Городской романс

      Серёжа просыпается почти каждую ночь от кошмаров. Он начинает невесомо целовать лицо Эла и прижимается к нему всем телом. Серёжа ни капли не возбуждён, он просто хочет снять стресс после тяжёлого сна, почувствовать реальность в виде тепла дорогого человека, убедиться что всё хорошо.       По иронии судьбы Эл знает лучше самого Серёжи, что ему снится. Да, в этот раз он не совсем человек, но у них всё равно одинаковая внешность и светлые волосы. Элу вообще кажется, что внешность у них всегда одна и та же, так они и находят или, лучше сказать, узнают друг друга, когда приходит время.       Серёжа, в отличие от Элека, ничего не помнит, вернее, воспоминания приходят к нему только во сне и только об одной жизни. Он бормочет сквозь сон что-то о папиросах, потом просыпается в страхе, начинает тереть глаза, целовать Элека, а Эл обнимает уже забывшего содержание сновидения, но всё ещё помнящего его ужас любовника. Целует, ласкает, любит его нежно и осторожно. Тогда, наконец, Серёжа засыпает и спокойно спит до утра, а утром уже ничего не помнит. Даже то, как они занимались любовью. Ну и ладно.

***

      Эл (полное своё имя он уже и не помнил) тогда очередной раз сбежал из детского дома. На вольных хлебах всяко лучше. И безопаснее. Никто не бьёт, не отнимает еду, не пытается изнасиловать… Нет этой ужасной тесноты, болезней и вшей. Хотя, вши конечно, есть. Куда ж без них? Безусловно, все эти перечисленные «прелести» есть и на свободе, но Эл быстро научился чуять неприятности за версту и выживал на улице, даже не сильно напрягаясь. Банд он сторонился, предпочитая промышлять в одиночку. В Москву тоже старался не соваться, хотя там поживиться было чем — публика состоятельная, при харчах.       В тот раз Эл остановился в маленьком подмосковном городке. Нашёл себе относительно безопасный ночлег в старом сарае, а в одном кабаке только что скоммуниздил пару краюх хлеба и знатный кусок сыра. В сарайке у него спиртовка есть и чайник — он кипяток согреет и цивильно поужинает. В питейном заведении было душно, дела свои он уже закончил — жадность, как известно, фраера сгубила, а едой на сегодня он обеспечен. Выйдя на улицу, Эл остановился. Было уже темно и поздно, погода сырая — не ровён час простуду подхватишь, даром, что май месяц. Надо возвращаться на ночлег. Только Эл застыл как вкопанный — прислонившись к стене кабака стоял мальчик. Он был босой, одежда его представляла собой лохмотья. Несмотря на крайнюю худобу, грязный и непрезентабельный внешний вид, Эл определил, что мальчику лет двенадцать, то есть они ровесники. А вот лицо… Эл нечасто видел своё отражение, но в том, что сейчас стенку подпирает собой его двойник, он не сомневался. Паренёк был белокурым, с вьющимися волосами как у Эла, и это не мог скрыть даже слой грязи, равномерно покрывающий всё его тощее тельце. И глаза у него тоже были карими. Даже родинка на правой скуле имелась. Бывает же такое! Эл только диву давался. Может, у него когда-то брат-близнец был? Эх, поговорить с ним надо…       Но Эл медлил, не спрашивал ничего, только стоял поодаль и слушал, потому что мальчишка… пел. И складывалось впечатление, что исполнял он песню собственного сочинения, да ещё автобиографическую. Прислушавшись к словам, которые пел двойник, Эл обратил внимание, что тот и впрямь смотрит куда-то в пустоту немигающим взглядом. Мальчик действительно был слепой. Друзья, купите папиросы! Подходи, пехота и матросы, Подходите, пожалейте, сироту меня согрейте, посмотрите, ноги мои босы… Подходите, пожалейте, сироту меня согрейте, посмотрите, ноги мои босы… Отец мой жизнь за Родину отдал, Мамку на рассвете где-то немец расстрелял, А сестра моя в неволе, сам я ранен в чистом поле, Оттого и зренье потерял. А сестра моя в неволе, сам я ранен в чистом поле, Оттого и зренье потерял. Друзья, смотрите я не вижу…       Только сейчас Эл заметил, что в руках мальчик держит несколько пачек Беломора. А ещё он вдруг понял, что больше никогда не отойдёт от слепого. Уведёт с собой или пойдёт за ним, куда бы тот ни направился. Это было странное чувство, которое можно было охарактеризовать одним словом — «нашёл». Эл до этого момента и не подозревал, что ищет кого-то — он сирота, родителей никогда не знал, а дед и тётка погибли в сорок третьем во время бомбёжки. Но вот теперь у него неожиданно образовалась семья. Пусть эта самая «семья» ещё и не в курсе существования Эла, но Эл её нашёл и уже не отпустит. Надо только объясниться. Милостыней вас я не обижу, Подходите, пожалейте, сироту меня согрейте, Посмотрите, ноги мои босы… Подходите, пожалейте, сироту меня согрейте, Посмотрите, ноги мои босы… Я парнишка мне двенадцать лет. Я спросил у человека: «Дай же мне ответ, Где здесь можно приютиться или богу помолиться, Отчего не мил мне белый свет? Где здесь можно приютиться или богу помолиться, Отчего не мил мне белый свет?» Друзья, купите папиросы! Подходи, пехота и матросы, Подходите, пожалейте, сироту меня согрейте, Посмотрите, ноги мои босы. Подходите, пожалейте, сироту меня согрейте, Посмотрите ноги мои босы       Мальчик допел, а Эл подошёл к нему, легко тронул за плечо и сказал:       — Я Эл. Так меня зовут. Мне двенадцать лет, и я очень похож на тебя. Наверное, ты — мой потерянный брат.       — Эл… — повторил незнакомое имя мальчик. — А меня зовут Серёжа. Вообще-то, по-другому, но все зовут Серёжей. Только у меня нет братьев, я точно знаю. Только сестра… была…       — Теперь есть. Я буду твоим братом. Держи, — воспользовавшись тем, что мальчик уже убрал свой товар в сумку, висевшую у него не шее, Эл вложил в ладонь Серёжи кусок хлеба и сыр. — Пойдём со мной, у меня тут сарайка есть на примете, там тепло.       Серёжа почему-то доверился незнакомцу и пошёл. Они устроились в деревянном полуразвалившемся домике, в который Эл уже натаскал кучу тряпья, попили кипятка, доели остатки хлеба и заснули, тесно прижавшись друг к дружке для тепла. И Эл вдруг осознал, что совершенно счастлив, впервые с июня сорок первого. Серёжа во сне улыбался.       Так они прожили всё лето, и Эл за всё время практически не выпускал из своих рук Серёжину ладонь. Он стал глазами этого контуженного мальчика, своего названного брата, добывал для них еду и даже достал с превеликими усилиями Серёже обувь. И охранял его, когда тот пел и собирал милостыню. А в октябре, когда мальчики обследовали новое, более тёплое укрытие себе на зиму, для них всё закончилось. Сдетонировала неразорвавшаяся с войны бомба, и кирпичная постройка полностью разрушилась, став могилой для двух беспризорников. Началась новая жизнь… Её Элек тоже хорошо помнит, она была гораздо счастливее и длиннее предыдущей.