Менестрель в руках дракона

      Линдир, секретарь и личный поэт Элронда Полуэльфа, с неуверенностью оглядывался в незнакомом лесу. Чащобы казались темными и мрачными, стук лошадиных копыт тонул в густом мху, и деревья стояли, не шелохнувшись. Вечный туман стоял в низинах и оврагах, и Линдиру поневоле хотелось прижаться поближе к господину, который никак не обращал внимания на тонко чувствующего поэта, занятый другими делами.       В сравнении со светлыми лёгкими чертогами в Ривенделле дворец лесного короля показался сырым и темным, и полным опасностей, как и весь его неприветливый лес. Линдиру говорили, что лесной король прекрасен как рассвет, но красота его отдавала холодностью и он так строго глянул из-под своих густых бровей, что любое желание сочинять что-то пропало. Во дворце с его тонкими опасными лесенками и стражей, следующей за гостями, он чувствовал себя неуютно и скоро захотел выйти на свежий воздух, пусть их и окружал непролазный лес. Менестрелю удалось ускользнуть незаметно, и скоро он ступил под сень густых дубов и вязов. Что-то тревожное чувствовалось ему здесь. Он ещё не знал, что за ним наблюдают два оранжевых с лисьим прищуром глаза, а если бы узнал, то испугался бы ещё сильнее.       Поскольку в это время не кто иной, как сам майа Саурон с любопытством наблюдал за эльфом. По одному только виду остроухого, по его поведению и исходящему от него страху, некромант понял, что перед ним не воин. Скорее всего, кто-то из свиты лорда Элронда, приехавшего с визитом к лесному королю. Местные эльфы ведут себя намного осторожнее и никогда не ходят без оружия. Ему ужасно захотелось рассмотреть эльфа поближе. Но если просто выйти к нему, не удастся избежать огромного количества вопросов, на которые Саурону не хотелось бы отвечать. Размышляя, как бы подобраться к нему поближе, майа наблюдал за неуверенными шагами остроухого. Тот явно почувствовал присутствие тьмы, но еще не догадывался, что за ним уже наблюдают, а потому вел себя довольно беспечно. Саурон хмыкнул и, сделав шаг вперед, за одно мгновение сменил облик. Теперь вместо высокого рыжеволосого мужчины в тени ветвей скрывался еще более высокий, даже огромный волк. Белая шерсть была заметна даже в темноте, поэтому некромант, не скрываясь, вышел из тени и сократил между ними расстояние. Волк застал остроухого врасплох и быстро загнал свою добычу в угол. Майа окинул внимательным взглядом прижавшегося спиной к стволу дерева эльфа. Зверь наклонил к нему голову и начал обнюхивать юношу своим большим носом. Довольно фырча, волк сел рядом, устроившись почти вплотную, и выжидательно посмотрел на эльфа. В голове Саурона уже начал складываться коварный план.       Линдир, вначале сдавленно вскрикнувший от страха, дрожал и озирался: сзади был ствол огромного дерева, росшего тут наверное со времён сотворения Арды, слева была гора валунов, а справа — кусты, сплошь затянутые мерзкой на вид паутиной. Положение безвыходное. Он постарался унять сильно бьющееся сердце и выдохнул. Вот к чему привела его невнимательность и беспечность! Но волк, похоже, вовсе не собирался растерзать его на кусочки и сожрать прямо здесь, а стоял, принюхиваясь, и словно выжидал чего-то. Глаза у него светились огнем, и в них был отблеск разума. Определенно это был не обычный волк, и Линдир понял это не только по его огромным размерам и странной светлой масти. — Пусти меня... — обратился менестрель к нему умоляюще. — Прошу тебя!       Но едва он сделал шаг в сторону мимо него, волк клацнул зубами и ухватил его за край серебристых одежд, удерживая его на месте. Больно он не кусался — скорее так, для острастки, и эльф ещё сильнее уверился в том, что умный зверь что-то замыслил. Эльф ещё раз протянул ему руку, и тот снова аккуратно прикусил ее зубами. Эльф покорно сел рядом с ним и вздохнул. — Может быть, спеть тебе? Тогда ты меня отпустишь?       Волк проворчал что-то. Тогда Линдир набрался смелости и тихо начал петь о мрачных лесах, и о диком красивом звере, и снова просил его отпустить, а его звенящий мелодичный голос разносился в глухой чаще.       Волк заинтересованно поднял большие мохнатые уши. Поймать менестреля было огромной удачей. Когда эльф начал петь, он еще раз убедился в этом. Саурон совсем расслабился и удобно развалился прямо на траве, своим огромным телом перекрыв все пути для отступления. Мелодичный голос убаюкивал. Зверь широко зевнул, продемонстрировав во всей красе свою огромную пасть с острыми клыками. Он доверчиво положил голову на колени эльфу, понимая, что сопротивляться перепуганный менестрель вряд ли будет.       Слушая прекрасный голос, Саурон уже знал, что так просто певца он не отпустит. Теперь он алчно желал наслаждаться талантом эльфа единолично, желал, чтобы тот всегда пел только для него.       Волк прикрыл глаза. Тепло, исходящее от эльфа заставляло расслабиться и навевало дрему.       Эльф продолжал петь тихо, надеясь, что огромный волк вот-вот уснет, и он сможет тихонько выскользнуть, но едва он попытался приподняться, как золотистый глаз зверя приоткрывается, а сам он начинал угрожающе ворчать. Наконец он прихватил зубами край его одежд, чтобы уж точно не отпустить, и Линдир понял, что он в ловушке. Это испугало его, но он продолжал тихо петь, а потом почувствовал, что волк так измотал его, что он он и сам уснул, склонив темноволосую голову на мягкую шерсть зверя, хотя и понимал, что уснуть в его положении — катастрофа. Он догадывался, что волк не простой зверь и даже не оборотень, а кто-то несравненно более сильный.       Так и вышло. Когда он очнулся, то увидел над собой не зелёные кроны деревьев, а темные своды крепости Дол Гулдур. Он не знал ее названия, но понял, что находится в обители темных сил и заперт. Менестрель тут же вскочил и подёргал дверь: та была наглухо закрыта. Подбежал к окну — из него футах в ста книзу виднелась вымощенная старая дорога, но стены были гладкими и отвесными. Неровности и выщербленные камни никак не позволили бы слезть, уцепившись за них, хоть Линдир и был эльфом лёгким и ловким. Тогда он забился в самый угол широкой кровати и замер. Сквозь проломы в крыше свистел ветер и падал бледный утренний свет.

***

      Весь день Саурон был занят делами, но неизменнно возвращался мыслями к теперь уже своему менестрелю. Когда у него наконец появилось свободное время, он отправил к пленнику слуг, чтобы те отнесли ему еду, а к ночи явился и сам, снова в волчьем обличии. Саурон опасался, что его имя испугает эльфа больше, чем клыкастая пасть зверя.       Повинуясь его желанию, тяжелая дверь распахнулась, чтобы пропустить в комнату огромного волка. Саурон забрался на постель к эльфу и удобно устроился у него под боком. Он сунул в руки менестреля арфу, что до этого аккуратно держал зубами. Пребывая в хорошем настроении, волк даже лизнул его щеку. В темноте глаза зверя ярко светились. Не желая напугать эльфа, некромант решил использовать магию. Все свечи в покоях одновременно зажглись, осветив комнату, чтобы менестрелю было комфортнее. Волк занимал почти всю постель, из-за чего эльфу так и приходилось ютиться в самом углу, подобрав под себя ноги. — Значит, ты меня не отпустишь? — вздохнул Линдир. — Мой господин, лорд Элронд, будет...       Но недовольный рык явно указывал на то, что теперь волк считает себя его господином. Небольшая походная арфа обрадовала и удивила менестреля. Вещь искусной работы была хорошо настроена и издала, стоило умелым пальцам коснуться ее, звенящие тонкие звуки. Извлеченная им нежная мелодия могла заставить прослезиться любого, и зверь замер, положив голову ему на ноги и прикрыв глаза. Менестрель ещё долго играл на ней для собственного удовольствия и для странного хозяина этого замка. — И всё-таки, — рука его легла на голову, пригладила шелковистый мех, почесала за ухом, — кто ты? Назови себя. Я вижу, что твоя душа способна отзываться на музыку, а значит, ты не грубое низменное творение зла...       Эльф продолжал поглаживать развалившегося перед ним огромного зверя, который задумчиво замер, но на ласку отзывался довольным тихим рычанием и колотил хвостом так, что пыль поднималась с покрывала.       Саурон довольно прикрыл глаза, наслаждаясь неожиданной лаской. Пролежав так немного, он приподнялся и подобрался поближе, устроив голову на груди эльфа и подставив шею. Разомлев под нежными прикосновениями, волк, пьянея от собственной безнаказанности, забрался носом в вырез рубашки и облизал эльфа от ключицы до виска, внимательно следя за реакцией юноши смеющимися глазами. Большая когтистая лапа легла на плечо менестреля. Развалившись на эльфе, Саурон вдавил его в постель своим весом и практически лишил возможности шевелиться. Все вопросы остроухого некромант с чистой совестью решил проигнорировать. Не хотелось разочаровывать менестреля, что был такого высокого мнения о нем. Однако его планам не суждено было сбыться. Запуганный эльф так и не решился попытаться сдвинуть тяжелого зверя и молча терпел. Согревшись и все-таки уснув, он неосознанно снова принял человеческий облик. Саурон положил голову на плечо пленника и удобно обхватил его обеими руками, все так же лежа на нем сверху. Рыжие волосы разметались по плечам, скрыв его лицо.       Пробудившись ото сна, майа чуть приоткрыл глаза, краем сознания медленно начиная понимать, что что-то не так. Он поднял голову и сразу встретился взглядом с эльфом. В его глазах Саурон увидел собственное отражение и понял, что теперь вопросов не избежать. Некромант отстранился и медленно поднялся с постели.       Его встретила пара испуганных серых глаз. Но эльф был слишком слаб, чтобы выбраться. Лежавший на нем Саурон мог прочувствовать, как сильно колотиться его сердце. Линдир узнал огненный взгляд и узкие черные зрачки и понял, кем был пойман. Он не мог не почувствовать магнетической притягательности Саурона. Внешность темного Майа была прекрасна, ничем не напоминая об его падении. Волосы цвета темного золота волнами ниспадали на его плечи, и менестрель душой предчувствовал катастрофу: он поддавался этой обольстительной личине. — Ты... Ты околдовал меня, и мне не выбраться. Это ясно. — Линдир с печалью опустил голову. — Теперь меня будут пытать, вырвут ногти, станут стегать плетками с крючками на концах, сдерут кожу? — Он холодел при этих мыслях и был объят ужасом.       Саурон удивленно взглянул на него и пренебрежительно хмыкнул. — Ни в коем случае, — прервал его причитания он, — если тебя пытать, ты не сможешь потом развлекать меня своим пением и игрой. — Он оправил немного смявшиеся одежды и пригладил рукой чуть спутавшиеся волосы, потом снова приблизился к эльфу и двумя пальцами приподнял его голову за подбородок. — Я теперь твой господин, можешь забыть про Элронда, — резким холодным тоном сказал майа, — ты будешь делать то, что я прикажу. — И Саурон сильно сжал пальцы на его челюсти, нарочно причиняя боль. — Тебе все понятно, эльф? Ты будешь петь только для меня.       Толкнув его обратно в постель, Саурон отстранился и покинул комнату. Он не заходил к менестрелю следующие два дня, лишь отправлял слуг, чтобы те относили еду. Майа не желал причинять боль певцу и почти жалел, что в прошлый раз испугал его. Некроманту вполне бы хватило того, что менестрель играл для него тогда, когда он приходил в зверином обличии. Ему совсем не хотелось показываться ему в человеческом облике, майа прекрасно понимал, какое впечатление производит. Слыша его имя, испытывали страх даже прославленные воины, что уж говорить о менестреле.       Саурон пришел к эльфу снова, когда наступил поздний вечер. Он устало опустился рядом с ним на постель и окинул взглядом. — Играй.       Линдир, как испуганная косуля, покосился на него и подобрался, чуть отодвинувшись, и напрягся, но покидать постель не посмел, чтобы не нервировать грозного майа. Пальцы его потянулись к арфе. Он был опечален, и грусть его передалась переливам струн. Арфа пела о том, что менестреля заперли, как птицу в клетке, и он тоскует по свободе и солнечному свету, и шелесту листьев. Линдир вовсе не был влюблен в лорда Элронда, но глубоко уважал его и любил как родного отца, но не смел верить в то, что его вызволят. Да и кто станет рисковать жизнями сотен эльфов ради одного-единственного менестреля? Это было ясно, и, похоже, ему оставалось лишь смириться со своей участью. Он по привычке сыграл давнюю веселую песню, и ещё одну, воспевающую вечно зелёные леса, вспомнил веселье в палатах Элронда и снова опечалился. — Никогда больше мне не придется танцевать и веселиться, — воскликнул он, но потом вспомнил про гнев его нового господина и испуганно замолчал, а потом посмотрел на Саурона.       Майа казался спящим, но теперь Линдир понял, что он внимательно наблюдал за ним все это время, и смутился, встретившись с ним взглядом. Огненного взгляда майа он перенести не мог, но всё-таки постоянно смотрел на него. Саурон, нельзя было не признать, сохранял вечную юность и красоту, и не стал пугать чувствительного менестреля тем страшным обличьем, в котором представал перед орками. Линдир тонко чувствовал красоту и не мог не признать, что тот был прекрасен, как закат, волосы его отливали красным золотом, глаза светились умом, фигура, облаченная в лёгкий доспех, была стройна и изящна, как у прекраснейшего из эльфийских воинов.       Саурон перевернулся на бок и, подложив руку под голову, насмешливо взглянул на него. — Ну надо же, какое нежное создание, еще и недели не прошло, а ты впал в траур. — Некромант скинул доспех и привычно лег совсем рядом, устроив голову на плече эльфа. — Спой для меня еще, — приказал он, расслабленно прикрыв глаза.       Наслаждаясь прекрасным голосом менестреля, майа задумчиво накрутил на палец мягкую прядь его волос и несильно потянул, а потом дернул. Он усмехнулся, услышав, как в этот момент дрогнул голос певца. В один момент Саурон неожиданно запел вместе с ним, да так, что заканчивать песню ему пришлось самому. Менестрель умолк, зачарованный безупречным голосом айну. — Не можешь отвести от меня взгляд, будто никогда не видел никого прекраснее, — смешливо заметил майа, — будто в Имладрисе и Лориэне нет красивых мужчин. Так ли это, Линдир?       Тот факт, что враг знает его имя, обескуражил эльфа. Его сердце, кажется, пропустило удар в этот момент, что не мог не заметить Саурон. Майа с любопытством заглянул в лицо менестреля, явно не собираясь никуда уходить.       Линдир замер. Майа словно читал его, как открытую книгу. Что, если все его тайные помыслы и мечты были открыты ему так же, как если бы он сам рассказал их? При мысли об этом скулы и кончики острых ушей порозовели от смущения. Саурон уже знает, о чем менестрель мечтал все это время, и что это были юноши, а не девы, как положено. От грубой ласки Саурона у него все замирало внутри, хотя Линдир списывал это на страх. — Вы обладаете красотой высшего порядка, недоступной простому эльда. Разве что мой лорд обладал ею — ведь в нем тоже текла кровь майар... — Он замер, боясь, что очередное упоминание лорда Элронда разозлит майа, и, чтобы отвлечь его, стыдливо признался: — Ведь я менестрель, а значит, бесконечно ищу источник вдохновения. В Имладрисе я часто думал, какие черты должен соединить в себе эльф, чтобы напоминать божество... любой из войска моего лорда хорош собой, но я... О, я не должен был говорить с вами на столь низменные темы.       Он хотел было начать уверять Саурона, что он вовсе не так развратен, как тот мог подумать, но стыдливо замолчал. Голос майа очаровывал его: такое пение могло раздаваться при сотворении мира, в те времена, когда эльфы ещё не пробудились ото сна. То, что он снизошёл до него, пугало и завораживало одновременно, как и то, что прекраснейший из майа лежит сейчас рядом с ним. Он вспоминал, как майа лизал его в обличье волка, и размышлял, пьёт ли тот кровь эльфов или просто убьёт его, когда менестрель ему надоест. — Очаровательно. Так тебя привлекают мужчины, моя певчая птичка, — смешливо заметил Саурон, немного небрежно погладив его пальцем по щеке, — раз так, то рядом со мной ты должен испытывать постоянный прилив вдохновения, а не петь заунывные траурные песни.       Потом он перекатился на бок. Шея эльфа очень удобно оказалась совсем рядом с его лицом, чем майа и поспешил воспользоваться. Некромант навис над заметно напрягшимся менестрелем и, одним движением разорвав ворот его рубашки, приник к шее, с наслаждением вдыхая исходящий от кожи и волос эльфа нежный аромат. — Постарайся мне не надоедать, — посоветовал майа, то ли действительно прочитав мысли, то ли угадав опасения Линдира. Потом он снова занял свое прежнее место и безразлично уставился в потолок, вслушиваясь в дыхание и биение сердца менестреля. — И не стесняйся, едва ли ты сможешь меня чем-то удивить. Что ты там хотел сказать… Любой из войска Элронда хорош собой, но тебе больше нравятся рыжеволосые, а там только блондины и брюнеты? – хитро сверкнув огненными глазами, предположил Саурон. — Да, — с жаром выдохнув, признался Линдир и тут же, поняв, что совершенно во всем признался, покраснел ещё сильнее. Похоже, Саурону нравился его запах. И он, памятуя о приказе не стесняться, сказал: — Мне лестно, если скромный менестрель смог вам понравиться, но я, пожалуй, не буду слишком уж трястись за свою жизнь... Она в ваших руках, — обречённо признал он. — Теперь я понимаю, почему оказался в когтях зла. Это все из-за этой низменной страсти, моего влечения к собственному полу. Я наказан, за то, что желал их.       Пусть это и происходило лишь в его мыслях, Линдир уже уверился в этом. Он потянулся к арфе, вырвавшись из объятий Саурона, чьи прикосновения так волновали его кровь, что она уже начинала приливать к местам не вполне подобающим, и начал перебирать струны. Сперва не вполне уверенно, а потом все смелее он пел, как прекрасен падший майа, хоть зло и многолико, но умеет стать любым, затронуть струны любой души и подступиться к любому сердцу.       Он пел долго и окидывал Саурона долгим взглядом, и из испуганной и несмелой мелодия обретала четкость и выверенность. Линдир уже без страха любовался майа, окидывая взглядом и рыжие расплавленным золотом ниспадавшие волны его волос, и хищный профиль, и улыбку, в которой показывались клыки, и нежную бледность его кожи. — Не обольщайся, меня привлек твой голос и твой талант, а не ты сам, — равнодушно осек его Саурон, — хотя мне и нравится, как пахнет твоя кровь, это говорит не о влечении, а о том, что в один прекрасный день я могу захотеть тебя сожрать. — Темный Властелин засмеялся, увидев ужас на лице менестреля. Будто издеваясь, он снова погладил эльфа по щеке. — Если ты за что и наказан, так это за то, что стал слишком хорош в своем деле, — хмыкнул майа, снова придвигаясь.       Ему нравилось чувствовать дрожь в теле Линдира, нравилось играть ним, с его чувствами. Майа милостиво позволял менестрелю любоваться им. Задумчиво прищурившись, он слушал, как тот воспевает его красоту. Едва пение кончилось, некромант поднялся с постели, вновь облачаясь в доспех. — Что ж, это было весьма недурно, мне понравилось, — бросил он, затягивая ремни и крепления, — если будешь хорошим мальчиком и продолжишь дальше так стараться, я позволю тебе погулять… Может быть. — Закончив с доспехом, он направился к выходу. Взявшись за дверную ручку, он обернулся. — Если тебе будет что-нибудь нужно, зови слуг.