Тот, кто приходит в ночи

Его жизнь перевернулась с ног на голову, он мечтал, чтобы кошмар этот поскорее закончился, но теперь, когда всё вошло в обычное русло, сердце тянуло неясной болью. Всё то, что нравилось ему прежде, больше не радовало. Даже курица гунбао – вернейший рецепт для поднятия настроения – показалась пресной. И можно бы списать на то, что уплетать её лучше в приятной компании, да под байцзю, а не остывший зелёный чай, пусть и чунцинский, но Сяо Чжань мужественно решил не обманывать хотя бы себя. Вместе с Ибо ушло всё. Даже взглядов - и тех не стало. Его оставили в покое, но удовлетворения от этого он не испытывал. А ещё, когда он думал об Ибо и взглядах, и снова о взглядах и об Ибо, ему казалось, что он вот-вот нащупает что-то важное, но мысль каждый раз ускользала, скатываясь к тоске по тому, кого никак не удавалось выкинуть из головы. И забитый график, работа до заветного падения лицом в подушку прям так, как был - в мейке и выданном стилистом дорогущем костюме, - всё это ни разу не помогало и не спасало. Он чувствовал, как засасывает рутина, и вытащить его из этого болота не могла и новая роль в многообещающей исторической дораме, съёмки которой были намечены на весну. Тут зиму бы пережить и не послать всё к чёрту, отстранённо думал Сяо Чжань. В магазинчик к дядюшке Чжоу он больше не ходил. Сунулся пару-тройку раз в надежде всё же застать там Ибо, но нет – только дядюшка Чжоу безвылазно там торчал со своими кроссвордами, будь они неладны. И если бы Сяо Чжаня спросили, сколько уже тянется эта жвачка, он бы ответил – месяц, год, вечность. А потом бы взглянул на календарь и скорее по актёрской привычке отыгрывать эмоции, которых нет, изумлённо поднял брови – неделя. Прошла всего неделя с тех пор, как Ибо пропал. А потом он ему приснился. Столько дней не снился, как ни мечтал об этом Сяо Чжань, как ни просил высшие силы и ни молился неизвестно кому – всё равно кому, лишь бы подействовало, - но за всю неделю Ибо ни разу не приснился. Сяо Чжань ощущал себя что той канарейкой, на клетку которой накидывали чёрную ткань и приказывали спать. И он спал. Проваливался во тьму без сновидений. В обычное время порадовался бы такому – организм наконец-то отдыхал, пусть и только ночью. В обычное время, но не теперь, когда он так тосковал по нему и не мог увидеть даже во сне. Но то ли кто-то наверху или внизу, или ещё где его всё-таки услышал, то ли организм посчитал, что хватит отдыхать, однако на седьмую ночь Ибо всё же приснился. И если бы Сяо Чжань мог чувствовать больший стыд, чем уже испытывал, он бы сгорел, потому что вывезти такое не представлялось возможным. Сегодня он пришёл домой позже обычного – часы перевалили полуночный рубеж. В крови пело лёгкое белое вино (хотя, в принципе, Сяо Чжаню много и не надо было, чтобы хоть какое-нибудь вино запело в его крови, труднее было рассчитать так, чтобы не разоралось), голова была приятно пустой, Орешек в ногах – понимающей, тёплой и ласковой. Чудом оставаясь в сознании, всей душой желая провалиться уже в забытье, он кое-как разделся, скинул возле кровати одежду и носки, и, только оставшись в одних трусах, завернулся наконец колбаской в одеяло. С улицы доносились едва слышимые переругивания машин, в окно шептал ветер, наколдовывая морозные узоры на стекле, и утробно рычала на кого-то Орешек. «Должно быть, снится что-то», - успел подумать Сяо Чжань и заснул. А потом почувствовал, как кто-то касается едва уловимо, будто холод проходит лёгкими поцелуями по коже, оборачивается поглаживаниями под коленями, движется влажным языком по внутренней стороне бёдер, стискивает ледяными пальцами пах, вызывая волну горячей дрожи, посылая её по всему телу, заставляя выгибаться и прижиматься к… … Сяо Чжань открыл глаза… … Ибо. - Как… как ты… - шепчет он, но Ибо не даёт ему продолжить, прикладывает палец одной руки к его губам, а другой к своим, подмигивает томно и смотрит выжидательно. И Сяо Чжань кивает, подчиняясь правилам игры, которые ему не объяснили толком, но это и не важно. Важно, что Ибо тут, рядом, с ним. Он заправляет прядь за ухо, сияет серёжками, глазами, всем собой, садится на Сяо Чжаня и крепко стискивает его бёдра своими, а затем, отклонившись назад и запрокинув голову так, что остаётся виден только его кадык, двигается так сладко, так призывно, что Сяо Чжань того и гляди взорвётся, не выдержит больше. - И-бо… Бо-ди, - всё же срывается он на стоны, хриплые, шальные, протяжные. Он тянет руки к белой груди Ибо, ласкает его хаотично, одуревший от открывшегося ему вида, от такого невозможного Ибо, тянет его к себе, и тот склоняется, накрывает губы Чжаня своими, стонет, когда их языки соприкасаются, и сам углубляет поцелуй, обжигая жарким холодом. Сяо Чжань тонет в этих ощущениях, цепляется за Ибо и едва слышно вскрикивает, когда язык его оцарапывается о что-то острое, и во рту разливается металлический привкус крови. Он открывает глаза и встречается с ошалевшим взглядом Ибо – чёрные глаза горят такой неприкрытой жаждой, что, кажется, будто сама Тьма смотрит ими, пульсирует и разворачивается в пламя, готовое сжечь всё без остатка. Но Сяо Чжань не хочет думать над этим, не сейчас, не когда губы Ибо наконец потеплели, не когда он целует так, что Сяо Чжань готов душу продать за то, чтобы это не заканчивалось никогда. - Чжань-гэ, Чжань-гэ, - зовёт Ибо, и Сяо Чжань откликается всем телом, а это светловолосое наваждение сползает ниже, зацеловывая каждый сантиметр кожи, надавливает чем-то колким в шею, от чего там расцветает сладко-острая боль, и тут же зализывает, припадает губами и снова лижет – неспешно, плавно, пока руки его оглаживают бока Сяо Чжаня, оттягивают ткань трусов и обхватывают тесным кольцом там, где уже нестерпимо тесно, и Сяо Чжань толкается, толкается, вбивается в плен чужих пальцев, стонет, срываясь на крик, и дрожит заполошной птицей, услышав, как низко взрыкивает Ибо, как вздрагивает и затихает, уткнувшись носом ему куда-то в шею. - Чжань-гэ, - виновато тянет он и наверняка дует губы. Чжань-гэ посмотрел бы, но для этого надо сделать усилие, а он сейчас слишком расслаблен. – Чжань-гэ, - не унимается Ибо, - прости меня, Чжань-гэ. Я должен был оставить тебя, но не смог. Опять. Ты такой живой и тёплый. У меня башню сносит. Прости, Чжань-гэ? «Какой странный сон, - думает Сяо Чжань, - странный эротический сон». Он рассеянно гладит Ибо по голове, пропускает сквозь пальцы пряди волос, уверяясь в их прохладной шелковистости. Ему не за что прощать Ибо. И говорить об этом смысла нет. Это же сон, а какой смысл объяснять что-либо тому, кто снится? Он целует Ибо в макушку и всё же говорит: - Мне не за что прощать тебя. Ты – лучшее, что со мной случилось. И… я так скучаю по тебе, так скучаю, если б ты только знал. По виску скатывается что-то горячее и мокрое. И Сяо Чжань с некоторым запозданием понимает – это слёзы, его слёзы. Он плачет. Приехали. Ибо приподнимается и с удивлением смотрит на него, а потом порывисто склоняется и слизывает слёзы, целует брови, глаза, нос, губы и родинку под ними, вздыхает. - Пора. Мне пора. Спи, Чжань-гэ. Спи. И исчезает, словно его и не было. Вот так просто берёт и исчезает. Сяо Чжань удивлённо таращится в пустоту перед собой и, не успев начать думать, проваливается в сон. *** Проснулся он не от сигнала будильника, а от истошного мява Орешек. Вылезать из тёплой кровати не хотелось ни разу, но любимую кошку спасать надо было. Вышел из спальни и остолбенел: напольный цветок опрокинут, шторы в гостиной оборваны, бумаги со сценарием усыпаны по ковру, Орешек… Орешек здесь нет. Озадаченно почёсывая затылок, Сяо Чжань пошёл на кухню, где за закрытой дверью обнаружилась кошка, радостно бросившаяся тереться о его ноги. - Это… это всё ты натворила? Кого ты ловила? Последний раз такой погром Орешек устраивала летом, когда к ним залетела ночная бабочка и здесь же и нашла свой покой. Несмотря на короткие лапки, Орешек здорово погоняла её по квартире, несколько раз поймала в прыжке, и додавливать измученную бабочку пришлось уже Сяо Чжаню – он смотрел в её крошечные чёрные глаза и совершенно точно видел там ни с чем не сравнимые страдания. Рядом невозмутимо умывалась Орешек, то ли готовясь к финальной схватке, то ли потеряв интерес к загнанной, обессилевшей жертве. И Сяо Чжань, обливаясь холодным потом, проклиная себя, опустил на тельце несчастной бабочки тапок, прекращая её муки. Винить Орешек он не мог – что с неё возьмёшь, она же хищник, играть и убивать в процессе игры у неё в крови. Орешек тогда ещё ходила некоторое время по квартире, выискивая, куда запропастилась бабочка, с которой так здорово было забавляться. Мурчала, спрашивая у хозяина, не видел ли он, но он только разводил руками, а потом смастерил бумажную бабочку на нитке, и Орешек переключилась на новую игрушку. Кто мог залететь сейчас, когда на дворе зима, Сяо Чжань не знал. Мог только предположить, что проснулась какая-нибудь затаившаяся муха, хотя чего бы ей просыпаться в такой холод, который стоял в квартире? Он уже ставил чайник, когда вспомнил ещё один момент – дверь. Орешек была заперта на кухне. Но… как? Носилась по квартире, залетела сюда, и дверь от сквозняка захлопнулась? - Да, должно быть, так оно и было, - согласился с собой Сяо Чжань, взъерошил волосы и отправился умываться. А когда взглянул в отражение, то не узнал себя: с нездоровой бледностью, тлеющими углями глаз с расширившимися зрачками и пунцовыми губами – такими яркими, будто он помаду всю ночь рекламировал, не иначе. Сяо Чжань задумчиво провёл большим пальцем по нижней губе, оттягивая её и всматриваясь в себя, перешёл на подбородок, огладил родинку и… воспоминания прошедшей ночи, бесстыдного сна с невозможным Ибо накрыли с головой. Он застонал и закрыл глаза, силясь снова вызвать тот образ, мечтая вернуться в наваждение, когда на столе зазвонил телефон. - Господин Сяо, доброе утро. Полчаса на сборы. Нас сегодня ждут в эфире утренней передачи. Я вам говорил вчера. - Да, я помню, - мягко ответил Сяо Чжань, внутренне обзавидовавшись несокрушимой бодрости менеджера. Вот уж у кого точно всё и всегда идёт в строго заданном направлении. Или же актёр из него куда лучше, чем из признанной звезды Сяо Чжаня. Тем же вечером Сяо Чжань чуть не свернул себе шею. Возвращался после съёмок домой, благополучно миновал парковку, добрался на лифте до нужного этажа, когда на полу в коридоре прям перед ним разверзлась чёрная дыра. Сяо Чжань чудом успел затормозить и не свалиться в неё. Постоял, опасливо заглядывая, но ничего так и не увидел. Дыра посмотрела в ответ. Сяо Чжань мигнул и тоненько, неуверенно вскрикнул. Дыра чавкнула и принялась пульсировать и, кажется, вибрировать. Сяо Чжань прирос к месту, лихорадочно соображая – что делать, бежать или не бежать. Может, никакой дыры и нет, и это опять его воображение разыгралось. Но дыра была и никуда исчезать не собиралась – чавкала, сжималась и дрожала в своё дыриное удовольствие, а потом ещё и замурчала. И Сяо Чжань бы хотел хлопнуться в обморок, чтобы утром проснуться в своей кровати, и чтобы все дыры рассосались как бы сами собой, но что если… и тут его прошиб холодный пот… что, если дыра была самой что ни на есть реальной? И тогда, если он потеряет сознание, дыра домурчит до него и поглотит? И когда он уже готов был съехать по стенке и уползать подальше от дыры (ноги совсем не держали и не слушались), появился тот самый взгляд. Теперь Сяо Чжань мог узнать его среди десятков других, которые ему пришлось испытать за прошлый месяц. Дыра же как-то обиженно булькнула-всхлипнула и с гулким чавком схлопнулась. Вместе с ней исчез и взгляд. Сяо Чжань постоял, приходя в себя и, не дождавшись, пока сердце всё же успокоится, на негнущихся ногах, прижимаясь к стене, двинулся по направлению к своей двери. А оказавшись дома, зашторил все окна, как не делал уже давно, заглотил львиную дозу валерьянки и, как был, не раздеваясь, завалился спать. Хотел перед сном подумать об Ибо, вызвать в памяти то, что было прошлой ночью, но веки смежились, и он бездарно заснул. *** Ещё утром, стоя под контрастным душем, подумывал всё же нанести визит психотерапевту. Но уже днём, когда открыл было рот, чтобы сообщить о планах менеджеру, и наткнулся на суровый взгляд в стиле «Ну что ещё, Сяо Чжань?», резко передумал. В конце концов, справлялся же раньше как-то со всей этой чертовщиной, справится и теперь. Правило то же – абстрагироваться. Представлять, что это очередные сталкеры сталкерят. Сколько их уже было на его памяти, и ничего, не умер. А это вообще… даже не реально. Вот доберётся до Нового года, возьмёт дня три отпуска, придёт в норму. Наверное. В то, что это подействует, Сяо Чжань, положа руку на сердце, не верил. Хотел верить, но нет, не получалось, как ни старался. Но уже вечером, когда в холле телеконцерна одна из фанаток протянула к нему костлявую руку – совсем костлявую, без единого кусочка плоти на ней, - Сяо Чжань решил – откладывать дальше поход к психотерапевту нельзя. «Записаться на приём-записаться на приём-записаться на приём», - безостановочно твердил про себя, с зарождающейся паникой разглядывая молочно-белый череп. Тот, водружённый на позвонках, дёргано клонился к плечевым костям, и Сяо Чжань с ужасом понял, что это он так подмигивать пытается. - Согрей мои косточки, милый господин. Согрей мои косточки. Мне так холодно, так холодно и голодно. Согрей мои косточки, милый господин, - тянул скрипучим, дребезжащим голосом скелет, бодро поспевая за людским потоком, уносящим Сяо Чжаня к припаркованной у телецентра машине. И только захлопнув дверь и отрубив костяную фалангу, Сяо Чжань спросил менеджера: - Как?! Как он это делал?! У него же связок нет, лёгких нет, языка нет, ничего, кроме костей, нет! Как?! - Что? Вы о чём? – покосился менеджер, проследил за взглядом Сяо Чжаня, вперившегося в белеющую фалангу на полу салона, и издал восторженное: - о! А я уж думал потерял! – и, видя недоумение, пояснил: - колпачок от ручки. Сяо Чжань близоруко прищурился. Действительно. Колпачок. Белый колпачок от перьевой ручки. На следующий день, пряча глаза, попросил менеджера записать его на приём к психотерапевту – такому, в молчании и качестве услуг которого можно было быть уверенным. Менеджер, на удивление, интересоваться причинами не стал, за что Сяо Чжань был ему безмерно благодарен. Забитый график удалось разгрузить, и уже в полдень он полулежал на очень удобном светлом кожаном диване в очень уютном светлом кабинете. - Ну-с, рассказывайте, - повернулся врач и снял маску. На месте рта зияла кровавая рана с вываливающимся распухшим синим языком. – Фто? Фто такое? - Я… Я, пожалуй, пойду. Сяо Чжань тихо встал и так же тихо, пятясь и не переставая улыбаться, двинулся к выходу. Врач капал тёмной кровью на светлый ковёр у своих ног и непонимающе мигал. Сяо Чжань махнул рукой на прощание и, с десятой попытки нащупав замок на двери, повернул его и был таков. «На хрен! На хрен этих психотерапевтов!» - подумал Сяо Чжань, но менеджеру говорить об этом не стал. - Всё в порядке? – спросил тот. Сяо Чжань уже привычно улыбнулся и заверил: - В полном. *** Абстрагироваться от происходящего у него получалось слабо, но определённые выводы сделал: как только на него вываливалась какая-нибудь жуть, через некоторое время появлялся взгляд. И тогда именно эта жуть схлопывалась, как давешняя дыра, и больше не беспокоила. Проблема заключалась в том, что взгляд приходил на помощь только ночью, а жуть могла вывалиться и днём. Правда, днём она особо не стремилась поглотить или коснуться, довольствуясь лишь паникой. Но стоило этой дневной жути появиться ночью, как он буквально чувствовал, как взгляд размазывает её в ничто. Один раз прям так и было: забросил мусорный пакет в контейнер, когда из-под него выползло что-то хлюпающее и сильно грязное, всё в каких-то комках, рыбьих костях, скомканной туалетной бумаге и прочей дряни. Выползло и бодро так устремилось к Сяо Чжаню. Тот даже подумать ничего не успел, как затылок кольнуло ощущением чужого взгляда, а в следующий миг что-то размазало хлюпающую жижу по стене. Та ещё повисела рыдающей соплёй и, истончившись, испарилась, растаяла. - Эм… спасибо, что ли? – неуверенно спросил Сяо Чжань темноту. Та моргнула фонарём, и взгляд исчез. – Ну зашибись. Сказал, и сердце сжалось, вспомнив того, кто любил так выражаться, и кого сейчас не было рядом, кто не приходил теперь даже во снах. Воспоминания о том самом сне периодически накатывали на него сладкой волной. Пусть он не мог увидеть его, но мог помнить и лелеять каждый фрагмент тех ночей, что они перебрасывались словами, выясняя, кто из них лучше, и Сяо Чжань всегда проигрывал Ибо, потому что смущался до невозможного, потому что затапливала невыразимая нежность к этому мальчишке, оказавшемуся вдруг не таким холодным, как в первую их встречу. Сяо Чжань перебирал в памяти те треки, которые слушал и не слышал рядом с Ибо, и выяснилось, что некоторые из них всё же отпечатались в голове и теперь всплывали как по наитию. Он надеялся, что со временем станет легче, но легче не становилось. И натягивать лучистую счастливую улыбку было всё труднее и труднее. Агентство же, словно чувствуя, как перегорает подававшая надежды звезда, выжимало из него все соки и бросало с проекта на проект. Теперь вот ещё менеджер огорошил сообщением, что завтра вечером придётся выступать на закрытой вечеринке какого-то влиятельного клана Ван. При звуках этой фамилии сердце Сяо Чжаня пропустило удар, но радоваться себе он тут же запретил. Слишком маловероятно, что это те самые Ван. Да и Ванов в Китае пруд пруди – легче зёрна риса пересчитать в кладовой его матери, нежели всех Ванов Поднебесной. Да и стал бы член «влиятельного» клана подрабатывать по ночам в каком-то задрипанном магазинчике. «Нет у меня никакого внука», - вспомнились слова дядюшки Чжоу. И Сяо Чжань впервые за долгое время решил проявить интерес к тому, что говорил ему менеджер. Оказалось, что обычно дотошный даже в мелочах, тот не мог сказать точно, на чём именно специализируется этот клан. - Кажется, что-то с медициной связанное. То ли трансплантология, то ли гематология. Я точно не запомнил. Вроде записывал, но сейчас найти эти пометки не могу. Странно. Но да ладно. Я тут подготовил пару-тройку песен, с которыми вы можете там выступить… - Не стоит. - А? - Я уже знаю, что исполню. - Может, всё же согласуем? - Не стоит, я сказал. Отправлю вам сегодня, подготовите музыкантов. - А. Хорошо. Ладно. Как скажете. Но Сяо Чжань и сам бы не сказал, откуда взялась в нём эта твёрдость. Просто так надо было. Просто он хотел исполнить именно эти песни. Спеть для него, если всё же… всё же…