A Bluebird

      Темнота и пустота, вот что всегда было по-настоящему. Во тьме живёт всё то, к чему не можешь прикоснуться. Не нужно закрывать глаза, чтобы почувствовать прикосновение рук, чтобы слышать дыхание… рядом с тобой всё то, что любишь, или то, чего боишься. Закрыв глаза, можно было с лёгкостью ощутить тёплые и мягкие пальцы матери, поглаживающие по щеке, аромат её парфюма и даже голос. Такой же реальной за закрытыми веками казалась и Гермиона с копной своих забавных непослушных волос, что так щекотно касались его шеи. Но по эту сторону оживали и другие призраки. Малфой вздрогнул, почувствовав тяжесть ладони на своём плече, и задержал дыхание, всматриваясь вглубь темноты, пока не встретился взглядом с бледным лицом наёмника, истекающего кровью. Сердце, словно движок его Феррари, на счёт три разогналось до сотни и вскоре перешагнуло за эту отметку, колотясь в груди и отбивая сумасшедший ритм по вискам. Драко открыл глаза и наощупь потянулся к выключателю, зажигая свет в ванной.       Лёгкие будто заволокло едким дымом, от наплыва мыслей мутило, будто Малфой перебрал с алкоголем: его тошнило, но как бы ему не хотелось опустошить свой желудок, всё оставалось внутри. Боль стала настолько частым гостем, что Драко перестал на неё реагировать. По крайней мере, он был в этом уверен ещё несколько часов назад. Мир лишился красок, в нём перестали существовать запахи и вкусы. Осталась только форма. И лишь вымотавшись физически, Малфой решился на чистосердечное признание самому себе — он наглый лжец, ведь на самом деле так отчаянно хочется чувствовать хоть что-нибудь, что он неосознанно выходит за границы. Радость от отсутствия каких-либо эмоций после совершенных убийств оказалась временной иллюзией, порождённой выплеском адреналина и не более того. Очевидно, что с течением времени и приобретением нового опыта, возвращаясь назад, ты всегда будешь ощущать себя наивным дураком.       Собственные руки казались Драко сейчас чужими, не принадлежащими ему самому, однако, странным образом продолжающими выполнять команды его мозга. Малфой повернул ручку смесителя, открывая поток воды, и вновь замер, уперевшись руками по обе стороны раковины и завороженно наблюдая за тем, как всё вокруг окрашивается в рыжевато-багровые ручьи. Всё, что он сейчас мог видеть — красный цвет. Кровавые разводы на металле смесителя, на белой керамике, на костяшках его пальцев и под ногтями. Пропитавшаяся кровью футболка всё ещё местами противно прилипала к телу, но совсем не это вызывало у Драко наибольшее отвращение. Самым мерзким был запах — удушающе тяжёлый, ржавый и солёный. Он будто намертво въелся в кожу, впитался в волосы несмываемым клеймом.       Малфой поднял голову — из отражения зеркальной поверхности на него прожигающим взглядом смотрел незнакомец с осунувшимся, искажённым отчаянием лицом. Драко был знаком этот взгляд, он уже встречал его у других людей, но никогда прежде этот взгляд не принадлежал ему самому. Человек, смотрящий так, готов на всё, ему больше нечего терять. Так смотрит человек, переступивший черту собственных убеждений и принципов, человек, утративший веру. Драко стиснул зубы, напряжение отдалось колкой тянущей болью в челюсти, будто под кожей протянули колючую проволоку. Вода шумным потоком продолжала хлестать из открытого крана, превращаясь в белый шум в голове парня. Что было сегодня, пять минут назад, час? Что было вчера, а что неделю назад? Что было порождением измождённого мыслями воображения, а что было воспоминанием? Что реально? Приступ разрывающей на части боли сковал грудную клетку, лишая возможности дышать. Драко невыносимо сильно захотелось закричать, раздирая глотку и опустошая лёгкие. Лицо Малфоя исказила жуткая гримаса, натягивая тугими жгутами жилы на шее, но с его губ не сорвалось и звука. Парень одним резким движением смёл на пол всё, что находилось по бокам у раковины, следующей под горячую руку попала угловая полка. Драко сметал вниз всё, что видел, какие-то предметы он хватал и запускал в стену, заполняя помещение ванной грохотом, треском пластика и звоном разбитого стекла. Финальный удар пришёлся в зеркало, откуда на Малфоя продолжал немо взирать его мрачный двойник. Парень остановился лишь заметив свежие багровые ручьи, расползающиеся подобно песчаным змеям по кистям его рук, оплетая заходящиеся дрожью разбитые пальцы. На этот раз кровь без сомнений принадлежала ему самому.       Драко сделал несколько шагов назад, отпрянув от отражения в осколках, как чёрт от ладана, пока не упёрся спиной в стену и не опустился на пол, вновь проваливаясь в мысли. Спустя несколько секунд совсем близко раздался грохот — вывалившийся из кармана джинсов смартфон встретился с кафелем. Глубоко вздохнув, Малфой устало повернул голову в сторону и потянулся к гаджету. Окровавленными пальцами оказалось не так-то легко снять биометрическую блокировку. Спустя пару-тройку попыток Драко выматерился, вероятно, именно это каким-то чудом помогло разблокировать телефон. Система уведомила о наличии 29 пропущенных звонков и 13 непрочитанных сообщений. Малфой с раздражением смахнул уведомления в сторону и открыл окно набора, вводя по памяти номер агента Блэка. Раздались длинные гудки: один, два, пять… Сириус явно не спешил поднимать трубку. Хмурясь от боли, растекающейся по всему телу, Драко всё же встал на ноги и побрёл на кухню в поисках зажигалки и сигарет. Ещё один звонок, и снова гудки. Малфою вновь показалось, что он провалился во времени, где череда гудков превращается в бесконечность, пока холодный электронный голос не уведомил: «На данный момент абонент не может ответить, оставьте голосовое сообщение после короткого звукового сигнала». Противный писк ударил в ухо, и парень поморщился, убирая смартфон. Щелчок зажигалки, глубокий вдох и тягучий горький дым простилается по языку. Выдох. — Агент Блэк, я хочу сообщить об убийстве. Если быть точнее, о двойном убийстве. Но не волнуйтесь, вам не придётся напрягаться. Я сам уладил вопрос с уборкой. Пригодились новые знакомства, — Малфой сделал ещё одну затяжку. — Но я вынужден просить вас о небольшом одолжении. Это может ощутимо помочь продвижению дела. Я хотел бы взглянуть на личные дела Ричарда Ли Гровера, Дилана Харпера Уика и Малкольма Лэндона Тэккера. Сможете организовать?       Драко ткнул пальцем в красную иконку прекращения вызова и положил смартфон на столешницу. Обведя взглядом комнату, парень пришёл к удручающему выводу — кухня всё ещё напоминает пыточную, и этот погром ему ещё предстоит разгребать собственноручно, без лишних глаз и рук. Малфой не успел докурить сигарету, как гаджет задребезжал на столе, уведомляя о входящем звонке. Забини… — Какого хера, Блейз? Я же сказал, что этот номер только для экстренных случаев. Нам нельзя связываться!

***

Сейчас…

      Что происходит в момент смерти? Кто-нибудь когда-то задумывался об этом? В ту самую секунду, когда душа покидает тело, что мы чувствуем? Жизнь ускользает из артерий, скапливаясь маленькой лужицей у ног: настолько никчемно терять свои силы, не имея шанса спастись. Будет ли это холод, обнимающий пальцы рук и лодыжки? Как вязкий туман, что не даёт разглядеть перед собой лица убийцы. Или ты чувствуешь жар, что распространяется от сердца, не теряющего надежды спасти бренное тело и удержать те крохи жизни, что всё ещё теплились в венах.       А что может чувствовать тот, кто отбирает эту самую жизнь? Вгоняя нож всё глубже, ниже, ближе к этому глупому и такому наивному сердцу, что трепещет в своей попытке выжить. Приятно ли это, ощущать чужую и такую горячую кровь на своих руках? Этот самый нектар жизни, пульсирующий на кончиках пальцев, обдающий жаром и запахом расплавленного металла. Вызывает ли это эйфорию? Или чувство освобождения от старых оков? Она с силой надавила на рукоять, вгоняя нож глубже, чувствуя, как острое лезвие цепляет ребра, и для этого ей нужно больше сил, которых уже не было. Это было слишком… Наблюдать, как чёрная кровь выступает на посеревших губах, как взгляд блестит восторгом и слепой радостью свободы от боли и чего-то ещё, прежде ей неизвестного. Обветренные губы искривляются в кривой усмешке, открывая окровавленные зубы, и искрящееся счастье, застывшее на её лице, не вызывает ничего, кроме ненависти. Гермиона визжит от собственной боли, срывая глотку до хрипа, и замахивается ножом снова, заставляя женщину под ней замереть навсегда. И это счастливое выражение лица навечно застревает в её голове, в её памяти и ночных кошмарах.

Тогда…

      Она уже не помнила в который раз приходит в себя. Всё тело дрожало от холода, грудь стягивало спазмом, а голова пульсировала от полученных ударов. В том, что её оглушили, Гермиона не сомневалась, только вот о причинах своих мучений догадаться никак не могла. Её мучитель, или лучше сказать палач, сейчас ходила из стороны в сторону, ругаясь с кем-то по телефону, но разобрать хотя бы слово из её крика у Гермионы не получалось. Привязанные к стулу руки уже не слушались, и посиневшие от холода пальцы едва двигались, царапая старое древко. Вся одежда промокла насквозь и мерзко льнула к коже, охлаждая тело до нереальных температур. И если быть до конца откровенной, то уже хотелось просто сдохнуть. Девушка закашлялась, сплёвывая воду, что прежде успела неудачно вдохнуть. Её волосы, давно намокшие, неприятно липли к щекам, а одежду местами пропитала кровь. Это был её личный Ад наяву, которому, казалось, не было конца. — Ты очнулась?! Какая отличная новость, я думала, что ты уже сдохла! — радостный возглас резанул по ушам, когда эта сумасшедшая снова оказалась рядом.       Она звала себя Беллой, несла всякий бред про предательства и подставы, делилась историей о том, как заказывала её отца, чтобы выманить Грейнджер на улицу в одиночку. А потом вдруг переключалась на другую тему и говорила с ней так, словно жалеет и ласкает ребёнка. Но каждый раз ласка её холодных пальцев и обещания, что никто её не обидит, заканчивались мёртвой паузой. Мгновением, когда в тёмных глазах мелькала бездна, и после появлялась сталь. И тогда включался душ над её головой, ледяной, почти обжигающий своим холодом, ударяющий прямо в лицо, потому что Белла всегда тянула её за волосы, чтобы рассмотреть лучше. И сейчас, чувствуя когтистые пальцы в своих волосах, Гермиона уже предчувствовала повторение этой пытки. Она сильнее стиснула челюсть, стараясь сдержать стоны, что рвались наружу. — Зря ты пряталась так долго. Твоего деда это не спасло от меня. И ты не спасёшься. А могли бы отделаться малой кровью. Все вы это делаете, постоянно от меня убегаете, презираете и используете. Вы сами заставили меня, понимаешь? Я не виновата!       Чёрные глаза блестели верой и маниакальным желанием заставить поверить в её слова любого.       Гермиона нервно сглотнула и промолчала. Удушающий ужас сжал голосовые связки, лишая всякого шанса вести переговоры. Да и с кем тут можно было разговаривать? Грейнджер давно поняла, что переговоры будут бесполезны, потому что сегодня её палач потеряла сама себя. А возможно, она потеряла себя уже слишком давно, чтобы хотя бы помнить о том какого это, быть нормальным. — О, моя милая Белла, не плачь. Слезы не придают тебе сил. Но я расскажу, как стать сильной, я научу!.. — её свободная рука поднесла тонкое лезвие ножа вверх.       Гермиона вздрогнула всем телом, когда острый наконечник оказался слишком близко к её глазу, заставляя дрожать уже не от холода, а от паники. Пульс подскочил до звуковой скорости — ушах стоял беспрерывный гул, а картинка перед глазами потеряла свои чёткие очертания окончательно.       Холод стали плашмя лёг на щеку, отправляя колючие мурашки до кончиков пальцев. Гермиона в ужасе вцепилась ногтями к промокшее дерево стула, такое же мокрое, как и она сама, с такой силой, что возможно по собственной воле ломала ногти. И эта боль отрезвляла, как назло, не позволяла провалиться в такое блаженное беспамятство. Жалостливый всхлип и скулёж оглушал, и Гермиона не сразу поняла, что издаёт эти звуки сама. Ей было до безумия страшно, хотелось сжаться до размера пылинки и просто раствориться, исчезнуть, а лучше — никогда не рождаться, чтобы не было ничего. Намного проще не существовать совсем, чем проходить эти круги ада снова и снова. И это казалось бесконечностью. — Они всегда будут делать это с тобой, пойми же! И никто тебя не защитит, даже Он! Тому будет всё равно, представляешь? Как бы ты его не любила, сколько бы чужих жизней не положила к его ногам, этого будет всегда недостаточно! — женщина хрипло рассмеялась, пока гладила ножом её щёку и шею. Гермиона дрожала всем телом, подобно неврологически больному человеку, судороги которого были бесконтрольны. Так её ужас смешивался с холодом, рождая что-то новое и совершенное безумное. Она уже не сдерживалась, позволяя слезам катиться по щекам, всхлипывая через сжатые зубы и ожидая очередного всплеска боли. Потому что так уже было. Потому что в этом была вся Белла, которая так заботливо ворковала, убирая прилипшие волосы с лица. — От-от-пусти… Хва…тит… — это было то немногое, что Гермиона могла себе позволить повторять, смаргивая влагу с ресниц.       Это её останавливало, хотя бы на несколько секунд, когда Грейнджер могла не бояться.       Белла снова замерла. Нож в её руке слегка вздрогнул и вновь замер на её шее, прямо там, где бился пульс и было больше всего царапин. Ох, сколько же мелких порезов эта сумасшедшая успела оставить. Белла резала везде: шею, плечи, особенно любила руки, но никогда не трогала лицо, словно избегая взгляда заплаканных глаз. И иногда Гермиона списывала это уже на собственное сумасшествие, ей казалось, что она тоже видела слезы в глазах напротив. Но сейчас чёрные зрачки уставились в пустоту. Белла смотрела перед собой, забывая о Грейнджер, почти не дыша и вспоминая о чём-то или о ком-то. И это было шансом, возможностью вдохнуть такой необходимый кислород полной грудью. Гермиона сделала шумный и нервный вдох. — Я не думала, что ты меня предашь, Цисси. Я тебе доверяла и защищала. А ты отняла его у меня. Мелкая сука! — дрожащая рука вцепилась в рукоять крепче, и лезвие резко прошлось по нежной коже шеи, вырывая очередной крик из связанной девушки и привлекая внимание обратно. — Ах, да! Ты всё ещё тут, моя дорогая. Мы же с тобой только начали развлекаться, так? Вдохни поглубже, — острые ногти врезались в затылок с новой силой, и ледяная вода снова ударила по лицу.       Белла ненавидела эту девчонку! За что? Она сама себе не могла внятно сказать об этом. Она была такая… другая? Запудрила мозги Драко, она его изменила! И верить ей было нельзя. Так же нельзя верить было и Нарциссе. Цисси — родная сестра, что предала все ожидания. Белла до сих пор не могла понять, что чувствует из-за её смерти: боль, радость или злость? Эта женщина врала ей всю сознательную жизнь! И неизвестно, какие ещё тайны она скрывала? И эта девчонка могла быть такой же. Она БЫЛА такой же, Белла уверена! И она хотела её убить. Самым изысканным, самым мучительным способом, заставив сначала сознаться во всех своих грехах и планах. Но девчонка молчала! Кричала, рыдала, но не проронила ни одного разумного слова. Как же Белла её ненавидела!       Она продумала каждый шаг, каждое мгновение, как могла бы выманить, заполучить её к себе, чтобы развлечься на славу. Только вот в дело вмешалось то, от чего Белла, как думала, избавилась десятилетия назад. Собственная память, так услужливо подбрасывающая воспоминания о самой себе.       В лице Грейнджер, этой мелкой сучки, она видела себя. Много лет назад, когда те мужчины издевались над ней, когда делали больно и заставляли ненавидеть саму себя. Когда она была слабой и никчёмной и ещё понятия не имела о том, что в мире есть такой человек, как Том. Тот же страх в карих глазах, беспомощность и кудри, обрамляющие бледное лицо. Она видела себя каждый раз, когда смотрела в эту шоколадную гладь, и что-то внутри замирало и сжималось до жгучей боли. Было ли это сердце? Белла сомневалась, поскольку давно не чувствовала его биения или хотя бы отголоска.       Ледяная вода давно промочила рукава её платья и туфли, влага хлюпала от каждого шага, и колючий мороз поднимался по сухожилиям вверх, заставляя колени дрожать. Но это было ничем, лишь невнятным шумом на фоне. Потому что она жила другим. Реакцией девчонки, что крючилась и извивалась на стуле, пытаясь уйти от холодных потоков. Её реакция, её крики, как дрожало измученное тело — это было завораживающе. Беллатриса изучала каждый сантиметр бледной кожи, что просвечивалась через мокрую ткань, ловила каждый изгиб синих вен, волшебно контрастирующий с красными порезами — это было её искусством. Взгляд снова зацепился за сгиб локтя и предплечье, где вены были видны лучше всего. У неё самой было так же — похожий узор, врастающий в запястье. И похожая судьба. Рука с лезвием сама потянулась навстречу этому пучку жизни. Она рисовала эти линии, ветви самого вселенского существования в аккомпанементе оглушающего голоса. Выступающая красная жидкость напоминала космос, наполненный мириадами звёзд и планет — это напоминало настоящую магию, которую она могла видеть только в такие моменты уединения в подвале своего бара. В месте, где всегда могла оставаться собой. Громкий голос стих, и Белла подняла взгляд на девушку, которая снова отключилась, обрывая её единение с самой Вселенной. Слабачка. Хотя, что с неё взять, Белла и сама когда-то была такой же слабой. Нож соскользнул с худощавой руки, покрытой извилинами мелких порезов, что образовывали свой рисунок млечного пути между редкими родинками. И женщина снова встала на ноги, заботливо убирая мокрые волосы с измученного лица. Эти синяки под глазами, царапины по всему телу и слабо вздымающаяся грудная клетка, всё, как тогда, когда Том впервые пришёл к ней. В голове всё загудело, и воспоминания со сверхзвуковой скоростью стали отматываться назад, в прошлое, а перед собственным взором снова появилась она сама. — Ох, Белла. Эти уроды тебя совсем замучили, — сердце Беллатрисы застучало в сто крат сильнее, когда она увидела кровь, что капала с тонких пальцев, заметила порванную рубашку на исхудавшем теле и спутанные темные волосы. Эти люди, а лучше сказать — нелюди, снова издевались над ней, в угоду собственной извращенности. Они снова ломали её, лапали, игрались с её телом так, словно эта была их собственность.       Женщина снова почувствовала панику, которую испытывала так давно, сидя в притоне для шлюх и обслуживая одного клиента за другим. В этих тонких чертах она видела себя, и снова чертовски боялась. Дрожащие пальцы потянулись к скулам, что покрывали посеревшие веснушки, очертили контур искусанных, обветренных губ. — Ничего не бойся, Белла. Они не смогут сломать тебя, вот увидишь! Я не дам им сломать тебя!       Когда сознание возвращается медленно, но ты уже знаешь, что там тебя не ждет ничего хорошего, открывать глаза не хочется. Гермиона сделала неуверенный вдох, понимая, что всё её тело уже не в состоянии терпеть эту пытку. Она снова ощущала присутствие этой женщины рядом, даже не открывая своих глаз. Она узнавала её запах! Как бы безумно это не звучало, но Грейнджер могла чувствовать этот запах смерти, что пропитал каждый миллиметр кожи. Это был её конец, и спасения, однозначно, не предвиделось. Мягкие прикосновения к собственному лицу казались фантазией, игрой разума, который хотел смягчить эту пытку хоть как-то, чтобы она продержалась чуть дольше. Интересно, по всем законам психологии, ожидал бы её стокгольмский синдром? Ведь она уже успела осознать, что Белла больна, она нездорова на всю голову. Но сможет ли когда-нибудь Гермиона её пожалеть? Она уже ничего не знала. Но сейчас жалела только саму себя. — Я помогу тебе, — дрожащий шёпот на ухо был неожиданностью, но очень скоро Гермиона смогла почувствовать, как чьи-то пальцы стали судорожно пытаться разорвать верёвки на её запястьях, а открыв глаза, увидела сверкающие новой волной безумия чёрные глаза Беллы, настойчиво пытающейся разобраться с путами, стирая собственные пальцы о жёсткую бечёвку. — Эти сволочи хотят повторить это. Этот процесс цикличен! Но, Белла, ты не должна такой быть! Белла, посмотри на меня! — холодные пальцы ногтями вцепились в щёки и заставили посмотреть в лицо своему лишённому рассудка мучителю. Гермиона слегка скривилась, когда ногти впились в её кожу, но не издала и звука, рассчитывая не спугнуть это тонкое наваждение у женщины. Это был её шанс, надежда освободиться хотя бы на мгновение, чтобы дать отпор, убежать, скрыться. Или убить саму себя: только чтобы остановить этот бесконечный ад. — Ты должна оборвать это. Не дай им сломать тебя и сделать такой. Белла, посмотри на меня! Видишь, во что они все тебя превратили? Я — это ты! Ты станешь такой, если не прервёшь это. Убей себя! Убей меня и разорви этот чёртов порочный круг, когда они заставят убивать тебя снова и снова! Держи! Держи его крепко! — дрожащие пальцы вложили ей в ладонь тот самый нож, что пытал её не один час, и Белла сделала шаг назад, лишь на мгновение сжав ослабевшие пальцы.       Гермиона сидела в полном недоумении, смотря на переливающийся серебром в тусклом свете металл, чувствуя его вес в дрожащей руке. И вот он! Её шанс! Что-то в груди оборвалось, и на глазах выступили слёзы. Обида? Гнев? Ненависть? У неё не было времени, чтобы думать об этом. Но эта безумная женщина, что притащила её сюда, что мучила и измывалась, сейчас была беззащитна и сама дала ей в руки оружие. Гермиона вся сжалась, подобно пружине, сгорбилась, стараясь собрать в теле те остатки тепла, что ещё хранились в резерве внутри. Ей нужно совсем чуть-чуть, последний рывок, чтобы прекратить это всё. — Ну же, Белла! Ты станешь мной, если не остановишь их.       Ей казалось, что кто-то нажал на спусковой крючок. Что-то щёлкнуло в её голове, и Гермиона сорвалась с места с диким криком, навалившись на тёмный силуэт с такой силой, о которой никогда не подозревала. С гулким грохотом они обе рухнули в образовавшиеся ранее лужи. Но больше Грейнджер не чувствовала холода. Больше не было мороза. Был только гнев, только ярость, что с опьяняющей скоростью струились по венам, наполняя её силой и желанием отомстить. Металл с неожиданной лёгкостью вошёл в податливое тело, и не было более восхитительного чувства, чем осознание собственного освобождения. Не будет больше боли! Не будет её слёз и ледяной воды! Она больше не тронет её! Девушка наносила удары снова и снова, пробивая грудную клетку с омерзительным хлюпаньем. Руки покрылись багровой жижей до середины предплечья, смешиваясь с собственной кровью. Это было погружение в самую тьму, когда из чистилища путь был только один — глубже в ад. Туда, куда не проникает ни один луч света. Девушка кричала от гремучей смеси, одолевающих её эмоций ощущений. Бессилие, усталость, ужас, боль и ярость — всё смешалось воедино. Эмоции, словно цунами, заволокли сознание и заблокировали все органы чувств. Гермиона остановилась только, когда иссякли силы, и всё тело заколотилось от перенапряжения, когда окрасившийся в бордовый скользкий и липкий кусок металла застрял в грудине.       Грейнджер разрыдалась от облегчения и радости, сжимая рукоять крепче, сгибаясь над телом и не сдерживаясь больше ни на грамм. Её горло болело от крика, лёгкие выворачивало от разжигающего сосуды кислорода. Но её сердце пело от облегчения. На лице Беллы застыло восхищенное и счастливое выражение, а из померкших глаз, что смотрели в самую душу, скатилась пара последних слезинок. Это был конец. Гермиона скатилась в бок, упав навзничь, рядом с телом, в лужу из воды и крови, и просто уставилась в полоток над собой. Темнота и десятки труб в подвальном помещении напоминали клубок змей. Вокруг была тишина и только редкое эхо от музыки в заведении, что было высоко над ними. Адреналин схлынул так же быстро, как и поступил в кровь, и стало совсем хреново. Грейнджер закрыла глаза, ощущая гул в ушах и понимая для себя одно, даже если сейчас она сдохнет от бессилия — это будет счастливая смерть, потому что она успела освободиться.