре бесшумно, словно призрак, возник Артем. Несмотря на летящую невесомость движений, голос его прозвучал ворчливо: — «Убер» твой приехал. — О! — обрадовался Олег. Он был готов к отбытию. — Я пошел. Максим все же предпринял еще одну попытку задержать его: — Не нравится мне твой Гоша. Оставайся лучше у нас. Рассчитывать на ответ и тем более согласие не приходилось, но мыслительные процессы в пьяной голове были загадочны: услышав комментарий, Олег внезапно перестал игнорировать Максима и постарался сфокусировать на нем блуждающий взгляд. Получилось не сразу, но когда получилось, он свернул от входной двери, сделал к Максиму пару шагов и опустил на его плечо руку с такой осторожностью, словно предчувствовал, что ему за это сейчас прилетит. Выражение его лица, до этого загруженное тяжелым интеллектуальным трудом, беспечно посветлело, губы сложились в обаятельную улыбку, и он подмигнул: — Не ревнуй. — Уебывай, — Артем брезгливо отпихнул его назад. Олег не удивился, не возмутился и не ответил. Покорно отступив, он захватил протянутый Ромой шарф и молча зашатался в сторону двери. Артем пристально следил за каждым его шагом, готовый сняться с места и помочь нежеланному гостю поскорей найти выход. Он был накален до предела, и Максим сомневался, что при еще одной выходке Олега успеет его остановить. К счастью, мина не сдетонировала. Придерживаясь за косяк, Олег с горем пополам перебрался через порог и потопал вниз: — Дай мне этот день… дай мне эту ночь… Голос его, разлетаясь по этажам, завихрялся причудливым эхо, и оттого по всей парадной звучал фантастически неуместный в этой ситуации веселый баритон. — Я надеюсь, он завтра все это вспомнит, — подытожил Филипп, размашисто захлопнув дверь на место. Раз Артем увидел машину Гоши с кухни, значит она стоит где-то там под окном. Максим повернул в обратном направлении и уже через минуту всматривался в смурной двор-колодец дома, не задавшись вопросом, откуда Артем знает марку Гошиной машины или вообще самого этого Гошу. Подоконник по-прежнему занимал Василь, который, заметив волнение друга, слегка отодвинулся в сторону, чтобы дать лучший обзор. Прямо рядом с подаренным Филиппу «Ленд Крузером» громадой возвышался черный «Хаммер», абсолютно такой же, как те, на которых Максима увозили с дачи Марата в лес. Абсолютно такой же. Идентичный. Ебаный бандитский танк. Максим сам не заметил, как впился пальцами в подоконник. Костяшки побелели, в висках начало стучать, легкие спрессовало давлением. Судорожный вдох, потому что воздух сейчас закончится, и… — Макс? — придержав струны, озабоченно позвал Василь. Хватаясь что есть сил за край подоконника, Максим просипел: — Я… щас… щас… — Все нормально, — голос Артема ворвался через слизкую чащобу паники, словно яркий полуденный луч, и через мгновение рука, которую совсем недавно Максим держал в своей, переживая, как бы не сдавить с излишней силой, крепко обхватила его поперек корпуса, чтобы помочь устоять на подкосившихся ногах. — Все хорошо, я здесь, — Артем привлек Максима к себе. Тот с облегчением привалился к нему и запоздало, лишь сделав несколько глубоких вдохов, удивился надежности и твердости плеча, на вид казавшегося ломким. Зная Тёму воздушным и утонченным, беззащитно льнущим к нему в объятия, пугавшимся его слишком настойчивых ласк, способным на уязвимость, и трепетность, и слезы, и ласковый жемчужный смех, Максим постоянно забывал, что в Театре Тёма по-прежнему тягает балерин и пашет как три рабочих у станка. — Спасибо, — шепнул он, понемногу восстанавливая контроль над телом. Возвращался фокус, прояснялись очертания кухни, шум крови в ушах утихал. Благодаря Артему тревога откатилась, не успев утопить Максима. Он знал, что не должен этого делать, что он у них в паре за взрослого, но просто не смог противиться искушению и еще немного понежился у Артема в руках, по-странному очарованный их уверенностью и силой. — Прошло? — Артем не торопился отпускать его на волю, ну а Максим не торопился отстраняться. У Тёмы даже голос звучал чуть иначе: пониже, поглубже, порезче — то ли все еще от раздражения на Олега и его перфомансы, то ли от волнения за Максима. Артем заботился о нем в «Медоре» и видел его в самой плачевной форме, но та забота, трогательная и аккуратная, заметно отличалась от покровительства, которое Максим ощущал сейчас. — Прошло, да, — он заставил себя высвободиться из-под сжимавшей его руки и отступил на шаг. Василь переводил взгляд с одного на второго, задерживаясь на Артеме так, будто очень хотел ему что-то напомнить. В большинстве случаев такое поведение Василя можно быть игнорировать, но сейчас Артем почему-то нахмурился и быстро отвернулся, поняв, что Василь имеет в виду. Максим вот ничего не понял. Втроем они пронаблюдали, как Олег, путаясь в ногах, вывалился из парадной и при помощи подскочившего к нему Гоши доковылял до «Хаммера». Вопреки устрашающему внешнему виду, Гоша обращался с Олегом уважительно: открыл для него заднюю дверь, вытянул руку, чтобы Олег мог на нее опереться, забираясь внутрь, — он был каким-то даже галантным что ли, но на душе все равно скребли кошки. Неизвестно, на что этот Гоша способен и долго ли продлится его галантность, пока сзади сидит не контролирующий себя человек, который однажды уже сказал ему да. Максим с шумом выпустил из легких воздух. Картинку перед глазами полоснуло царапинами, ветвившимся по предплечьям Олега. Сука, если он хоть пальцем его тронет… — Гош, привет, это я, — голос Артема, приложившего к уху айфон, прозвучал утомленно и буднично. — Напиши, как довезешь этого долбоеба до дома, ладно? Спасибо. Даже Василь отреагировал удивленным флажолетом, что уж говорить про Максима. Максим крутанулся к Артему в мгновение ока. — Да, мы знакомы, — вздохнул Артем, убирая айфон в карман. На Максима он при этом не смотрел, словно стеснялся, стыдился, а может, просто не хотел отвечать на личные вопросы, которые неизбежно касались Марата и связанной с ним части жизни. Свой главный барьер Артем преодолел и, к счастью, уже отваживался раскрывать мучительные факты прошлого, но это по-прежнему давалось ему тяжело даже с самыми близкими людьми и даже в самой безопасной обстановке. Максим не хотел давить, но такие знакомые, как Гоша, очевидно вызывали тревогу. Было страшно представить этого братка наедине с Олегом. Думать о том, что с Гошей когда-то пересекался Артем, было просто невыносимо. — Гоша неплохой человек, — чувствуя на себе взгляд Максима, Артем поежился, как если бы кожу щипало, но оборачиваться не решился и продолжил смотреть в окно, за которым, пятью этажами ниже, черный «Хаммер» запалил фары и грузным вараном пополз между машин в сторону арки. — Я бы даже сказал, он хороший, — тоскливо добавил Артем, — если бы не… Все знали, что это за «не». — Они с Олегом пара или что? — хрен знает зачем Максиму понадобилась эта информация. Но Артем, похоже, посчитал вопрос закономерным, хоть и поморщился. Брезгливая складочка на его переносице была особенно заметна в профиль. — Ну не то чтобы, — Артем помолчал, провожая взглядом габаритные огни «Хаммера», пока они не скрылись из виду. — Гоша предан Олегу, подрывается по первому его зову, не задает лишних вопросов, защищает его. Я несколько раз видел их вдвоем в прошлые годы, они не показались мне парой или какими-то там влюбленными, но они типа… доверяют друг другу или хрен знает, я не углублялся в суть, — Артем скомкал концовку, а еще, к удивлению Максима, покраснел, словно речь шла об интимной жизни небезразличного ему человека. — Познакомились они у Марата, в этом я уверен. Но Олег для Гоши куда больше хозяин, чем Марат. — Даже так, — присвистнул Максим. Эпитет был неожиданным. — Гоша не единственный ставит Олега выше Марата, — разговорившись, сообщил Артем. — Я не раз замечал, что Марат не общается со своими людьми напрямую. Ну иногда общается, но редко. При мне такого практически не было. Он пытался, пока Олег был в Штатах, но все равно по факту приближал к себе то одного, то другого помощника, через которого передавал все указания. А до отъезда Олега Марат вообще по любой фигне к нему бегал, я это отлично помню из детства. Олег уже сам потом разбирался, кого куда назначать. Сейчас, думаю, у них все так же, еще хуже, — мрачно добавил Артем. — С учетом того, насколько Олег стал старше и опытней и насколько сдал Марат. Максим переглянулся с Василем. Кажется, им в голову пришла одна и та же мысль. — Когда я был у Марата на даче, тоже обратил внимание, что он обращается только к Олегу, — задумчиво произнес Максим. Артем кивнул. — Более того, Олег командовал людьми, когда… в общем, в лесу, — Максим не стал напоминать подробности. — Получается, что в банде Марата среди рядовых или как это у них называется… — Солдат, — подсказал Василь. — Допустим, — Максим покосился на него, но решил не уточнять. — Так вот, получается, авторитет Олега среди солдат Марата выше, чем у самого Марата? — А ты думаешь, Олег посмел бы выступить против него, если бы не подготовился? — Артем скрестил на груди руки и наконец повернулся к Максиму. Взгляд цвета глинтвейна с корицей звякнул латунью. — Некоторые из моих знакомых парней на него работают, — между делом заметил Василь, как будто это вообще ничего не значило. Максим выразительно посмотрел на друга через плечо. У Василя, который только что подмигивал Артему какими-то неясными намеками, ушла минута на распознание намека Максима. — Помните, я с корешами следил за Маратом, когда… ну, когда… — Помним, — перебил Максим. — Когда Олег узнал, он попросил у меня контакты. Я дал. Хотелось быть чем-то полезным, — Василь выждал паузу и многозначительно добавил: — Для общего дела. — И что дальше? — поторопил Максим. — Ну и он их завербовал, — с прежней невозмутимостью объявил Василь. — Им запрещено рассказывать, что у них там происходит. — Даже тебе? — Видимо, — пожал плечами Василь. — Перестраховка. — Так, ладно, — Максим постарался собрать это все в одну кучу. У Олега есть личный доверенный Гоша. Олег руководит людьми Марата. Знакомые Василя работают на Олега. — И что это значит? — Что Олег как был мутным пидором, так и остался, — раздраженно подытожил Артем. — Он может сколько угодно изображать раскаяние, втираться к нам в доверие, включать фонарик на айфоне на наших концертах и нажираться у нас на вписках, но это не меняет того, что он сраный бандит и верить ему нельзя. Пока он якобы сотрудничает с полицией и пускает вам обоим пыль в глаза о том, какой он весь из себя хороший, у него зреет собственный план действий, о котором мы все ни хрена не знаем и не узнаем, потому что лучше всего на свете у Либермана получается врать и заметать следы. Очнитесь уже наконец. Артем был дико зол. Какое-то темное мерзкое чувство клокотало внутри него весь вечер с той минуты, когда он впервые заметил свет, стремящийся сквозь лед в глазах Олега к сцене «Ласточки». Это чувство накатывалось волнами: то захлестывало Артема с головой, так что весь мир рябился и корежился, то вдруг стихало в штиль. Было тревожно, неприятно и еще почему-то боязно. Артем никогда не испытывал рядом с Олегом страх и не понимал, с какой стати это изменилось. Разбираться в ощущениях, вызванных присутствием Либермана, хотелось куда меньше, чем от этих ощущений избавиться, поэтому после своей гневной вспышки Артем молча сомкнул руку на запястье Максима и потянул, недвусмысленно намекая, что время позднее, вечеринка закончилась, гости разъехались и им тоже пора. Его бесила и кухня, и разговоры, опять сошедшиеся на Либермане, будто им больше нечего обсудить, и особенно бесил неуловимо овевавший подоконник аромат: сладкий, цитрусовый, кокетливый, знакомый до зубовного скрежета. Создавалось впечатление, что Олег никуда не уезжал — сидит себе тут преспокойно, потягивает пиво из стеклянной бутылки, слушает, покуривает сигарету Василя, смеется приглушенно и надменно, торжествует. Да кто ты, блять, вообще такой, чтобы твоя нога ступала в этот дом?! Бесит. Выплеснув эмоции, Артем постарался успокоиться и чуть ослабил собственническую хватку. Максим не отдернул от него запястье, не отпрянул, даже вопросов никаких не задал и не вернулся к прерванной теме обсуждения, хотя растерянность в его лице читалась без труда. Вместо того, чтобы переубеждать Артема и в сотый раз доказывать ему рыцарское благородство Олега, Максим просто позволил этому разговору завершиться. И правильно сделал. Разговаривать Артему надоело. Он уточнил у Филиппа, какая помощь требуется с уборкой, но Филипп только рукой махнул: размотанное состояние друга, замешанное на алкоголе и агрессии, от него не укрылось. Чужих в квартире не было, мусора и грязной посуды, по словам Филиппа, осталось немного — хотя Артем бы с этим поспорил — но так или иначе, в намерении отправить их куда подальше Филипп был непоколебим. — Мы сами справимся, сами, все, пиздуйте, — заботливо приговаривал он, выпроваживая Артема с Максимом под арку. Поворачивая в общий коридор, Артем заметил краем глаза связку движений в районе подоконника, плавную и бесшовную, словно адажио: после долгой погруженности в музыку Василь наконец спрыгнул на пол, не глядя отложил гитару в сторону, а после вытянул руки и привлек к себе Филиппа, который обвился вокруг него и зарылся носом в шею. Они так крепко обнялись, будто пережили тяжкую разлуку и чудовищно друг по другу соскучились. Возможно, на их месте вечер ощущался именно так. Чем бы Василь ни занимался и как бы ни был погружен в процесс, спустя время он начинал тосковать без Филиппа, а тот, в свою очередь, не хотел делить любимого ни с поклонниками, ни с друзьями, ни, тем более, с Либерманами. Артем и не заметил, как вновь сдавил запястье Максима у себя в руке. Тот не возражал и послушно ускорил вместе с Артемом шаг. Молчание нарушилось, лишь когда Максим прикрыл за собой дверь комнаты: — Надо было раньше всех разогнать, прости. Заколебал тебя. — Я в порядке, — отрезал Артем. Он не задернул шторы, не включил верхний свет и не пошел искать на кровати шнур с кнопкой от протянутых по стене лампочек. В комнате властвовала ночь, и ее густоту накрывал купол Исаакия. Золотое сияние беспрепятственно струилось сквозь трехчастное окно, превращая его в высокий монохромный витраж, и очерчивало контуры предметов белыми, как призраки, тенями. Артем повернулся к Максиму. Тот догадался о его намерениях, но не спешил перенять инициативу и стоял прислонившись к двери лопатками в ожидании развития событий. Настороженный, но и притом заинтригованный, он был прекрасен в тихой роскоши петербуржской подсветки. Она шла ему лучше, чем любой самой ценной достопримечательности. Футболка лунного цвета пробуждала воспоминания о недавнем концерте, о соло на барабанах, когда Максим, распалившись, сдернул такую же футболку и вышвырнул за сцену, словно ветошь. Что-то дернулось у Артема в груди, и он коротко вздрогнул. Сколько страсти, необузданной, звериной, рваной жажды было в Максиме за барабанами, каким он был диким и ненасытным — и каким милым казался сейчас. В глазах цвета летней Невы плескался вопрос, на который Артем не находил ответа. Он не знал, чего сейчас хочет. Не мог ему внятно объяснить. Боялся. Он видел, что Максим ему доверяет, что готов на откровенный диалог — и это было страшнее всего. Внутри Артема расползалась темнота, грозя вобрать в себя их обоих. Шагнув ближе, Артем заключил лицо Максима в ладони и подался навстречу за поцелуем. Он хотел осторожно, намеком, чтобы не испортить все так сразу, но от эмоций получилось грубовато. Максим удивился напору, но к счастью, не отпрянул. Артем почувствовал его руки у себя на спине, мягкое соскальзывание вниз, приглашающее нажатие на поясницу и, ободренный его отзывчивостью, углубил поцелуй. Максим по-прежнему не принимал инициативу, лишь отвечал с готовностью на все, что делал с ним Артем. Эта покорность пьянила похлеще алкоголя. Артему хватило пары секунд на разгон. Сердце сорвалось в галоп. Тело затрепетало. Кровь забилась в висках, и Артем, прильнув к Максиму, утянул его в свирепый поцелуй. Максим был и это согласен. Его привычная рассудочность исчезла без следа, и он вспыхнул от искры Артема, точно бенгальский огонь. — Ты мой, понял? — выдохнул Артем ему в губы. — Чей еще? — улыбнулся Максим. — Конечно твой. Артем хотел это не только на словах. Максим поддернул его ближе и перевернул так, чтобы поменяться местами. Все случилось стремительно, и Артем не успел даже опомниться, как оказался прижатым к двери. Лопатки не стукнулись о дерево, а мягко прислонились, потому что Максим рефлекторным движением придержал обоюдный импульс, боясь навредить. Жгучий узел внутри Артема трепыхнулся касанием бабочек. Какой же он, боже… Артем зарылся пальцами в его волосы, жесткие от концертного стайлинга и наверняка пришедшие сейчас в безумный всклокоченный вид. Артем хотел его таким. Любым. Быстрее. — Мой, — шепнул он. Ярость Артема заразила Максима, и желание позволять, подпитанное любопытством, смело желанием обладать. Артема вдавило в дверь. Над ухом раздался глухой низкий рык. Артем задрожал от возбуждения и невольно дернулся, пытаясь вырваться из плена, но Максим въехал рукой в дверную панель, преградив ему путь. Артем с шумом втянул носом воздух и закусил нижнюю губу. Пусть будет что будет. Неважно. Давай это сделаем. Давай прямо сейчас. Я твой, а ты мой. Мой. Звякнул ремень. Артем заерзал в предвкушении, подставляя пах под ладонь. Пуговица разошлась, молния съехала ниже, и пальцы, оттянув резинку, проскользнули внутрь. Артем не удержал короткий стон. Он передумал командовать, он был во власти Максима, он был согласен на все, чтобы все как он хочет, где хочет, пожалуйста, Макс. Жаркий выдох опалил слух: — Ты такой твердый… Артем всхлипнул от удовольствия. Коленки предательски задрожали. Максим обхватил его рукой, притиснул к двери своим телом, провел вверх-вниз, вторя поцелуями по шее, и сунул вторую руку под бадлон. В слепой тесноте, распаленной их страстью, Артем утратил всякую способность соображать и только чувствовал, как его ласкают, как наслаждаются его покорным телом, как упиваются его доступностью и безропотностью, как делают с ним что-то…. что-то… «Ты такой твердый» В прогорклой подсобке «Эрарты» было так душно, как если бы воздух, набухший от пыли, спрессовался в комки. Артем с трудом ловил их ртом, но это было бесполезно: он задыхался, и от тщетных стараний на его лбу уже выступил пот. Он ничего перед собой не видел, совершенно. Где-то вдалеке, за стенкой, что разделяла мир и мрак, игристым смехом звенели голоса, но Артема прижало бетонной плитой, и он знал, что выбраться не сможет, только зря выбьется из сил. Ему оставалось умолять. И он умолял, жертвуя для этого секундными передышками: «Хватит, прошу, не здесь…» Ответом был жадный поцелуй и еще более настойчивые, агрессивные движения мозолистых ладоней под рубашкой, измученной, растерзанной и потерявшей весь свой прежний светский лоск. Артем старался не думать о том, как вернется в нарядный зал, где в разгаре открытие выставки самобытного художника Тараса Виноградова, которого Артем звал попросту Толей, как не думал и о том, сколько изобретательности и усилий придется приложить, чтобы ни в коем случае не дать кому-то повода насторожиться. Все его мысли были заняты другим: сбежать отсюда прежде, чем его повалят на пол и бежать станет поздно. «Там полно людей, да что с тобой, перестань…» «Прости меня, малыш, прости, — захлебываясь исступлением, шептал Марат. Его руки повелительно гладили тело Артема, он терся о его бедро, хрипел ему на ухо и тихо постанывал от нетерпения. — Весь вечер на тебя смотрю, ничего не могу поделать, ты самый красивый, самый лучший…» Марат схватил руку Артема, которой тот бессильно его отпихивал, и засунул себе в трусы. «Вот так, малыш, вот так…» Артем стиснул зубы. Это был единственный способ закончить все и вырваться на волю. Чем дольше сопротивляться, тем он опасней. Пальцы предательски дрогнули, сжимаясь в кольцо, но Марату понравилось. Он вдавился в Артема всем весом, перекрывая кислород. Тяжелые ладони мяли и терзали потерявшее чувствительность тело, пока над ухом сипел удовольствием голос: «Молодец… сожми его крепче… да…» — Макс, стой, подожди, не надо, — Артем содрогнулся, в отчаянии цепляясь за реальность. Максим, прижимавший его к двери, тут же замер: — В чем дело? Он тяжело дышал и весь всклокочился, как и предполагал до этого Артем, и темный взгляд его, сгустившийся от чувств, сверкал неистово и завораживающе страстно. Их разделяли считанные сантиметры, оба были уже на грани, но стоило на миг забыться и память вновь швыряла Артема в «Эрарту». Он задрожал. — Тём? — Максим схватил его за плечи, сморгнув раскаленную пелену. — Тём, ты чего? Тебе плохо? — Нет, я, щас, Макс… — бессвязно промямлил Артем. Его будто выключили. Силы взяли и растаяли, он даже опомниться не успел. Мгновенно потеряв контроль над мышцами, он ощутил, как оседает на пол, но окончательно опозориться Максим ему не дал и, подхватив под коленями, мягко поднял в воздух. — Ты нормальный?! У тебя рука, — испугался Артем. — Даже две, — Максим усмехнулся и, устроив Артема поудобней, понес в сторону кровати. Обволакивающий шерстистый голос наполнился заботой: — Зажечь лампочки? Может, верхний свет включить? Давай, принесу тебе воды. Вместо ответа Артем скукожился в комок прямо на весу. Дальше все было смутным: он провалился в одеяло, овеянный теплым домашним светом лампочек, и фотографии родных, развешенные на прищепках, слились в абстракцию успокаивающих глаз цветов. Максим помог ему раздеться, хотя вернее было бы сказать раздел, а после сбегал за стаканом воды, очень быстро, за полминуты, как и пообещал до этого, и, юркнув в одеяло, лег рядом, готовый обнимать. Артем без колебаний ткнулся носом ему в грудь. — Полегче? — шепотом спросил Максим, когда в таком положении прошло минут десять и они оба даже успели подремать. Артем моргнул, утвердительно мазнув Максима ресницами по коже. — Сегодня был ужасно длинный день, — тон Максима прозвучал виновато. Он вздохнул, и вместе с тем Артем почувствовал, как на макушку опускается его ладонь: такая же горячая и тяжелая, как всегда была у Марата, но ничего при этом не требующая, не выжидающая — безопасная. Невозможно передать словами, как сильно Артем любил эту разницу — он ни за что бы не сумел описать. Он прикрыл глаза, позволяя Максиму перебирать его волосы, и незаметно улыбнулся неуклюжим попыткам запутавшихся в кудрях пальцев быть осторожными и нежными. Прошло больше полугода, а Макс по-прежнему не покорил вихры, которые однажды лишили его покоя. Поглаживания по голове были приятными, даже хотя приминали прическу и, наверное, чуть сплющивали шейные позвонки. Артем помнил, какими беспомощными и бессильными казались ему руки Максима в «Медоре», и с тех пор ценил любую возможность вновь ощущать на себе их мощь. — Меня весь вечер мотает, — пристыженно сознался Артем. — Больше никогда не буду пить. Все равно не умею. — Так надо, наоборот, чаще практиковаться, — хмыкнул Максим. — Свожу тебя на неделе в один бар, тебе понравится. — Прости, что испортил тебе афтерпати своим нытьем. — Чего?.. Каким еще нытьем?.. — с притворным возмущением протянул Максим. — Ну-ка перестань. Я лежу в кровати с прекрасным юношей, которому нет равных на земле. Меня такие афтерпати полностью устраивают. — Ага, только юноша тебя обломал в самый ответственный момент, — пробурчал Артем, тотчас зарывшись в Максима, словно тот мог заметить его вспыхнувшие от смущения щеки. Щек Максим не заметил, а вот напрягшуюся спину да. Ладонь, которая к тому моменту уже выпуталась из шевелюры и бережно двигалась вдоль позвоночника, застыла. Повисла небольшая пауза, которую Артем не придумал чем заполнить, а после Максим задумчиво погладил его между лопаток и вдруг, решившись, прижал к себе со всей силы. Артем аж пискнул. — Что ты там вспомнил у двери? — хрипловато от волнения спросил Максим. Артем бы, может, и ответил, но положение физически не позволяло. Чтобы как-то намекнуть, он оставил на коже Максима легкий поцелуй, и тот, опомнившись, расслабил руку. Говорить о прошлом было мерзко, но Артем верил, что однажды этот нарыв пройдет. После первого откровения, которое он вывалил в кладовке «Медоры» на бедного оказавшегося рядом Василя, Артем довольно много рассказал и Филиппу, и Максу, выяснил, что близкие его ни в чем не винят, в них нет ни презрения, ни брезгливости, они, наоборот, готовы поддержать, понять, утешить и особенно, ох боже, отомстить, но пока что заводить разговоры о Марате легче не становилось. Артем не знал почему. Наверное, надо было ходить к психологу, чтобы узнать, но мысли о психологе вгоняли его в панику. Так или иначе он дал себе клятву, что больше ничего не утаит от Макса, никаких самых позорных, самых поганых фактов о Марате и своей с ним связи. Ничего. И про «Эрарту» он ему тоже рассказал. Подробности о том, как они с Маратом удовлетворяли друг друга, пока буквально за стеной мальчишка Толя презентовал картины публике и тщетно искал по всем этажам своего покровителя, Артем опустил, но и общего понимания Максиму хватило с лихвой. Рука, лежавшая у Артема на спине, сжалась в кулак и, кажется, даже нагрелась. Глубокое и ровное дыхание Максима, от которого Артем успокаивался, словно от шума морского прибоя, зачастило поверхностно и рвано. Макс весь закаменел, сражаясь с яростью, которая рвалась на волю. Чувствовать его реакцию и знать, какую боль причиняют любимому человеку откровения про Марата, было чудовищно, но Артем уже понял, что молчание хуже. Как бы ни хотелось оградить Максима от грязи, он заслуживал правду и мог ее выдержать. Они обсуждали все это не раз, Макс очень просил ничего не скрывать, не щадить его и не приукрашивать реальные события. Артем пытался так и делать, но сердце все равно страдало. — Я хочу, чтобы все это кончилось, — прошептал Артем, касаясь губами кожи Максима. — Чтобы осталось в прошлом. Чтобы когда мы, блять, хотим заняться сексом, меня не триггерило от случайных фраз. Максим ничего не ответил, но ладонь его, к счастью, разжалась и стала вновь скользить вверх-вниз вдоль позвоночника согревающим мягким теплом. — Когда это кончится? — не выдержав, спросил напрямую Артем. — Ты ведь знаешь, да? Вы ведь работаете над этим. Когда вы… — он запнулся, ненавидя себя за малодушие, которое вопреки воле и здравому смыслу до сих пор мешало называть вещи своими именами. — Когда вы его посадите? — Скоро, родной, — отозвался Максим. Голос его был тихим, умиротворяющим, ни следа вскипевшего минуту назад гнева. Он бы никогда не позволил этому гневу коснуться Артема. — Мне хочется, чтобы… — Что? — ласково подбодрил Максим, когда Артем осекся. Пришлось немного подождать, чтобы тревога схлынула, но Макс не торопил. Он знал, как Артему сложно в такие моменты, и понял бы, если бы тот пошел на попятный и не стал развивать вспорхнувшую мысль. Артем был благодарен ему за чуткость, но почему-то нуждался в том, чтобы озвучить страхи, которые все это время гнал от себя прочь: — Я просто хочу, чтобы он нам помог, — голос, который должен был звучать уверенно, дрогнул и по-простудному осип. — Чтобы он не был злодеем. Артем не нашел в себе сил произнести имя, но Максим без труда догадался, о ком речь. — Он не злодей. По волосам прошелестела тихая вибрация, и Артем прикрыл глаза, прячась от своей глупой уязвимости. Вот бы так взять и поверить, за секунду, за кратчайший миг, раствориться в доверии к человеку, которого любишь, и согласиться со всем, что он говорит. Это было бы так легко и так правильно. Это бы решило все проблемы. Вот только у Артема уже был злодей, считавший себя добродетельным, и он сомневался, что сможет вывезти второй такой обман. Немного повозившись у Максима в руках, Артем перевернулся и взял с тумбочки мирно дремавший айфон. После уюта лампочек свет экрана казался пронзительно выбеленным, и Артем, поморщившись, приглушил его, прежде чем написать: «Ну че там у вас?» «Ушел только что, дверь проверил», — полминуты спустя отчитался Гоша. «Ты ему оставил цитрамон рядом с кроватью?» «Цитрамона нет у него, алка зельтцер свой оставил» Название звучало знакомо, но Артем не особо разбирался в средствах от похмелья, поэтому уточнил: «Он нормальный, помогает?» «Мне да)» «Сигнализацию поставил? Окна? Камеры?» «+» ­— лаконично отрапортовал Гоша. Он давно все проверял на автомате, но Артему, если тот решал побеспокоиться, отвечал терпеливо, то ли помня, кто он такой, то ли просто развив стрессоустойчивость. Артем отправил короткое «Спасибо» и заблокировал айфон. Максим заснул как убитый, Артем, поморгав в потолок, тоже довольно быстро погрузился в сон, поэтому ни тот, ни другой не застали внезапный эпилог уже закончившейся вписки, когда в дверь коммуналки позвонили полицейские, наконец доехавшие из отделения на соседней улице по вызову соседей, который тот оставили часа два или три назад. Всех источников шума уже размыло из квартиры по домам ну или куда они там собирались, Филипп с Василем и Ромашами заканчивали приборку и тоже готовились отдыхать, но менты на пороге продолжали слышать фантомную музыку и бубнили о ней до тех пор, пока Филипп не психанул и не постучался в комнату Ксюши три раза, как в сказке, потому что с первого они там не проснулись. Затем в проем двери высунулась взлохмаченная голова Богдана, и после кратких пояснений Филиппа deus ex machina явился перед ментами во всей красе. Он был в одних трусах, зато с корочками. Диалог состоялся. — Ладно, может, Ксюша и неплохого мужика себе выбрала… — оценивающе прищурив взгляд, проговорил Филипп, когда менты отсалютовали на прощание, а Богдан, зевнув, ушлепал обратно в комнату. — Неплохого, да, — подтвердил Василь. — Он быстро схватывает, и соляги у него отличные на басу. Филипп пожелал Ромашам доброй ночи и увел Василя к себе. Когда дверь за ними закрылась, он наконец-то расслабился и позволил себе выдохнуть с облегчением. Волчонок, шедший впереди, это заметил — никакие мельчайшие звуковые вибрации не могли избежать его абсолютного слуха — и застыв прямо где был, уже занеся ногу для следующего шага, резко опустил ее и обернулся. В комнате было темно, так темно, что глаза Василя превратились в звезды, сияющие отражением космических лучей, но даже в абсолютном мраке, где расплывались силуэты и ориентироваться получалось наобум, Филипп знал, что Василь встревожился от интонации его выдоха. Объяснять что-либо страшно не хотелось. Филипп был рад за Волчонка и его сегодняшний триумф. Воспоминания о концерте продолжали вызывать фанатский трепет, а мурашки, бегая по телу, недвусмысленно оседали внизу живота. Человек, которого Филипп любил, был настоящей рок-звездой. Не какой-то там дворняжкой с гитарой, не жалостливым хипстером, клянчащим мелочь у метро. Он был рокером. С песнями, группой, авторитетом, противозаконно пиздатым голосом и стилем, за который ему хотелось сразу дать. Еще бы Филипп не радовался. Да он был на седьмом небе. Но к эйфории, которую они все сегодня испытали в «Ласточке», примешалась ложка дегтя. Да, Филипп успел украсть Василя после выступления и поздравил его первым, но потом между ними все время оказывались чужие люди. Ну ладно, не все из них были чужими, но тем не менее. Филипп ревновал Василя к его популярности и пока не знал, что с этим делать. Василь так и стоял впотьмах, ожидая от Филиппа инициативы, поэтому Филипп недолго думая включил свет. Звезда андеграунда, исключительное дарование, герой влажных снов панков и юный музыкальный гений смешно поморщился и часто заморгал. Шевелюра его окончательно растрепалась, а на лице появилось милейшее выражение растерянности. Он был в больничной футболке Максима, которую грезил надеть на концерт, но даже хотя они в последнее время особенно сблизились, вплоть до объятий на сцене, Филипп не волновался. Максим не был его соперником за доверие Волчонка. Он просто не видел и не мог видеть тех трещинок, которые видел Филипп. Очаровательных крошечных трещинок, которые Филипп был готов целовать. Он приблизился к Василю, взял его лицо в ладони и, подавшись навстречу, коснулся губами дрогнувших от предвкушения губ. Он ждал этого с самой «Ласточки», уже несколько часов, если что. Скольких бы мужиков на десять лет старше себя Василь ни объявил братьями, сколько бы патлатых корешей из тусовки ни стремилось ему подражать, сколько бы артисток корды Театра русского балета ни визжало от одного его присутствия, в конце концов Василь оставался с Музой и посвящал себя только ей. — Я соскучился, — признался Филипп, отстранившись. Да, они обжимались на кухне минут пятнадцать назад, но во-первых, прошло уже пятнадцать минут, а во-вторых, там были Ромаши, так что не считается. Василь улыбнулся: — Так странно видеть тебя на рокерских вписках. Но мне нравится. — Я тут живу, — напомнил Филипп. — Конечно, пришлось быть на вписке. Они оба знали, что Филипп бы поехал на вписку хоть за три пизды. Возможно, он бы проявил по этому поводу несколько больше эмоций, чем от вписки на Гривцова, но само его присутствие не обсуждалось. Ему хотелось быть рядом с Волчонком, даже если проявлять друг к другу внимание мешала потребность скрываться и разные отвлекающие Василя люди. — У тебя новая подружка? ­— с усмешкой поинтересовался Филипп, кивнув на браслет, катающийся у Василя по запястью. Василь свел брови, не сразу догадавшись, о какой «подружке» идет речь, но его ответ вдруг стал неважен. Филипп рассмотрел браслет вблизи и потрясенно ахнул: — Ты че, отжал у Либермана «Тиффани»?! Этого Василь точно не понял. В брендах он разбирался плохо, а слово «Тиффани» ассоциировалось у него с завтраком. Зато он понял, что романтичный момент упущен, и, отступив на шаг, задумчиво тряхнул рукой: — Я не знал, что это «Тиффани». Это же люксовая фирма, да? — Да! — воскликнул Филипп, пораженный его непосредственностью. И заодно отбитостью Либермана, который притащился в подвальный рок-клуб с ювелиркой за полляма. Хотя не исключено, что помимо браслета на запястье у Олега был еще и пистолет в трусах. Он такой. — Зачем он отдал тебе свой браслет? — с нескрываемым любопытством поинтересовался Филипп, потому что мероприятие это, судя по всему, было добровольным. Василь ответил без колебаний: — Мы поменялись. Филипп думал, что до этого обалдел, но там он еще не обалдел, оказывается. — В смысле поменялись?.. — он хлопнул глазами. — А ты ему что за «Тиффани» отдал? Душу? Все вещи Василя и Филиппа вместе взятых стоили меньше пятисот тысяч. — Я отдал ему свой браслет, — все так же невинно сообщил Василь. — Ну, то есть он не мой, а Катин, я его просто носил. — Ты носил браслет своей бывшей девушки?! Так, ладно, я не хочу об этом знать, — Филипп тряхнул головой, чтобы выкинуть оттуда последний блок информации, и вернулся к сути. — И зачем вы с Либерманом поменялись браслетами? Василь пожал плечами: — Его браслеты не сочетались. Это прозвучало с такой естественной логичной интонацией, что Филипп на миг огорчился, как он так в самом деле не догадался. — Они диссонировали между собой, — дополнил пояснение Василь, но поскольку Филипп по-прежнему не реагировал, драматично всплеснул руками: — Он так по всему городу ходил! Браслет «Тиффани» на его запястье издал идеально гармоничный звук. — То есть теперь его браслеты сочетаются, да? — уточнил Филипп. Василь кивнул. — А где Катя купила браслет, который ты отдал Либерману? — Не знаю, — Василь призадумался, пытаясь вспомнить. — В «Санлайте» или типа того. — Ясно. Видимо, не зря Олег не доучился в аспирантуре. Там еще есть куда стремиться в развитии. Филипп обреченно вздохнул и потянул Василя к себе. Тот откликнулся открыто и податливо, словно только того и ждал. Он действительно ждал, и несмотря на все события прошедшего дня, Муза ни на миг не покидала его сердца. Для нее он исполнял свои песни, для нее старался выглядеть звездой на сцене, и даже все приготовления в гримерке, весь его грим, укладка, образ, украшения, которые он подбирал с такой щепетильностью, с какой скрипач подбирает на слух нежнейшую сонату, ­— все предназначалось Музе. — Я был как бродячий оркестр, а ты нашел меня и задал мне тональность, — с этими словами Василь повторил недавний жест Филиппа и заключил в ладони его лицо, только еще мягче и бережней, потому что иначе с бесценной хрупкостью Музы было нельзя. И словно в подтверждение, Филипп вздохнул и вздрогнул коротко, хрустально, так что Василь невольно прикрыл глаза, улавливая звонкие вибрации его нетерпения, а следом кто-то из них подался вперед, а может они сделали это одновременно, и все эмоции, которые Василь сегодня пережил, растаяли в поцелуе. Он не знал, как объяснять словами — косноязычный и неуклюжий, он привык подпирать монологи нотным станом — но он очень хотел, чтобы Филипп ощутил его благодарность так, как того заслуживает. На мгновение стало неловко от собственных смелых намерений, но это мгновение улетучилось так же быстро, как удушающе яркий свет люстры, который Василь прогнал из-под купола их с Филиппом взаимности. Они пропали друг в друге, и все, что их окружало, исчезло. Мир сузился до опаленных дыханием прикосновений, до острого, как специи, желания, сгустившего расплывчатые краски ночи в стремительную темноту. Тела звучали сладко и тягуче: шероховатость обнажаемой кожи, сбивчивый от предвкушения трепет крыльев носа, пульсация припухших губ, с которых вновь и вновь слетают вздохи — Василь наощупь трогал тонкие чувствительные струны своей Музы, чтобы дополнить эти аккорды ласкающими слух постанываниями. Он давно выучил, что нужно делать, научился настраивать прекрасную лиру и завораживать ночь вместе с ней, их музыка, исполненная дуэтом, была его любимой, и ничего в целом свете не могло быть лучше, чем удовольствие Филиппа в такой момент. Прежде чем Филипп присел на край постели, он все-таки успел щелкнуть выключателем, но даже при полном свете и открытых шторах Василь бы сделал то, что собирался. Свет не имел значения, Василь не видел его. Перед ним была Муза, его любимая, озорная, заботливая Муза, которую он так долго и отчаянно искал, и он хотел раствориться в ее власти. — Ты что это задумал? — заговорщически изогнул бровь Филипп, хотя, конечно, он знал что. Василь стоял перед ним на коленях и был полон решимости. Игривость, которую излучал сейчас Филипп, заметно отличалась от серьезности Василя, но их эмоции совпали, едва Василь, слегка раздвинув ноги Филиппа в стороны, наклонился вниз. Еще весной он не представил бы такое, не смог бы в страшных снах вообразить. Даже смирившись с неестественностью и ненормальностью своей ориентации, приняв ее как неизбежное бремя, которое он вынужден нести, чтобы вдобавок ко всем трудностям мира не бороться в этом мире еще и против самого себя, такого он не понимал. Это было за гранью его понимания. Точно так же, как украшения на мужчинах, как алые волосы и пестрота гардероба, как слезы от горя и радости, как чувство того, что у тебя есть друзья. Василь изменился столь радикально, что, наверное, не узнал бы себя в человеке, который совершал сейчас неторопливые движения в полумраке, и уж точно не поверил бы, что ему это нравится. А ему нравилось. Очень. И он больше не боялся это признавать. В своей стихийной откровенности Филипп был притягателен, непостижим и царственен. Каждая жила внутри Василя напрягалась, кровь в венах превращалась в пар, все тело ныло и страдало от обезумевшего влечения, в которое Василь погружался, словно в чан крепкого пьянящего вина. Вкус этого вина оказывался разным, если Василь решал поласкать свою Музу с дразнящей неспешностью и если поддавался ее горячности, если принимал ведущую роль и если отдавался сам, если делал своей Музе хорошо, вот как сейчас, и если позволял ей делать то же самое с собой — их ночи были незабвенными, и каждая по-своему неповторима. Весной Василь не понимал, как можно унижать себя пассивной ролью, сейчас не понимал, как находил что-либо унизительное в проявлениях любви и для чего играл одну и ту же часть концерта вместо того, чтобы исполнить целиком. Филипп научил его не стесняться, и теперь Василь с наслаждением наблюдал совершенство этого навыка. Сперва удерживаясь на согнутых локтях, чтобы видеть Василя, Филипп в конце концов не выдержал и рухнул назад с блаженным стоном. Рука его проникла Василю в волосы и, обессилевшая, блуждала там, пока он мелкими неподконтрольными толчками подавался вверх и едва слышно выдыхал, чтобы Василь не торопился. Василь, конечно, никуда не торопился. По тому, как Филипп откликался на ласки, Василь предугадывал его желания и то обхватывал посильнее, то выпускал, то трогал кончиком языка, то помогал себе рукой ­— Филипп комкал простынь и что-то нечленораздельно мычал. Понимая, что он на грани, Василь хотел довести его до пика, но Филипп вдруг оторвал затылок от матраса и сдавленно позвал: — Вась, Вася…  Василь поднял голову. В глазах Филиппа плескалась мольба. Василь был обнажен по пояс, и выскользнуть из джинсов, которые давили на него и истязали, труда не составило. В два счета перебравшись на кровать, Василь устроил Филиппа под собой и приник к нему, трепещущему, ближе. Филипп задохнулся, невольно поддергивая бедра навстречу. Мышцы его пресса сократились, очерчивая линии скульптурностью, но Василь хотел, чтобы Муза расслабилась и ни о чем не тревожилась. В решающий момент Филипп до сих пор иногда зажимался, как будто с ним был не Василь, а кто-то другой, чужой из прошлого. Это происходило рефлекторно, Филипп, отдаваясь мгновению, не замечал, зато Василь хорошо понимал сигнал его тела и припадал к коже успокаивающими поцелуями. От безмолвных заверений в безопасности каменные рельефы постепенно обмякали, Филипп отбрасывал былое и снова доверялся, а Василь закреплял успех, разглаживая его волнение касаниями. Губы скользили по внутренней стороне бедра, по самым уязвимым, беззащитным точкам, и Филипп покрывался мурашками предвкушения, вздыхая невесомо и воздушно, как распускается цветок камелии после дождя. Его кожа блестела в струящемся из окна лунном свете, он был совершенен, Василь мог любоваться им вечно, петь ему оды, боготворить их любовь, но промедление мучило обоих, и Василь, раскрыв бедра Филиппа чуть шире, наконец потянулся за смазкой. Они довели друг друга до того состояния, когда любая вспышка может вызвать взрыв, так что Василю приходилось сдерживать себя и двигаться так плавно, как только позволяло грохочущее у него внутри желание. Прикрыв глаза, Филипп вдыхал с каждым толчком, и выдыхал едва заметно, когда Василь начинал подаваться назад. Его ноги были согнуты в коленях, руки лежали скрещенные над головой: он был завораживающей картиной абсолютной покорности, и Василю ничего не мешало вдавить его запястья в матрас и овладеть им так, чтобы его выгнуло дугой. Но Василь этого не хотел. Расслабленные пальцы Филиппа слегка согнулись в фалангах, правое запястье мягко перекрыло левое, напоминая сложенные венчиком кисти рук виллис, и Василь, видя эту непринужденную позу, испытывал наивысшее удовольствие. Он чуть нажал на колени Филиппа, и тот отозвался блаженным ахом, прежде чем принять его в свои объятия с тихим восторженным «Вася…» В комнате пахло фиалками и апельсинами. Василь понял это, когда Филипп, утомленный, разнеженный и довольный, задремал у него на плече. Сам Василь был слишком взбудоражен, чтобы спать. После разрядки в теле ощущалась приятная тяжесть, но близость Филиппа продолжала отзываться в груди волнующим трепетом, сердце щемило от взаимности так сладко, что хотелось заурчать, а мысли о концерте будоражили память: Филипп там был, все видел, и ему понравилось. Благодарность, которую Василь испытывал сейчас к своей Музе, в сотни раз превышала чувство, порхавшее в груди, когда он замечал Филиппа на выступлениях у метро: затесавшегося в толпу будто нарочно, чтобы Василь отыскал, мило нахохлившегося от ветра, прячущего лучезарную упрямую улыбку, — он ворчал потом на холод, суету и грязь, посредственную публику, шум, мешающий раскрыть талант Василя, но интонации и обертоны выдавали его гордость. Филиппу нравилось встречаться с музыкантом, а Василю нравилось это знать. Он ласково перебирал его податливые волосы в укромном полумраке и будто заново влюблялся в его искренность, доверие и страсть. Дыхание Музы пропадало в теплой шерсти сторожевого волка. Филиппа ничто не тревожило. Он спал беспечно, обнимая Василя одной рукой. В цветущем уюте его комнаты мятежному сердцу наконец становилось спокойно, и вечный бунт превращался в музыку, достойную пения звезд. Ранним утром, чуть подремав, Василь осторожно выбрался из объятий Филиппа, чтобы пройтись до кухни. Муза это намерение не одобрила и, недовольно сморщив нос, попыталась утащить Василя обратно в одеяло. — Все хорошо, сейчас вернусь, — шепотом пообещал Василь, целуя слабые спросонья, но очень целеустремленные руки. Еще немного Филипп поворочался, что-то обиженно бурча, но после мягких уговоров и нежностей кокон из одеяла все-таки позволил Василю отлучиться. Наверное, Богдан был прав, думал Василь по пути на кухню. Если бы в комнате стоял кувшин с водой, не пришлось бы оставлять Филиппа одного. С другой стороны, Филипп бы лишился возможности выпрашивать сонные ласки, а это ему бы точно не понравилось. Значит, обойдутся пока без кувшина. Воздух в квартире, прозрачный, как роса, подернулся отголосками ночного эха. Чей-то смех шелестел по углам, в щели паркета закатились ноты, окно на кухне дребезжало на тональности бутылочного стекла, вода отсчитывала такты каплями по дну железной раковины, и какофония, неразличимая для слуха, из хаотичной пестроты сливалась для Василя в музыку. Он подошел к подоконнику, взял брошенную там пачку сигарет, прикурил от чьей-то зажигалки и, поплотнее завернувшись в куртку Guess, которую давно пора было вернуть, открыл форточку. На улице клубился скучный серый сумрак, предвестник блеклого, ничем не примечательного дня, но на душе Василя расцветало солнце, и голова была похмельной от бессонницы и счастья. Он улыбнулся, вспомнив, как обнял Максима на сцене, а тот обалдел и обрадовался. Вспоминать это сейчас было легко и ни капли не стыдно. Хотелось вновь делиться с ним эмоциями, размышлениями и стихами, упасть на диван в его квартире, чтобы смотреть под пиво какой-нибудь фильм, сочинять с ним песни, решать логарифмы, давиться его пересоленным супом — с ним все было классно, но круче всего было знать, что он рядом и готов подхватить. Василь не был знаком с таким чувством до Максима и по-прежнему не мог к нему привыкнуть. Он бережно хранил клочок бумаги, где Максим накарябал адрес строительной базы на Парнасе, и иногда доставал и рассматривал. База эта была дурацкой да и работа там не лучше, но именно тогда Максим, сам не догадываясь, вправил внутри Василя какой-то страшно болезненный вывих. Максим умел вот так: пожать плечами, скромно улыбнуться, а следом изменить жизнь человека навсегда. Позади Василя раздался приглушенный стук. Он резко обернулся насторожившись. Звук издала входная дверь. Было еще очень рано, но даже если кто-то из домашних вздумал погулять, Василь не смог бы не услышать их шаги — он не настолько отключился от реальности. Затушив сигарету, Василь подхватил лежащий возле раковины нож и твердым шагом вышел в общий коридор, готовый встретиться лицом к лицу с незваным гостем. Ему хотелось, чтобы это был Марат. Но это был не Марат. Коридор погрузил Василя в колышущуюся пустоту. Кто-то в самом деле только что бесшумно выскользнул из квартиры прямо у него под носом. Пораженный профессионализмом, Василь вернулся на кухню и выглянул в окно. Возле парадной появился дорогой с виду черный автомобиль обтекаемой формы. Он ждал кого-то, и свет его фар беспощадно резал сумрак на длинные лоскуты, превращая промозглый заспанный двор-колодец в декорацию нуарного фильма. Спустя минуту дверь парадной приоткрылась, и к этому автомобилю подошел Артем. Под стать картине он тоже был в черном, сливаясь с пейзажем, и вел себя подозрительно: огляделся по сторонам, будто проверяя слежку, а прежде чем нырнуть на заднее сиденье, резко накинул капюшон, только не для защиты от мороси, которая внутри салона ему не угрожала, а чтобы спрятать кудри. Василь сходил в комнату за телефоном так быстро, что Филипп не успел проснуться, а машина не успела отъехать. Вопросов было много, но Василь задал только один: «Тебе нужна помощь?» Учитывая степень конспирации, Артем мог не ответить, хотя был в курсе, что Василь не спит, и точно видел его на кухне. Черный седан плавно покатился от парадной в сторону арки, ведущей на Гривцова. Телефон у Василя в руке мигнул уведомлением. «Я справлюсь, — коротко сообщил Артем. — Пора все это заканчивать»

АНТРАКТ