Сладенького захотелось?

      С начала наших тайных и незаконных отношений, если то, что между нами происходило можно было так назвать, с Лешей прошло около недели. В школе мы вели себя совершенно отстранено, лишь иногда отпуская в сторону друг друга иронические замечания и глупые намеки, которые, как я надеялась, понимали только мы одни. Обычно я пыталась не смотреть в глаза преподавателя, особенно во время уроков, потому что в мыслях сразу всплывали разные картинки, от которых я заливалась краской и мгновенно возбуждалась, а мой организм все свое возбуждение выплескивал на тоненькую ткань трусиков, которые страдали теперь больше и чаще всего остального. Но всему хорошему всегда приходит конец, и это не исключение… В одну особенно холодную и снежную пятницу я забрела в школу, громко топая, чтобы очистить сапоги от снега и не запачкать полы всех этажей этого прекрасного государственного учреждения. Дядя Вова добро, по-старчески улыбнулся мне и продолжил читать какую-то из своих скучных книг, взятых из школьной библиотеке. Ходил он туда, конечно, не за книжками, а чтобы повидаться с прекрасной и крайне образованный, по его мнению, женщиной, которая, кстати, и выдавала ему книжечки, хотя ясно понимала, что это было абсолютно не законно. Как только я зашла в раздевалку и стянула с себя куртку, ко мне в объятия бросилась одна из моих «крутых» одноклассниц, раньше никак не проявляющая ко мне симпатии. Можно даже сказать, что она со своими подружками частенько обсуждали меня за моей же спиной, но никаких четких улик и доказательств у меня не было, так что я помалкивала. — Привет, Аль, как дела? — Поинтересовалась Олеся, закончив лишнюю близость. — Да отлично все, у тебя как? — Спросила я, явно высказывая свое недоверие и подозрение, но девушка, видимо, вообще никак не отреагировала на это. — Как тебе наш временный классный? — Сразу перешла на сплетни одноклассница, не смутившись даже от выражения моего лица, которое сейчас выражало только недоумение и некоторое презрение. — Нормально, он неплохо объясняет свой предмет, — пожала плечами я. И долго же до нее доходит, все разговоры о новом учителе прекратились еще в прошлый вторник. — И все? — Блондинка искренне изумилась. — А что еще? — Вот сейчас я правда не понимаю чего она хочет. — Неизвестно откуда у нас появился новый учитель, молодой, горячий, не женатый, а ты спрашиваешь «что еще»? — Кажется, мое равнодушие задело Олеську. — Что, прости? — Я недоуменно посмотрела на нее, вскинув брови вверх. Вот значит, где собака зарыта. — Ну, Власов очень даже ничего, тебе так не кажется? — «Заиграла» бровями девушка. — Нет, педофилией не увлекаюсь. — Грубо закончила я беседу и даже увеличила скорость передвижения своих дрожащих от холода ног, чтобы отделаться от надоевшей наглой девицы. Да, с момента появления Власова в нашей школе его попыталась соблазнить практически каждая старшеклассница. Каждая да не каждая — наша Олеська что-то еще не начала действовать, только отсиживалась в сторонке и строила из себя дурочку, когда ей предъявляли за ее откровенные наряды, ну и я, конечно, потому, что мне такой возможности не дали, соблазнив меня чуть ранее за пределами школы еще до того, как я попыталась сделать хоть что-нибудь. Власов решил сделать все за меня. Ну, в общем-то, видимо то самое время пришло, и наша «светская львица», хотя я бы ее назвала «богатенькая сучка» начала свою охоту на моего литератора. Именно моего, потому что как бы я не пыталась ему отказать, он просто игнорировал мои речи, бьющиеся буйным фонтаном из моих уст и дал четко понять, что его не заботят какие-то там законы и, цитирую, «выдуманные мною восемь лет». Да и по честности, я не особенно была против, любовь полностью затмила мой разум, указывая на то, что «все возрасты ей покорны» и «помалкивай ты со своей правильностью, а то упустишь свое счастье». Первым уроком у меня, как обычно, была математика. Адская геометрия, которую я ненавидела всем своим чистым и невинным сердечком, но не идти на нее значило желать смерти своей, а мне жизнь была дорога, тем более после появления в ней Алексея Владимировича. Кирилл, шарящий в точных науках, наотрез отказывался разговаривать со мной во время урока, увлекаясь речью нудного преподавателя, и я просто валялась на парте, думая о осуществления детской мечты — стать осьминожкой. Но мечты мои пошли крахом, когда мой обожаемый математик, на вид милый старичек, а на самом деле — дьявол во плоти, вызвал меня к доске. Как бы я не крутила этот гребанный треугольник и под каким бы углом на него не смотрела — ничего дельного из этого не вышло, поэтому с тяжелым вздохом, бородатый деспот усадил меня на место. Я шла к парте под укоризненный взгляд лучшего друга и показывала ему языки, пока в класс, буквально, не ворвался Алексей Владимирович, и я тут же засветилась от счастья, сделав самодовольное выражение лица, потому что в своей черепной коробке уже рисовала картинки наших поцелуев в школьном туалете. — Здрасьте, — кинул он второпях математику. — Можно мне Красновскую? — Забирайте, все равно работать не хочет, — махнул рукой Фёдор Михайлович и развернулся обратно к доске. А я остановилась столбом, недойдя до парты, с открытым ртом, как будто сом на суше. — Спасибо, — кивнул литератор и, даже не взглянув на меня, поспешно удалился вместе с довольной Олесей из класса. А я все продолжала стоять, а немом шоке, успев заметить как ласково мой парень обнял ее за плечи. Мне это совершенно не понравилось, если учитывать, как сегодня вырядилась Красновская и как у нее сверкнули глаза, когда Власов позвал ее. — Голицына, ты у нас статуей свободы теперь работаешь? Садись или опять к доске отправлю, от второй двойки точно уже не отделаешься. — Н-нет, простите, — я опустилась на стул, чуть не свалившись мимо. Остальную часть урок, которую я отсидела в классе, а это — целых шесть минут, я считала по секундам, время тянулось необычно долго даже для геометрии. Ревность сжирала меня изнутри, и вера в моего ненаглядного любимого куда-то стремительно улетучивалась. Обычно ревновать было последнее дело для меня, я всегда доверяла своим парням, даже если они казались полными козлами, но сейчас я просто не могла усидеть на месте. Потому что с ним была Олеся — гребанная королева школы, с идеальной фигурой, красивым личиком и шикарными волосами. Она могла соблазнить любого своей коротко юбочкой, которая не скрывала край ажурных трусиков. Сердце требовало, чтобы я отпросилась выйти и заодно «случайно» заглянула в кабинет на другом конце коридора. Хотя мозг и сказал оставаться на месте — ждать перемены я не могла и, выпросив у правителя подземного царства и по совместительству математика в обычной российской школе, разрешение выйти — вылетела из кабинета. До двести десятого я бежала, как бешенная антилопа от голодного зверя, а в голове обдумывала причину своего визита, чтобы не ворваться в кабинет с криками «АГА!», потому что просто так заявиться туда было бы нелогичным и крайне палевным. Я остановилась около двери цвета молочного шоколада, отдышалась и, ненамеренно забыв постучаться, дернула за ручку. — Алексей Владимирович, одолжите, пожалуйста… — закончить предложение словом «маркер» я уже не смогла, потому что картина, которую я застала, показалась мне слишком уж шокирующей и несправедливой: Власов восседал на своем учительском стуле, откинувшись на его спинку, с расстегнутой рубашкой, а на его коленях восседала Олеся и влажно, даже как-то мерзко целовала его, ерзала огаленной попой по его паху и что самое обидное, литератор, кажется, совершенно не возражал. Они одновременно повернулись в мою сторону, причем на лицах обоих читалась одни и те же выражение: досада и сожаление. Я промямлила что-то вроде «извините за беспокойство», на ватных ногах вывалилась из кабинета и побрела по лестнице. Возвращаться на урок я не собиралась — к глазам подступали слезы, а к горлу ком. На душе стало гадко и горько. Раньше я такого никогда не ощущала. От расставания с парнями мне становилось даже легче, ведь нет отношений — нет обязанностей, нет сложностей. Но сейчас было больно. Очень больно и очень обидно. Почему он так со мной? За что? Я тоже хороша, влюбилась, как дурочка в первого встречного, могла же догадаться, что ничего хорошего из этого не выйдет. Повелась на красивые слова, глаза и поцелуи. Дура. Подумала, что особенная? Что вот так вот просто можешь искренне понравиться такому, как Власов? Красивому, опытному и меняющему женщин, как перчатки? Что вот, он увидел тебя наивную и молоденькую и все, влюбился безоговорочно? Один раз ты ему отказала, и он уже весь твой, безоговорочно? Да, кому ты вообще могла понравиться? Идиотка. Дура. Глупая-глупая-глупая. В дебрях своих мыслей я кое-как добрела до туалета, закрыла дверь на защелку и, прижавшись к стене, сползла по ней. Оказавшись в защищенном одиночестве, тишине и полумраке я позволила себе расплакаться и дала своим чувствам выход.