and I ask you to stay

Он попал. Как же чертовски сильно он попал. На всем чертовом Континенте, среди всех королевств судьбе надо было свести их именно в одном месте да ещё и на пути в одну сторону! И даже не это было самым ужасным в этой ситуации! Имело также огромное значение то, в какой именно момент Геральт с Цири зашли в таверну. Во время исполнения какой песни. Лютик готов был молиться кому угодно, только бы Геральт не придал особого значения тому, что и о ком он пел. Геральт никогда не умел читать между строк, и только это и обнадёживало. А ещё он постоянно пропускал все слова Лютика мимо ушей, и в момент их встречи эта его привычка пришлась бы как нельзя кстати. Сделал, называется, исключение из правил один раз. Решил исполнить песню, которую не исполнял целый год. Блин. Только об этом Лютик и думал всю ночь, перед тем как на следующий день они втроем двинулись в путь. Цири расспрашивала его об их совместных приключениях, о его жизни в академии, а Лютик с величайшей охотой ей отвечал и все рассказывал. Геральт хранил гробовое молчание, что, впрочем, он делал большую часть времени абсолютно всегда, и снова заговорить с Лютиком или, не приведи Мелитэле, извиниться, не пытался. Только изредка кидал на него мрачные задумчивые взгляды, которые хотя и прошибали до мурашек, но успешно Лютиком игнорировались. Правда состояла в том, что он ведь действительно не злился на Геральта. Он понимал, почему тот тогда накричал на него и послал на все четыре стороны. Лютик, хотя и притворялся идиотом, таковым на самом деле не был. Он прекрасно понимал, что иногда мог быть слишком шумным, слишком раздражающим, а всеми его благими намерениями чаще всего была выстлана дорога в ад. Он пытался помочь. В своей манере, конечно, но сделал это на редкость не вовремя. Иногда ему отказывало чувство такта, и в том, что Геральт на него сорвался, была в том числе и его вина тоже. Он не нуждался в извинениях от Геральта, потому что это дало бы надежду. Надежду на то, что Лютик может остаться, и все это начнется по-новой. Да и Геральт, скорее всего, не так уж сильно нуждался в том, чтобы извиниться перед ним. Лютик понятия не имел, что им двигало, хотя порыв и оценил, но считал, что это ни к чему. Ни к чему хорошему не приведет, по крайней мере. Он просто... не хотел проходить через все это снова. Сначала разрушать с таким упорством выстраиваемые им стены, чтобы все было как прежде, а потом собирать себя по кусочкам, думая о том, как жить дальше, когда что-то снова пойдет не так. Он пытался пробиться к сердцу Геральта, потому что вопреки людскому убеждению он верил, нет, точно знал, что таковое у ведьмака есть, но не преуспел. Хотя и были моменты, когда ему казалось, что действительно получается. В какое-то мгновение Лютик наивно разрешил себе подумать, что в этих странствиях рядом с Геральтом он нашел свое место в жизни. Но на деле все, что он делал рядом с ведьмаком — лишь жил в иллюзиях. Которые Геральт, стоит отдать ему даже должное в какой-то степени, просто услужливо разрушил. И сделал это достаточно вовремя, чтобы Лютик смог оправиться от этой зависимости от общества ведьмака. Сделал это перед тем, как все стало необратимым. «Но ведь он спас тебе жизнь, когда ты пострадал от джинна», напоминал какой-то робкий голос. Но Лютик старался сильно не обманываться на этот счет. Потому что он знал Геральта. И он знал, что тот попытался бы спасти жизнь любому, кто попал в беду, вне зависимости от того, насколько этот любой в свое время докучал ему. Тогда они расстались не самым лучшим образом. Что ж, судьба свела их снова, очевидно, дав шанс исправить их последнюю встречу, чтобы она отзывалась в сердце чем-то чуть более приятным, чем снедающая тоска. И если не задумываться о том, сколько погребенных чувств и эмоций эта встреча с Геральтом вытаскивала на свет, то Лютик был даже благодарен судьбе за этот подарок. По крайней мере, после того, как он прибудет в Оксенфурт, они расстанутся со спокойной душой. Раз и навсегда. Их путешествие почти напоминало ему старые-добрые времена. Лютик весело наигрывал на лютне, на ходу придумывая какие-то нелепые баллады, много говорил и смеялся, стараясь как можно лучше отвлечь Цири от всего, что она уже пережила, и от всего, что ей пережить только предстоит. И девочка отвечала ему взаимностью. Делилась какими-то своими историями, иногда подпевала ему, даже пыталась что-то сочинять. Геральт в их разговорах и забавах участвовал редко, и иногда Лютик кидал на него извиняющиеся взгляды, боясь, что снова его лишь раздражал. Но к своему удивлению обнаруживал, что Геральт раздраженным не выглядел. Скорее на редкость спокойным. Его спокойствие передавалось и Лютику. Бард давно не ощущал себя настолько на своем месте. И от этого невыносимо становилось думать о том, что слишком долго это не продлится. Хотелось беззастенчиво снова наслаждаться обществом Геральта, приключениями, этой дорожной романтикой. Лютик скучал по ведьмаку, как бы ни старался доказывать самому себе, что это в прошлом и сейчас он движется вперед. Но, в конце концов, кого он пытался обмануть? Оттого невыносимо было осознавать, что даже спустя два года он все ещё что-то чувствовал. Что-то, о чем Геральт определенно не должен был узнать. Все как будто было, как прежде, с небольшим только изменением в виде плюс одного человека. Но где-то на задворках Лютик понимал, что как прежде не было. Они ведь так нормально и не поговорили. «Потому что ты трусливо сбежал». Когда болтовня Лютика, смех Цириллы и звуки лютни затихали, эта напряженность возвращалась, снова зависая между ними почти ощутимыми грозовыми разрядами. Когда они сидели ночами на многочисленных привалах, когда Цирилла уже спала, они напряженно молчали, и Лютик просто не решался прерывать повисавшую то и дело между ними тишину. Всякий раз, когда они с Геральтом оставались практически «наедине», в воздухе между ними ощущался ворох недосказанности. У Лютика не хватало духа прекратить это, разобраться во всем. В свое время он сказал уже достаточно. В этот раз он боялся выболтать больше, чем было можно. «Пускай все остается так, как есть». В остальном все действительно шло хорошо. До того, как в одной из таверн его не попросили спеть чеканную монету. После расставания с Геральтом Лютик, хотя и не прекращал петь о нем, что было бы довольно сложно в любом случае, так как большая часть репертуара Лютика была исключительно о ведьмачьих похождениях, а жить-то на что-то надо было, но на некоторых песнях, вызывавших слишком много воспоминаний, все же поставил крест. «Ведьмаку заплатите чеканной монетой» была как раз одной из них. Но прислушиваясь к собственным внутренним ощущениям и думая о том, что он в достаточно хорошем расположении духа, чтобы ее исполнить, Лютик решил вспомнить о былом, только лишь надеясь на то, что Геральт, сидящий с Цири в углу таверны, не слишком разозлится на него за это. Вспоминая знакомые ноты, перебирая пальцами струны в таком родном порядке, Лютик чувствовал, как в груди у него разливается тепло. — Ведьмаку заплатите чеканной монетой, чеканной монетой, о-о-о, — как же давно он не произносил этих слов! Как же давно он не пропевал эти строки! Повествуя в песне об истории их знакомства, Лютик чувствовал счастье, без ощущения которого было бы намного проще. До боли невозможная ностальгия теснилась в груди. Ему так не хотелось уходить. Но так было нужно. Геральту он ни к чему, только под ногами путаться. — К чему эта вражда, никак я не пойму. Он нас защищает, так доверьтесь ему! — Лютик и сам не заметил, как случайно заменил слова в песне, но это казалось ему правильным. По-хорошему, наверное, стоило бы всю балладу переписать. В конце концов, никаких эльфов Геральт не прогонял, да и никакого Черта не убивал. Его «ошибку» никто не заметил, и бард просто продолжил петь дальше. Как оказалось, его оговорку не заметил никто, кроме Геральта. — Ты изменил слова? — спросил он первым делом, как только Лютик к ним присоединился. — Случайно вышло, — пожал он плечами, присаживаясь за стол. — У поэтов иногда такое бывает. Мы личности непредсказуемые. Геральта его ответ не убедил. — Не знаю, как у поэтов, но у тебя такого не бывает никогда. У Лютика этот допрос вызвал иррациональное глухое раздражение. То есть большей части всего того, что он говорил или пел, Геральт предпочитал не придавать значения, а тут вдруг оказался настолько внимателен к его творчеству? Лютику верилось с трудом. На секунду у него создалось впечатление, что они играли в какую-то странную игру под названием «поймай-меня-на-лжи-с-поличным». И Лютику эта игра не нравилась, потому что он знал, что был единственным, кто мог в ней проиграть. Геральт как будто задавался какими-то невероятно правильными вопросами, на которые точно знал, у кого мог получить ответ, и на которые, Лютик знал, он ответа точно давать не будет. И чего он прицепился к этой несчастной изменённой строке?! — И давно ты стал знатоком моих текстов, Геральт, чтобы говорить, что я никогда так не делал? — не сдержался он. «Неужели в этих словах можно было увидеть нечто большее, чем просто призыв к доверию?», на одну страшную секунду подумал Лютик. Но довольно быстро избавился от этой мысли. Да нет, вряд ли. — Пятнадцать лет как, — невозмутимо ответил Геральт. — Я просто пытаюсь понять, что это означает. «Ничего. Это означает ничего. Так что прекрати думать над текстами моих песен, пока ещё до чего-нибудь не додумался», хотелось ответить Лютику. Но вместо этого он произнес другое. — Криптограф из тебя, конечно... — выдохнул бард, возвращая себе утраченное спокойствие. Какая-то пружина, все это время сжимавшаяся внутри, разжалась. — Все дело в образе. «По крайней мере, это не ложь. Лишь слегка измененная правда», подумал он, стараясь выглядеть максимально естественным. Еще никогда выражение «делать хорошую мину при плохой игре» не описывало жизнь Лютика лучше. Геральт вопросительно вскинул брови. — Ну, смотри, — подавшись вперед и опираясь на стол локтями, начал объяснять Лютик. — Кто выглядит для тебя надежнее? Человек, которому призывают налить, или человек, которому призывают довериться? — Человек, которому призывают довериться, конечно же! — воскликнула Цири, сидевшая все это время молча и, как обычно, лишь наблюдавшая за их набиравшей обороты перепалкой, сбавляя своим вмешательством напряжение. Лютик благодарно улыбнулся своей маленькой спасительнице. — Вот видишь? Даже ребенок понимает. — Мне, вообще-то, четырнадцать. Не такой уж я и ребенок, — вздернув нос, обиженно произнесла Цири. И Лютик успел узнать ее достаточно хорошо, чтобы различить в ее интонации наигранность. — Конечно же, нет, — ласково ответил он ей. Геральт в ответ только хмыкнул, как будто удовлетворённый таким объяснением. Лютик про себя облегченно выдохнул. Буря миновала. Вот только надолго ли? *** Боль пронзила висок, а лопатками Лютик впечатался аккурат в какие-то полки. В ушах зазвенело, он был совершенно дезориентирован. Помотав головой, чтобы прийти в чувства, Лютик зажмурился и как следует проморгался. Опираясь на стену, к которой приложился, он попытался подняться на ноги. И преуспел. Стало быть, не так силен был удар. У Геральта был сильнее. Кстати, о Геральте... Лютик осмотрел таверну на признак Цири и ведьмака, но за столом, за которым они должны были сидеть, никого не обнаружил. Девочка, должно быть, убежала на постоялый двор или к Плотве, как только поняла, что драки не миновать. И правильно сделала. Во всяком случае, она должна была быть в безопасности, и это отзывалось в груди Лютика облегчением. С улицы раздавался шум. И Лютик готов был поспорить на собственную лютню — а ведь это самое дорогое, что у него было, и он никогда бы не стал спорить на лютню! — что знал его причину и источник. Тяжело сглотнув и оттолкнувшись от стены, Лютик как можно быстрее пошел на выход, практически переходя на бег. Голова немилосердно раскалывалась, и, кажется, у него откуда-то шла кровь, теплую струйку которой он ощущал стекающей по щеке и шее. «По крайней мере не монстры. Хотя это с какой стороны посмотреть, кто еще хуже», отвлеченно подумал он, выходя на холодный ночной воздух. Картина, которую он увидел, была в точности такой, как он себе представлял. — Геральт! — позвал он ведьмака, но тот никак не отреагировал, лишь ударив одного из тех, кто еще недавно собирался напасть на Лютика. Мужик отлетел, и больше подниматься, кажется, не собирался. Второй еще стоял на ногах, но Лютик четко видел сомнение в его глазах. И он очень надеялся, что наемник, телохранитель или кто он там был сделает правильный выбор. Не из-за страха, что Геральта побьют, Лютик точно знал, что тот победит в любом случае. И не потому, что он заботился о благополучии этого парня — откровенно говоря, ему было плевать. Не плевать ему было только на ведьмака, который в гневе был по-настоящему страшен. Причем страшно было в любом случае — и когда ты этот гнев на себе испытывал, и когда становился сторонним наблюдателем. Хотя было, конечно, нечто приятное в том, что на этот раз ведьмачий гнев направлен не на него, а за него, но Лютик прекрасно знал, насколько Геральт не любил драться с людьми. — Ты победишь. Но будет оно того стоить? — предпринял новую попытку Лютик. Он не стоил того, чтобы Геральт снова представал в глазах людей монстром. Потому что он не такой и он так много работал над тем, чтобы от этой славы избавиться! Ну, по большей части над этим работал Лютик, конечно, но он точно знал, что Геральту не хотелось бы возвращаться к началу. Лютик уже начинал жалеть о том, что не исполнил этот чертов «Ее сладкий поцелуй» по заказу того пьянчуги, который решил посвятить ее своей любимой и, какое неудачное стечение обстоятельств, оказался в компании двух не очень приятных молодых людей с немалой физической силой, решивших получить желаемое силой. Лютик знал, что рано или поздно этот момент настанет. Знал, что рано или поздно его же песни его и погубят. Просто не думал, что этот момент настанет так скоро. Слова наконец возымели эффект, и Геральт потерял ко второму всякий интерес. Того, впрочем, сразу же и след простыл. Лютик облегченно выдохнул, украдкой осмотрев Геральта на признак каких-то ранений. Как и ожидалось, ни крови, ни каких-то неловких движений, призванных скрыть боль, абсолютно ничего, что могло бы указать на то, что Геральта в этой драке хотя бы задели. — У тебя кровь, — подойдя к Лютику, произнес Геральт. И уже в следующий момент Лютик ощутил прикосновение к собственным волосам, которые Геральт отодвигал от того места, куда Лютика ударили. В любой другой ситуации Лютик мог бы устроить целый концерт по поводу того, насколько страшна эта рана и какую прямую угрозу она несет его жизни или, что еще страшнее, его красоте и таланту, но сейчас беспокойство за Геральта и его эмоциональное состояние — эмоциональное состояние ведьмака, кому расскажешь, не поверят — настолько затмили все остальное, что большого смысла в этом не было. К тому же когда-то он уже харкал кровью, точно, знаем, плавали. К руке Геральта хотелось прижаться, настолько аккуратным было это прикосновение. Но Лютик быстро одернул себя, заодно отдернув голову. — Ты очень наблюдателен, мой друг, — сказал Лютик, желая сгладить не пойми откуда взявшееся смущение, но сделал только хуже. — Прости, вырвалось. В любом случае, пошли на постоялый двор, Цири ведь там? В этой таверне нам вряд ли будут рады в ближайшее время, — и, не смотря на Геральта, запретив себе даже оглядываться, он двинулся вперед. *** Лютик искренне надеялся на то, что на постоялом дворе сможет остаться один и осмыслить все произошедшее, но, как оказалось, надеялся зря. Геральт пошел за ним. И когда Лютик постарался убедить его в том, что это совершенно необязательно, он взрослый самостоятельный человек, от потери крови точно не умрет, и вообще... в конце концов оказался усажен на стул в геральтовой комнате, и вот уже сам ведьмак смывал с него кровь. Лютику было хорошо. У Лютика щемило в груди от того, что ему было хорошо. Когда адреналин схлынул, хотя какое-то нервное напряжение все же осталось, когда опасность миновала, он мог почти расслабиться, наслаждаясь заботой Геральта. Какое-то время Лютик думал, что у него все под контролем. Они просто дойдут до нужного ему города и разойдутся, говорил он себе. Но сейчас, находясь где-то на полпути к Редании, он понимал, что под контролем не было абсолютно ничего. И этот вечер был тому лучшим доказательством. — Спасибо, — решился Лютик первым разорвать повисшую между ними тишину. За этот вечер было слишком много событий, чтобы вспоминать о том, что было два года назад, так что Лютик не думал, что они каким-то образом свернут на тему их ссоры. Геральт ответил своим классическим «мгм», и Лютик закусил щеку изнутри от того, насколько чем-то родным отдавался этот звук у него в груди. — Почему ты отказался петь? — спросил Геральт, как только закончил с его «боевым ранением». Именно этого вопроса Лютик боялся. И именно его, говоря честно, ожидал. — Не пою на заказ, — легко ответил он. Во всяком случае он надеялся, что прозвучало это легко. Тут он слукавил, конечно. Мог бы и спеть, что угодно на самом деле, особенно за деньги, которые всегда были нужны, но песню подвыпивший господин выбрал неудачную. — Хорошо, спрошу прямо, — выдохнул Геральт, садясь на табурет напротив Лютика и смотря тому прямо в глаза. — Я долго думал, что мне напоминала та песня, которую ты исполнял в тот вечер, когда мы встретились. Это же ее тебя попросили исполнить? Лютик ничего не ответил. Геральт принял его молчание за ответ, который был ему нужен. — И эта баллада о том, о чем я думаю? — задал он наконец-то вопрос, так очевидно повисший в воздухе. Хотел бы еще только Лютик знать, о чем конкретно подумал Геральт. Баллады можно трактовать по-разному. — Нет, Геральт, — ответил Лютик, не давая повиснуть слишком долгой тишине, чтобы это не было похоже на то, словно он подбирал слова для того, чтобы солгать в очередной раз. Хотя, по сути, это он и делал — лгал в очередной раз, разве что текст подготовил заранее. — Это просто песня о любви. Как тысячи, что были до, и тысячи, что будут после. Вопреки твоему убеждению, вы с Йеннифер не единственные люди, ну, или не совсем люди, которые испытывают это прекрасное в своей болезненности чувство, — устало закончил он. — Однако при всем при том за все время нашего пути ты ни разу ее не исполнил, — продолжал Геральт гнуть свою линию, и Лютику абсолютно точно не нравилось то, куда мог завести их этот диалог. — С того вечера я больше не слышал ее. Лютик ощущал потребность защищаться. Защищать границы своего личного пространства, которые Геральт с таким упорством стремился разрушить и перешагнуть, сам не понимая, что творил. Едва ли он хотел быть обременен чувствами Лютика, скорее следовал каким-то одному ему понятным мотивам. Которые в конечном итоге могли разрушить даже то подобие отношений, что у них еще осталось. — Если тебе хочется, чтобы я ее исполнил, можно просто попросить меня об этом, Геральт, а не кидаться беспочвенными обвинениями, — оскорбленно произнес Лютик, чем выдавал себя с головой. Если бы ничего из того, о чем говорил Геральт, не было правдой, то и нервничать было бы не из-за чего. Бард знал, что Геральту расшифровка человеческих эмоций чужда, но Лютик был настолько очевиден и проклинал себя за это, что заметил бы даже ведьмак. — Хорошо, я тебя услышал, в следующей же таверне чуть подправлю репертуар. Геральт хмыкнул, отрицательно покачав головой. Лютик не вполне понимал, что от него хотели, вопросительно вскинув брови. Под ложечкой засосало от плохого предчувствия. — Нет, — в конечном итоге сказал Геральт. — Я хочу, чтобы ты спел мне ее лично. Здесь и сейчас. Он думал, что попал, когда они только отправлялись в путь. Что ж, он ошибался. Тогда он не попал. Вот теперь — он попал. Лютик уставился на Геральта широко распахнутыми от удивления глазами и не мог подобрать достаточно убедительных слов для отказа. Потому что это было слишком. Вся эта ситуация была слишком. Он не мог. Он начал сочинять эту балладу, когда они только собирались в путь на охоту за драконом. Но после всего того, что произошло позже, в одном из самых худших своих душевных состояний переписал ее едва ли не полностью. Эта песня была отражением того, как он чувствовал себя в тот момент. Она была одной из его лучших баллад, написанных за все время, потому что кто, как не Лютик, знал, что лучшие произведения рождаются болью, но сейчас она грозила стать самой разрушающей. Спеть ее Геральту означало дать понять практически прямым текстом все то, что Лютик никогда не хотел бы раскрывать. Не тогда, когда у Геральта было все это Предназначение, Последнее Желание и прочие магические штучки, от которых Лютик был так невозможно далек. — Нет, — наконец прорезался у него голос. — Я устал. И ты тоже устал. Сегодня был трудный день. Как-нибудь в другой раз, возможно, — произнес он, поднимаясь со стула. — Спокойной ночи, Геральт. Спасибо за то, что заступился за меня, — избегая смотреть ведьмаку в глаза, он прошел мимо. Вернее, попытался пройти мимо. Геральт схватил его за руку, задерживая на месте. — Хватит постоянно сбегать, — твердо произнес он. И был абсолютно прав. Если бы только он знал, о чем просил. — Если в этой песне нет ничего такого, как ты говоришь, то и переживать не из-за чего, правда? Вот только в ней было. Лютик и сам не понимал, пока не перечитал. Пока не переиграл, не перепел, не переслушал. Тогда для него это стало настоящим открытием. Он, конечно, догадывался, что все это было неспроста, но... никогда бы не подумал о том, насколько серьезным это все успело стать. Он просто не заметил, как увяз по уши. И сам выбраться уже был не в состоянии. Но и помочь ему никто не мог. «А может, оно и к лучшему?», подумалось Лютику. Все, что ни делается, так ведь обычно говорят? Возможно, в конечном итоге каким-то невероятным стечением обстоятельств они встретились именно ради того, чтобы все прояснить. Окончательно расставить все точки над «ё». Лютик просто даст понять Геральту, насколько все плохо, тот закономерно его отвергнет, они разойдутся, как в море корабли, и он, наконец, сможет перелистнуть эту не самую удачную страницу своей жизни? Всем от этого только лучше будет. И Лютику, освободившемуся от этой тяжкой ноши, в первую очередь. Влюбился в ведьмака. Подумаешь, трагедия. С кем безответной любви не случалось? Переживет. Зато сколько материала для новых баллад! На всю оставшуюся жизнь хватит. Благо, человеческий век недолог. Еще никогда прежде Лютик не чувствовал такой горечи. — Тебе не понравится то, что ты услышишь, — глухо произнес он, возвращаясь на место напротив Геральта и беря в руки лютню, которая все это время покоилась у кровати. — Это уже мне решать. — Что ж, тогда слушай внимательно. Настраивая инструмент, проверяя его звучание, словно пытаясь оттянуть неизбежное, Лютик чувствовал себя как на казни. Вот уж действительно — гаррота. «В конце концов, всегда остается шанс на то, что Геральт просто не поймет». Но Геральт был ведьмаком, а не идиотом. Когда Лютик начал петь, весь мир исчез, оставив только его, музыку и Геральта. На которого он даже не смотрел, полностью сосредоточившись на аккордах — хотя он мог бы сыграть эту балладу и с закрытыми глазами, — просто боясь того, что он мог увидеть в выражении его лица. — Это лишает меня рассудка, и я совершаю измену логике от одного лишь ее взгляда, — голос срывался, но Лютик упорно продолжал петь. Унимая дрожь в пальцах, в голосе, в теле. Стараясь усмирить колотившееся в ушах сердцебиение, он продолжал петь, не то о Йеннифер и Геральте, не то о собственных чувствах к Геральту. В этой неразберихе и мешанине того, во что превратилась его жизнь после встречи с ведьмаком, он и сам бы уже разобрать не смог. — Но история такова, она уничтожит тебя своим сладким поцелуем. Своим сладким поцелуем, — чем дальше в текст песни он уходил, чем больше чувств показывал, тем больше он ощущал, словно что-то разрушал. Ломал, неизбежно терял то, что в дальнейшем вернуть был не способен. — Красное небо на рассвете — это предупреждение. Дурак, лучше держись подальше! — вот только кто был дураком в этой истории — Геральт, у которого все было сложно, но по крайней мере взаимно, или же Лютик, у которого все было до смешного просто, но абсолютно безнадежно. Чем больше Лютик показывал, тем больше ему хотелось спрятать. Чем больше он открывал, тем больше хотел абстрагироваться. От Геральта не следовало никакой реакции. Звуковой по крайней мере, потому что выражения лица он до сих пор не видел. Едва ли он вообще осмелится когда-нибудь посмотреть ему в глаза после этого. В последнем куплете он лукавил. Он не был готов принять приговор, совершенно не был. Будь его воля, унес бы эту тайну с собой в могилу. Но Геральт был за прямоту, и по крайней мере по отношению к нему это было даже справедливо. Допевая последние слова припева, Лютик ощущал в голове странную легкость, а в душе — пустоту. Он был удивлен, что Геральт не ударил его еще где-то в середине баллады. Он имел на это право в любом случае — если понял это, как песню о нем и о Йен, потому что по большей части это были их отношения, в которые Лютик не имел права встревать никаким образом, и если понял это как чувства конкретно Лютика, ну, тут все было бы ясно. Но он оставался на месте и на протяжении всей песни лишь слушал. Молчал и слушал. И, насколько Лютик его знал, даже не смотря на Геральта, наверняка мог сказать, что сейчас его лицо было непроницаемым. Он не смог бы понять только одного — пытался тот таким образом скрыть свое отвращение, или боль от воспоминаний о любимой? Доиграв последнюю ноту, Лютик уже собирался встать и уйти, оставив Геральта наедине с собственными мыслями, хотя больше уйти требовалось самому Лютику, но его голову посетила безумная, практически самоубийственная затея. Которая была, впрочем, совершенно оправданной в свете того, что в их истории он только что поставил точку. «В конце концов, мы больше никогда не увидимся», подумал он, словно пытался убедить в правильности собственных действий прежде всего себя, и, продолжая избегать взгляда Геральта, подался вперед, прикасаясь к его плотно сжатым губам. Как он и думал — обветренные, сухие, но в то же время теплые и мягкие, со вкусом каких-то трав. Это даже за поцелуй нельзя было считать, Лютик не собирался его углублять. Так, касание губ. Всего лишь узнать, каково это. Чтобы сохранить это воспоминание навсегда в памяти, на случай, если у него так и не переболит. Так же быстро, как приблизился, он отстранился. И все так же не смотря на Геральта, не давая тому времени на то, чтобы совершить какое-то действие или же произнести хоть одно слово, что было довольно нечестно по отношению к нему, но Лютику на сегодня честности было через край, зачем-то обронил: — Чтобы точно не осталось никаких вопросов, — бард быстро вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Только оказавшись в своей комнате, он смог наконец отпустить себя. Оперевшись спиной о дверь и протерев глаза, в которых разве что только слез не было, он тихо и отчаянно произнес: — Чтоб тебя. Барды признаются в любви песнями. Иронично, хоть плачь.