А звёзды смеются

      Рано или поздно, но каждому человеку приходится столкнуться с отчаянием. Он начинает медленно погружаться в себя, отгораживается от мира, убегая от реальности в свой внутренний мирок, где нет боли, нет осуждения, и где ты можешь ощутить себя, в некотором роде, защищённым. Мы со страхом принимаем изменения привычного течения жизни, стараемся найти стабильность и подстроиться под новые обстоятельства, ломая себя. Но что делать, если весь твой мирок начинает рассыпаться, превращается в пыль? Когда всё, что ты ценил, к чему стремился становится ничем? Как бы ты не старался сохранить потрескавшийся, но ещё знакомый контур, он продолжает раскалываться, превращаясь в руины, а ты смотришь на его осколки и медленно скатываешься в пропасть. Ощущаешь себя беспомощным, уязвимым, будто теряешь контроль над своей жизнью, выпадаешь из времени. Это страшно.       Сначала я не верила, думала это шутка       Лис не отходил от меня ни на шаг. Я ходила и улыбалась, смеялась, а внутри всё рвалось от страха. Руки тряслись, а я продолжала истерично смеяться в комнате, и потом что-то взрывалось. Крики, ласковые объятия Грейс, на месте которой я видела другую женщину. Чёрные мягкие волосы, всегда распущенные и лежащие мягкой волной на хрупких плечах, глаза цвета кофе с янтарными искорками, с хитрым прищуром, вместо бледной - чуть загорелая кожа и тихий, хрипловатый голос. Из раза в раз, по кругу. Я отчаянно хваталась за свои воспоминания, продолжала жить в своём потрескавшемся мирке. Там, где были они. Мама снова занималась своими цветами на кухне, а Маша, завязав небрежный пучок, сидела рядом и пыхтела над любимыми фиалками. Я отгоняла от себя мысли, что этого уже нет. Страх пробирался дальше, уничтожая своими холодными пальцами всё, что удерживало меня в относительной стабильности. Так порвалась первая цепь.       Но потом внутри всё начало клокотать.       Магия рвалась наружу, буквально жгла меня изнутри, и я дала ей волю. Всё вокруг летало и разбивалось, горело. Я проклинала всех: того ублюдка, что сбил меня, сестру, её вечную беспечность, мироздание, которое не дало мне уйти за грань, раствориться в потоке жизни. Меня связывали, а я ещё больше злилась, кричала, чтобы меня не трогали, не отдавала себе отчёта, а потом провалилась в темноту. Перед глазами вставали ссоры родителей, драка с сестрой и что-то внутри сжималось, не давая дышать.       Я не могла смириться с этим.       Пыталась здраво оценить масштаб происходящего и старалась вернуть назад. Хваталась за кисти и рисовала знакомые места, писала портреты близких, уничтожала неудавшиеся и дрожащими руками пыталась вновь. Брала ручку и записывала всё, что помнила: рассказы, любимые песни, имена друзей, то что они любили. Была готова на всё, лишь бы этот кошмар кончился. Лишь бы снова оказаться в старой московской квартирке.       В какой-то момент поняла, что это всё бессмысленно.       Меня накрыла апатия. Я не реагировала на Николая, Грейс. Видела свою жизнь будто со стороны. Замечала покрасневшие глаза женщины, круги под глазами и не чувствовала ничего. Отец исчез, в очередной раз столкнувшись с моим пустым взглядом, он пытался достучаться до меня, но его слова я будто не слышала. Я ела, ходила, что-то делала на автопилоте. Лис всё чаще кусал меня, а я отмахивалась от него и бездумно смотрела на кровоточащие ранки. Приходили странные люди, пытались что-то выяснить, но я уходила и просто смотрела в никуда. Мне было плевать, чувствовала только огромную дыру внутри. Никого не пускала к себе, а потом дверь просто исчезла, будто дом услышал моё желание. Я слышала, как разваливался мой мир.       А потом всё рухнуло. Больше не было ничего.       Я будто в трансе начала одеваться и открыла окно. В лицо бил холодный ветер, а на небе сиял месяц. Я встала на подоконник и сделала шаг. Слышала отчаянный крик Грейс.       - Ко мне, - одними губами прошептала я и закрыла глаза.       Секунда и я уже взмыла в высь. Метла уносила меня дальше, выше. Ветер отчаянно хлестал по лицу, глаза жгло, но я поднималась выше, пролетая над верхушками деревьев. Вздохнула, прикрыла глаза и случайные, мимолётные воспоминания об отце, о дисках, которые он доставал из ящика в выходные, чтобы провести семейный вечер за просмотром фильма, его заразительный смех. Они больно врезались осколками в сердце. Эти дни, наполненные счастьем я уже не смогу вернуть. Не смогу растолкать Машку перед парами, поцеловать маму в щеку и схватив сумку, подгонять заспанную сестрицу. Не услышу больше ворчания, что мама снова задерживается на работе. Не смогу обнять бабушку, прижаться к ней и вдохнуть запах трав, любимых духов и сдобы, которой пропах дом на даче. Ничего из этого уже не будет. Сейчас, думая об этом, мне кажется, что я недостаточно говорила им, что люблю их, что благодарна за всё, что они для меня сделали. Я всегда думала, что у нас будет ещё много времени, чтобы сказать им это. Хотела увидеть улыбку отца, когда бы мне вручили диплом, а потом всем вместе поехать и отметить это. Услышать немного язвительные, но теплые комментарии Никиты, смех Оли и ощутить на плече тяжесть руки Димы. Но я не успела, всё закончилось слишком рано. Умерла раньше, чем смогла сказать им простое спасибо.       Схватившись за древко, остановила метлу и вскинула голову, всматриваясь в холодные ночные небеса. Я дрожала, но было плевать. Из глаз текли слёзы, а на душе впервые так спокойно. Магия больше не рвалась наружу, я чувствовала её ток по венам и раскинула руки в стороны. Адреналин бурлил в крови.       - Жизнь всегда подбрасывает нам приключений и проблем, Сашка, - сказал мужчина и ближе притянул к себе девушку. Она расслабленно улыбнулась и откинулась на его грудь. – Главное понять, что от тебя нужно и вовремя сделать выбор.       - А как не ошибиться, пап?       - Просто закрой глаза и скажи…       - Ну давай, подруга, я готова, - выкрикнула я откинулась назад. И только свист ветра в ушах, яркие всполохи на руках и задорно блестящие звёзды. Как бы мне не было больно, одиноко, но пора вас отпустить. Я вас не забуду.       - ... и ты никогда не ошибёшься. Помни, котёнок, я всегда буду с тобой.

***

      Ночь всегда манит своей прохладой, тишиной. Воздух кажется чище, ласковей и ты ощущаешь себя частью этого огромного мира. Отблески лунного света падают на листья и создают необычных фантомов, молчаливых жителей леса. Можно набраться храбрости и выйти в поле, пройтись по кромке леса и прислушаться к его звукам. Уловить стрекот сверчков, тихое пение птиц, недовольное карканье ворона и хлопок его крыльев, словно страж, осмотрит всё и вернётся в своё гнездо. Вдалеке слышен плеск озера и тихий вскрик, где снова развлекается водяной, пугая неудавшегося путешественника.       Холодные лучи проникли через прозрачную тюль в комнату. Окошко было распахнуто и свежий влажный воздух заполнил собой всё пространство. Жемчужные лучи зарылись в темные волосы юноши в свободной рубашке с небрежно накинутой на плечи кофтой, сидящем в кресле. Перед ним лежал толстый фолиант и несколько свитков, беспорядочно разбросанных на столике. Задумчиво перевернув страницу, он устало откинулся назад и небрежно вертел длинную палочку из светлого дерева, ощущая её мягкую вибрацию. Перед глазами всплывали картинки-воспоминания, когда он, ещё семилетний мальчишка, впервые взял её в руки и из неё вырвался сноп ярких красных и белых искр, гордую усмешку отца и его же подзатыльник. Холодные глаза старшего брата и неодобрение матери.       Неожиданная волна энергии заставила юношу вздрогнуть и оторвать взгляд черных глаз от инструмента и почти подскочить к окну, за которым падали снежинки. Нормально надев кофту, он вышел из палатки, где уже стоял его отец с палочкой на изготовку.       - Снег в начале июля? – спросил юноша и тоже поудобнее взял палочку. Он поднял голову вверх и на лиц приземлилось несколько холодных кристалликов. Мужчина ничего не сказал, только прошёл чуть вперед и резким движением поднял палочку вверх.       - Аресто Моментум, - из палочки вылетел яркий луч, устремляясь вверх. Прищурившись, он увидел летящее на них тело и очертания метлы. Чем ближе они приближались, тем сильнее его сковывал ужас.       Мужчина аккуратно подхватил тельце и размашистым шагом направился в палатку. Подхватив метлу, парень буквально влетел в помещение и подошёл к дивану, на котором лежала, будто кукла, маленькая девочка. Черные короткие волосы были спутаны и прилипли к бледному лицу. Ярко выраженные скулы, впалые щеки, маленький, чуть вздёрнутый носик и синие губы, что-то шептали. Руки сжаты в кулачки с мелкими ссадинами. Прикоснувшись к руке Константин подскочил и метнулся к шкафу. Она была холодной, ощущение будто прикоснулся к ледяной статуе. Хлопнула дверь, и в помещение вошёл высокий мужчина с небольшим ящичком в руках, он провел палочкой над девочкой. Она застонала и попыталась открыть глаза, и только сейчас юноша заметил белую прядь с левой стороны. Девочка проморгалась и непонимающе осмотрелась и потом дернулась, настороженно смотря на палочку в руках мужчины. В серо-голубых глазах промелькнуло опасение.       - Успокойся, тебе тут ничего не угрожает, - спокойно сказал мужчина, убирая палочку и протянул ей сильную загорелую ладонь. – Меня зовут Юра, а ты у нас кто, путешественница?       - Саша, - тихо отозвалась девочка и закашлялась. Юноша отмер и накинул её на плечи тяжёлое одеяло и сел на подлокотник, скрестив руки на груди. Девочка съежилась под пристальным взглядом парня и сильнее схватилась за края одеяла. – Где я? И что случилось?       Но не успели они ничего ответить, как с улицы послышался хлопок. Мужчина поднялся и, кивнув сыну на девочку, стремительно покинул палатку. Костя встал ближе к ребёнку и достал свою палочку. Саша судорожно вздохнула и сжалась, до неё начало доходить что она сделала и на глазах появились злые слёзы. Дура, Господи, какая же она дура! Зачем она сбежала? Что на неё нашло? В ушах стоял напуганный голос Грейс, выкрикивающий её имя. Парень обернулся на тихий всхлип и с тревогой посмотрел на девочку. Плечики тряслись, это было видно даже под одеялом, губы плотно сжаты, по впалым щекам скатилось пару слезинок. Он подошел совсем близко и осторожно положил руку на её голову. Девочка застыла и резко подняла на него взгляд покрасневших глаз и сердце парня сжалось, увидев в этих глазах непонятную ему горечь. В уголках собралась влага, подрагивала на ресницах. Проведя по запутанным волосам рукой, он осторожно заправил пряди за ушко.       - Всё будет хорошо, не стоит плакать, - сказал парень и улыбнулся девочке. Она шмыгнула и неуверенно кивнула. Он встрепенулся, когда с улицы стали отчётливо слышны шаги и тихие голоса отца и неизвестного. Дверь открылась и в помещение вошёл его отец и устало провел рукой по лицу, тёмно-каштановые волосы с проседью были растрепаны, тёмные глаза прищурены, а с губ так и рвались нецензурные выражения. Он был раздражён и подойдя ближе к дивану, со вздохом присел на корточки и внимательно посмотрел на девочку.       - Знаешь, никогда не думал, что буду спасать дочку нашего старосты, с которым мы друг друга на дух не переносили, - он усмехнулся и достал из ящичка пузатую баночку, взмахнул палочкой и перед ним появился стакан с водой. Отсчитав пять капель, он протянул стакан девочке. Вытянув из-под одеяла худую ручку и взяв его, поднесла поближе, принюхалась.       - Рябина? – тихо спросила девочка и, получив утвердительный ответ мужчины, немного отпила, и сморщилась.       Дверь снова хлопнула и в комнату вошёл высокий мужчина, чёрные волосы растрепаны, серые глаза смотрели со злостью, он держался за голову и сыпал проклятьями в сторону Юрия. Плащ был расстёгнут и местами испачкан в земле, брюки тоже не были образцом опрятности. Взмыленный, он хотел сказать что-то ещё, но наконец увидел закутанную в одеяло девочку, смотрящую на него со страхом и выдохнул, подходя ближе. Он буквально упал на колени и притянул её к себе, успокаивающе поглаживая по спине и слушая её сбивчивые оправдания, не вникая в их смысл. Наконец она говорит хоть что-то, больше не было бездумного взгляда в пустоту, не было того безразличия или резких вспышек ярости. Николай чувствовал только страх и облегчение. Его буквально выдернул из мастерской крик Грейс, она плакала и сбивчиво рассказала, что Саша прыгнула из окна. Сердце мужчины ухнуло вниз, и он подбежал к окну, и заметил маленькую точку, стремительно удаляющуюся от поместья. Вернувшись в мастерскую и взяв небольшой артефакт, настроенный на дочь, он трансгрессировал в лес, потом ещё два раза и наконец вышел в поле, где стояла небольшая палатка. Артефакт больше не реагировал, значит она там. Достав палочку, он подошёл ближе и пересёк защитный контур и ели смог отскочить назад, иначе лежал бы сейчас на земле связанным, и ждал.       - Воронов? – услышал Николай удивленный вопрос неизвестного. Сильнее сжав палочку, он подошёл ближе, и его глаза удивленно расширились. Перед ним стоял его бывший товарищ с факультета. – Давно тебя не видел, ста-ароста. – с издевкой протянул широкоплечий мужчина и почесал щетинистую щеку.       - Ещё бы столько же не видеться, Демидов, - с неприязнью сказал Николай, на что Юрий только усмехнулся.       - Так что же тебя привело в мою скромную обитель? Потерял что-то? – протянул Юрий и внимательно смотрел на собеседника. На уставшем лице играли желваки, и он явно сдерживает себя, чтобы на месте не вытрясти из него всё. Демидов с ностальгией вспоминал их перебранки в горячо любимом Колдовстворце. Кажется, только недавно он превратил костюм мечтательного старосты в розовое платье и слушал сотрясающий стены хохот всего факультета. А на следующий день застыл посреди коридора в балетной пачке, поросячьим пятачком и с хвостиками на голове и мечтал начистить рожу этому хлюпику, стоящему напротив и подающему краски его девушке, чтобы та «закончила образ восходящей звезды Большого театра». И сейчас, смотря на этого уставшего и нервного мужчину в нём проснулась жалость, слишком он контрастировал с тем живым, ярким и раздражающим парнем. Юрий взмахнул палочкой, пропуская Николая на территорию защиты и пошёл к палатке, махнув тому рукой. Уже почти у входа он буркнул что-то себе под нос и услышал удар тела о землю и отборную брань Николая.       - Прости, пап. Прости, прости, - шептала девочка, выдёргивая отца из мыслей. Он только тяжело вздохнул и отстранился, держа её за острые плечи.       - Всё хорошо, сейчас мы пойдём домой. Ты здорово напугала мать. Мы поговорим о твоём поведении, когда вернёмся, - строго сказал Николай и встал, беря дочь на руки. К ним подошёл Костя и протянул метлу. Благодарно кивнув, Николай повернулся к Юрию. – Спасибо что присмотрел, Демидов.       - Да не вопрос, - хмыкнул мужчина и хлопнул бывшего товарища по плечу, посмотрев на поднявшую взгляд малышку, - В следующий раз если захочешь полетать, зови!       - Извините и спасибо, что спасли меня, - сказала Саша и посмотрела на стоящего в стороне парня, который наблюдал за всей этой картиной. – Пока.       Он только махнул ей рукой, и они удалились вместе с его отцом. Костя развалился в кресле и достал палочку, снова прокручивая её в руках. Ночка выдалась та ещё. Похоже он не прогадал, предпочтя поход с отцом, поездке в Болгарию с матерью и братом. Уже светало и первые лучики солнца пробирались в окна, освещая гостиную. Старый шкаф заполнен книгами, под потолком висели пучки трав и несколько амулетов, которые скоро уже необходимо было перезаряжать. Один из них яростно качался, мелкая сущность внутри билась о стенки, но не могла выбраться.       - До сих пор упрямится? – спросил вернувшийся отец и облокотился на спинку дивана. Демидов-младший только кивнул и запустил длинные пальцы в волосы, с вопросом посмотрел на отца. – Если хочешь, можем на следующей неделе сходить к Вороновым. В качестве благодарности, Николай пригласил на обед.       - Можно, - просто сказал парень и посмотрел в окно. – Думаю будет интересно.       Рассвет медленно вступал в свои права, проводя теплыми лучами по растениям и постепенно забираясь в самые тёмные места леса.

***

      - Заслужила, - со вздохом произнесла я и посмотрела на рыжего. Он, подняв морду, с каким-то ехидством смотрел на меня. Никакого сочувствия. Хотя сама хороша. Не удивлюсь если после моего фееричного полета и всего вытекающего я вообще останусь без магии. Чувствую, крёстный явится и всю душу вытрясет, накачает какой-нибудь бурдой (простите, зельями), свяжет и… Идеи кончались, каюсь, воображение у меня скудное. Кажется, он говорил, что мне нельзя напрягать ядро полгода, а тут на тебе, через четыре месяца такой фортель выкинула.       Это немного странно, какое-то двойственное ощущение. Мне в принципе по барабану, если я останусь без этой магии. Я всю жизнь жила без этого и вполне неплохо. Для счастья мне нужна была только крохотная съемная квартирка, друзья, разговоры с родителями по телефону и ленивый кот, который всегда встречал меня на пороге дома. Обычная студенческая жизнь, где единственной проблемой было вовремя оплатить коммуналку и от голода не сдохнуть. Скучные лекции, мандраж за две недели до каникул и судорожное повторение материала, который ты проспал или прогулял, прогулки по ночному городу или просто расслабиться в баре, походы в кино.       В глазах снова защипало, я помотала головой и вздохнула. Расклеилась. Может я и смирилась за эти два месяца с тем, что я уже не вернусь, что там моя жизнь подошла к концу и теперь это не вызывает такого паршивого состояния, но горечь всё равно скребётся когтем в душе. Смирилась, но не приняла. Лис подошёл ближе и уперся лапками в живот, вглядываясь в моё лицо. Сев на пол, погладила его между ушек и снова ушла в свои мысли. С другой стороны, во мне бьётся та маленькая девочка, которая боится остаться без этого чуда. Понять можно, тебе показали, что ты можешь делать то, что не доступно другим, а потом ты этого лишаешься. И этот дисбаланс меня не то настораживает, не то заставляет задуматься о походе к психологу, а лучше психиатру. Может так влияет на меня детское тело, может мир пытается нивелировать последствия моего здесь нахождения, но я всё чаще стала замечать, что совершаю несвойственные мне действия. Взять даже этот кошмарный случай с метлой. Будто моё взрослое сознание отодвинули назад и тело действовало по заложенной в него программе. Не отрицаю, что это могла быть реакция тела на стресс, возможно та девочка Саша предпочитала полёт, вместо того, чтобы размазывать сопли. Но я не она. Мне проще было отключиться от реальности и ноги сами несли куда-нибудь, и уже потом я в какой-то момент «просыпалась» и отмечала, что сегодня меня занесло в другое место. И мне бы в голову не пришло садится на этот кусок дерева, ночью, без страховки взрослых. Куда делся мой инстинкт самосохранения? Про мозг можно не спрашивать, кажется, он остался на ледяном асфальте.       Лис утробно зарычал и опрокинул меня, прикусив нос. Голова загудела от неожиданного удара об пол, перед глазами появились искры, и я зажмурилась. Больно, падла. Прошипев проклятия, попыталась встать, но неожиданная тяжесть животного не дала мне даже пошевелиться. Открыв глаза, сразу зажмурила их и посчитала про себя до десяти.       - Не показалось, - пробормотала я и уставилась на это чудо. Шерсть лиса светилась мягким золотым светом, и он будто увеличился в размере. Рыжий слез с меня и сел напротив, склонив голову вправо, будто ожидая чего-то. Неожиданно по спине пробежал табун мурашек, заставивший поежиться, а потом, как по наитию, я посмотрела прямо в синие глаза лиса и будто начала куда-то проваливаться.       - Я дарую имя тебе, огненный лис, Эйден. Я силы дам, ты будешь хранить меня. Да будет так.       По комнате разошлась волна ветра, золотистый свет стал ярче, а потом всё исчезло. Раздались приглушённые шаги из коридора, взволнованные голоса, и дверь открылась. На пороге стоял взъерошенный отец, очки почти сползли с носа, на левой руке перчатка из плотной кожи, а в правой он держал палочку. Позади стояли Виктор и Василий, напряженно осматривающие комнату и остановившись взглядом на медальоне, лежащем передо мной, который излучал небольшое свечение. Василий отодвинул стоящего перед ним отца и подошёл ближе, махнул палочкой, и то состояние нирваны прошло, накатила усталость. Веки стали неподъемными, и сознание начало уплывать. Да сколько можно?       Очнулась я уже на следующий день, рывком, за окном только-только забрезжил рассвет. Приглушённые голоса птиц, свежий ветерок дует из окна. И всё это портит жуткая головная боль. По венам до сих пор течёт страх, сердце колотится раненой птице. А я будто продолжаю быть в кошмаре.       Леденящий душу холод. Он пробирает до мозга костей, струится по венам, разнося заразу по всему телу. Отчаянные крики, выкрики заклинаний и безумный хохот, бьющий по ушам и заставляющий колени подогнуться. Капли грязной крови падают на пол с оглушительным звуком, и посреди всего этого безумия маленькая девочка, платье с бурыми разводами, худые ручки держат медальон. Звон бьющихся окон, взрывы и снова тот же хохот. Девочка сжалась, дергает себя за волосы, но не издает и звука. Дверь резко открывается и в неё вошёл человек. Ободранная мантия, держалась на плече, он тяжело дышал и осматривался. Ребёнок замер и в ужасе смотрел, как на него направляют палочку, а лицо неизвестного искажается с странной гримасе отвращения, и он отводит глаза.       - Прости, ребёнок, - прохрипел он и резко поднял палочку. – Но такова жизнь       Яркая вспышка и женский крик на краю сознания.       Я судорожно задышала и уставилась в стену. Это просто нервы. Нервы. Я повторяла себе это как мантру, пока приводила себя в порядок. Руки тряслись, а из зеркала на меня смотрело изможденное подобие человека: под глазами налились синяки, кожа стала ещё бледнее, покрасневшие глаза и встрёпанные, короткие черные волосы с белёсой прядью. Живое воплощение жертвы Бухенвальда. Губы потрескались и сейчас их искажает жесткая усмешка. Плеснув воды в лицо, оперлась о края раковины. Стало легче, голова больше не казалась такой тяжёлой. Кошмар, всего лишь кошмар.       Выйдя из ванны уже человеком, а не свежим трупом, плюхнулась в креслице у стола и зацепилась взглядом за тетрадку в коричневой обложке, на которой была выжжена роза. Взяв её в руки, ощутила приятную тяжесть и улыбнулась, всё же привычка. Раскрыла её посередине и начала вчитываться в немного кривоватый, но вполне сносный почерк. Но стоило прочитать всего пару строк, как я захлопнула тетрадь и закинула её в ящик, вцепившись руками в ручки кресла. Это ещё слишком больно. Воспоминания не отпускали, а будто затягивали невидимую петлю на шее. Глаза снова защипало, по щеке скатилась слеза и упала по лист с незаконченным рисунком. Это тяжело. Очень тяжело, когда осознаешь, что теперь твоя жизнь стала в один момент другой. Тяжело, когда стараешься улыбаться незнакомым людям, когда в один момент видишь на их месте родных, их лица и улыбки, а потом это всё разбивается, тает как утренний туман. Ты не можешь с этим ничего сделать, разочарование рвёт тебя изнутри, но ты стараешься улыбаться и запрятать его глубоко внутрь.       Через силу вздохнула и со свистом выдохнула, посмотрев на ещё одну такую же тетрадку, но уже в синей обложке и усмехнулась, откидываясь на мягкую спинку. Что ж, два месяца я провела плодотворно, хоть и помню смутно, будто смотришь видео в паршивом качестве, где видишь только очертания, но никак не детали. Если честно, то я уже мало что понимаю. Мне хочется просто… А чего я собственно хочу? Даже этот простой вопрос вызывает недоумение. Раньше рядом всегда были люди, которые направляли меня: друзья, родители, учителя. Они все давали мне некий толчок к действиям. Но сейчас этого нет, и я чувствую себя просто беспомощным щенком, которого выкинули в поле и уехали, не задумываясь о том, выживет ли он.       - Сашенька, спускайся к завтраку, я приготовил твои любимые картофельные оладьи, - сказал Кузьма и положил свою морщинистую ладонь мне на плечо и добродушно улыбнулся. – А иначе их быстренько съест Виктор Степанович.       Я только кивнула и слезла с кресла, и из груди сам вырвался разочарованный вздох. Домовой был выше сантиметров на десять, седые волосы были собраны под потертую шапочку, были видны лучики вокруг добрых глаз болотного цвета, которые всегда смотрели с некоторой смешинкой на окружающих. Взяв его за руку, не успела даже моргнуть, как оказалась усаженной за стол, а передо мной появилась тарелка с драниками, сметаной и кружка с ягодным морсом. Напротив сидел Виктор и, по-видимому читал газету до моего появления. Карие глаза были сосредоточенны, скрещенные руки на груди и в целом расслабленная поза вызывали только одно желание, спрятаться под стол. Я тихонько поздоровалась и тут же поёжилась, встретившись с далеко от дружелюбного взглядом мужчины. Резко пропало желание есть, но живот был против, он требовал топлива. Виктор усмехнулся и, пожелав мне приятного аппетита, отпил из своей кружки, возвращаясь к газете. Кузьма только успевал подкладывать мне ещё драников, что-то бурча себе под нос. После третьей порции и кружки морса, я сыто откинулась назад и поблагодарила Кузьму. Настроение поползло вверх, приглушая тоску, которая только неприятно щемила в сердце, но дышать точно стало немного легче.       - Наелась? - с усмешкой спросил крёстный и встал из-за стола. Я кивнула и тоже слезла со стула, посмотрев на мужчину. Он взмахнул палочкой и посуда отправилась в раковину. Кузьма уже успел скрыться в кладовой и гремел там банками. – Пойдём, нужно проверить твоё состояние. Ты нас всех напугала, Грейс пришлось дать двойную дозу умиротворяющего бальзама.       Мне нечего было сказать и просто шла за ним, кончики ушей пылали, было стыдно за свой безрассудный поступок, но увы, что сделано, то сделано. В гостиной было светло, окна были распахнуты, впуская свежий воздух в помещение. Пол из темного дерева был покрыт ворсистым ковром с красивым цветочным орнаментом, журнальный столик, между двумя диванами темно-коричневого цвета. Большой камин закрыт экраном, небольшая чаша на каминной полке, скорей всего там летучий порох. Стены украшали картины с красивыми пейзажами, несколько стеллажей с книгами из того же темного дерева, пара кожаных кресел, в одном из которых сидела Грейс. Волосы были собраны в низкий хвостик, лежащий на правом плече. Под глазами залегли тени, веки подрагивали, кожа будто посерела. Она дремала, но даже так она была красивой. На коленях у неё лежали пяльца, рядом с креслом в корзине несколько ярких мотков нитей. Виктор подошёл к ней и осторожно прикоснулся к плечу. Женщина встрепенулась и открыла глаза, устало проведя ладонью по лицу. Стыд снова поднял свою голову, мне хотелось провалиться сквозь землю. Я даже не представляю, что она чувствовала, пока я была в том запущенном состоянии, а потом и всё остальное. Оторвав взгляд от пола, виновато посмотрела на женщину. Она устало улыбнулась и раскрыла объятия. Тело среагировало мгновенно, разделяющее нас расстояние я пролетела и оказалась в кольце рук, уткнувшись в шею и расплакалась, просила прощение и лепетала что-то ещё. Грейс слушала, гладила меня по волосам и немного укачивала.       Успокоилась я быстро, только шмыгала носом и почувствовала, что напряжение ушло. Что-то лопнуло во мне, я отстранилась и посмотрела в знакомые голубые глаза, в которых была только теплота, ушла тревога.       - Прости, мама, - сипло сказала я и снова опустила голову. Грейс только вздохнула и погладила меня по растрёпанным волосам, пропустив их сквозь длинные пальцы.       - Всё хорошо, Саша, только прошу, больше не пугай меня так, - её тихий, красивый голос прозвучал неожиданно, и я тут же перевела взгляд на неё и кивнула. Она только слабо улыбнулась и посмотрела мне за спину. – Осмотришь её, Виктор?       Крёстный уже держал палочку и кинул в меня пару заклинаний. По телу прошли мурашки и холодок, я поёжилась и посмотрела на задумчивое лицо Виктора. Он что-то записал в появившийся блокнот и подошёл ближе, отвесил мне хороший подзатыльник. Я схватилась за голову и скорбно выдохнула. Получила.       - В следующий раз выдеру так, чтобы не села и даже не посмотрю на то, что ты девочка. Будешь отвечать по полной, за свою дурость, - жестко сказал Виктор и получил предупреждающий взгляд от Грейс. Я только покаянно кивнула и слезла с рук матери. Мама. Грейс что-то говорила Виктору, а я снова ушла в воспоминания. Чёрные мягкие волосы мамы всегда пахли яблоками, она любила собирать их в небрежный пучок, эту привычку переняла и сестра. В карих глазах часто плясали черти, от которых иногда бежали мурашки. Она была живым воплощением света. Добрая, заботливая, но когда необходимо была жесткой, непоколебимой. Она всегда очень переживала за нас с сестрой и устраивала головомойку после каждой нашей выходки, если мы начинали ей возражать она не кричала, не спорила, но смотрела так, что становилось не по себе. Живые глаза вмиг становились пустыми, угрожающие сдвинуты брови, заложенные за спину руки и чуть вздёрнутые уголки губ. Нас хватало на три-пять минут, а потом мы позорно отводили взгляд. И сейчас, смотря на Грейс, невольно сравниваю её и Антонину. Те же интонации, прищуренные глаза и эмоции, которые находили отклик глубоко внутри. Будто вернулась назад в прошлое, где она так же отчитывала отца за то, что тот снова прикрыл наши с Машей шалости. Где он кивает, а потом быстрым движением притягивает её к себе и кружит, наш смех, и побег на кухню за спрятанной за микроволновкой шоколадкой.       Я вас никогда не забуду, мама. Вы навсегда останетесь в моём сердце.