Память юности

      Перед глазами застыл потолок. Штукатурка на нём имела яркий белый цвет — по крайней мере, она такой была, когда-то… Но теперь потолок был абсолютно серый — прямо как моя жизнь — а раскинувшиеся по нему трещины, точь-в-точь олицетворяли мои проблемы с памятью…       Самокритично.       Ещё какое-то время я продолжал бездумно лежать и смотреть на потолок единственной комнаты в своей единственной квартире. А он в свою очередь — как мне показалось — смотрел на меня в ответ, словно живой. Вон, как раз те два подтёка на углах (как-то раз мои «любимые» соседи сверху умудрились меня затопить) чем-то напоминали собою пару грустных глаз. Сейчас я бы не удивился, если потолок вдруг спросил меня: «Что, опять этот сон, Дим?». А я бы ему, даже не поведя бровью, просто ответил на выдохе: «Ну, как видишь»…       За окном, да и в комнате было уже заметно светлее, чем тогда, когда я ложился спать. А это значит, что медленно но верно наступало утро. Присев на край кровати, я нащупал ногами жёсткие тапочки, и посмотрел на часы, что весели на стене, и чьё слабое тиканье было единственным звуком в комнате нарушавшим всеобщую симфонию безмятежной тишины. Пять утра. Или ночи. Через три года уже тридцатник стукнет, а до сих пор не вижу разницу между «пять утра» и «пять ночи». Как по мне, что так, что эдак — разницы никакой. Время, оно и в Африке время, а в моей жизни есть проблемы куда покруче какого-то там времени.       Я вздохнул — глубоко, с сильным и звучным выдохом — после чего осмотрелся.       Я находился в своей квартире, в её единственной комнатушке размером три на три квадратных метра, с не самым свежим штукатуренным потолком и стенами с которых, ещё немного, и спадут все почти выцветшие синие обои. У левой от входа стены расположился видавший виды старенький диван собранный из лакированной древесины и твёрдой зелёной обивки — эта, казалось бы, малоудобная мебель, отлично заменяла мне кровать. Напротив него у другой стены, от пола до потолка возвысился большой деревянный шкаф тёмного-коричневого цвета — в нём хранилась моя одежда на все сезоны года, обувь, нафталин россыпью, а на антресолях пылились прочитанные ещё в студенческие годы тома по философии и детективы-«однодневки» (правда, ни мыслителем, ни сыщиком после них я так и не стал, хотя следователем годик всё же проработал).       В дальнем углу рядом с шкафом, на деревянном табурете с круглыми чёрными ножками расположился телевизор «Рубин», который, впрочем, я почти никогда не смотрю, ибо весь день провожу на работе, а по вечерам смотреть «ящик» нету никаких сил. Мой личный компьютер (монитор которого являлся слегка уменьшенной копией телевизора) стоял на прежнем месте, на столе у окна — пожалуй, единственная вещь в квартире которую я действительно ценю: всё в ту же пору студенчества мне иногда нравилось пострелять карикатурных монстров в первом «Думе», но сейчас побольше пользы мне приносил дорогущий по стоимости интернет, через который я, хоть и не без огромного труда, кое-как по крупицам добывал материалы и информацию для своего расследования.       И последнее что добавляло хоть какого-то современного колорита в моё допотопное жилище, это небольшая офисная доска на колёсиках, которую я притащил с работы — зачем пропадать списанному на утиль добру? Теперь она занимает добротную часть дальнего левого угла комнаты, и выполняет функцию сборщика и распределителя всей добытой мною информации: на её гладкой белой поверхности были прикреплены канцелярскими кнопками множество старых фотографий людей, которые, судя «расследованию», должны приходится мне очень, очень и очень дальними родственниками, или знакомыми, может быть даже забытыми друзьями. Правда, на контакт с ними я ещё не выходил — как бы сильно не старался, сколько бы усилий не прикладывал, но не могу найти даже одного адреса или номера телефона. Всё тщетно, всё безрезультатно. Но как известно, кто ищет — тот всегда найдёт. Значит и у меня есть шанс на успех. Мизерный, почти нулёвой, но всё же шанс. И самое главное, что он всё же есть. Я верю в эту мысль, а она, в свою очередь, заставляет меня не сдаваться и продолжать поиски. Да и в целом жить с верой во что-то намного проще, чем без неё…       Позади фотографий висела большая карта страны, в которой я когда-то родился, и которой уже нет (не знаю, жалею ли я о её распаде, или нет — мне всё ровно где «жить» моей «прекрасной» жизнью). Юго-западная часть той страны была обведена в красный круг — судя по мою предположению, исходящего из долгого и ещё не законченного «расследования», здесь случилось именно то, из-за чего я потерял большую часть своих юношеских воспоминаний…       А ведь уже без малого восемь лет прошло с того момента как я перебрался сюда из своего родного мегаполиса. Теперь вот живу в небольшой спокойной провинции в пятистах километрах от моря (на котором, к слову, так ни разу и не побывал), и подобно Шерлоку Холмсу веду своё собственное «расследование»…       Взяв со стола блокнот и карандаш, направился на кухню — сейчас не помешало бы заварить кофе, да покрепче, и набраться сил. Не смотря на то, что сегодня у меня выходной, но тем не менее день, судя по всему, предстоял долгим и трудоёмким. Поставив чайник на плиту, я сел за небольшой обеденный стол и принялся делать пометки в блокноте.       Этот сон… мой сон. Тот самый, что сниться мне из ночи в ночь вот уже на протяжении десяти лет, с тех самых пор как я очнулся в той чёртовой больницы…       Прикусив край карандаша, я закрыл глаза и задумался.       Тот самый сон… Нет, не самый. Даже не так! Это точно мой сон, просто сегодня он был не совсем… «типичным».       Совсем не типичным…       Да чего это я всё скромничаю? Сегодняшний сон кардинально отличался от всех предыдущих почти что во всех местах! В нём я узнал о том, что за непроходимыми железными воротами всё это время таился неизвестный пионерский лагерь «Кукушонок», смог ощутить свежесть летнего ночного воздуха, холод дороги, на которой сидел, и уловил острый запах краски! Да и фиг с ним, с этими запахами — в конце-концов, та, некогда молчаливая девчонка, наконец-то заговорила! Она поговорила со мной!       ОНА ЗА-ГО-ВО-РИ-ЛА!!!       После этой мысль я больше не мог сдержать радости и счастливых слёз. Да, совершенно верно: двадцати семилетний бугай, почти под два метра ростом, внезапно проснулся почти под самое ранее утро и теперь плачет от того, что в его сне появилось много новых событий — скажи это любому встречному человеку на улице, и тот непременно покрутит пальцем у виска, и сообщит о моей персоне в ближайший жёлтый дом.       Но меня можно понять. Десять лет я пытаюсь вернуть все свои забытые воспоминания о моей юности. События, которые затмило страшное проклятие — амнезия. Десять лет мне каждую ночь сниться одно и тоже. Десять лет моей жизни прошли в сопровождении долгих и трудных попытках вернуть свои воспоминания, своё прошлое. И вот, спустя несколько лет сплошной тишины в моём расследовании, какая-то неведомая сила — или как это, блин, ещё назвать — подкинула новую информацию. Зацепки, которые, я уверен, выведут меня на правильную дорогу, что приведёт к моей заветной цели вспомнить прошлое!..       Тем не менее, всё это звучит как бредни какого-то отчаявшегося психа (а может, я он и есть). И поэтому, в целях собственной безопасности, мои мысли и цели остаются только при мне — в моей, настрадавшейся (во всех смыслах этого слова) голове. Ни психологов, ни людей, которым я могу посвятить свою тайну… Вроде бы и хорошо, так безопаснее. Но в тоже время и плохо — бывает, порою хочется плюнуть на всё, упасть перед кем-нибудь на колени, зарыдать и выговориться. Рассказать всё от А до Я, ничего при этом не утаив.       Но не кому… Нет у меня друзей, ни на работе, ни в личной жизни. Ни где. Один я.       Совсем один…       Внезапный свист чайника вывел меня из раздумий. Плеснув в эмалированную кружку кипятка, и кинув туда две с горкой ложки растворимого кофе, я отправился обратно в зал, чтобы через него попасть на балкон где смогу подышать свежим воздухом, посмотреть на монотонное пробуждение города, и, по возможности, перекинуться парой слов с соседом, если он, конечно же, проснулся.       По пути прихватил с компьютерного стола небольшой обрывок красной ткани в виде прямого треугольника — это… с этой вещью я очнулся в той злосчастной больнице — она лежала на тумбе рядом с койкой, а врач заявил, что её нашли у меня в кармане в тот же день как доставили к ним. Не знаю, откуда она у меня, и зачем была нужна, но это одна из тех малочисленных вещей моего прошлого, которую я всеми силами старался беречь больше собственной жизни…       Мой балкон не был застеклён, и поэтому, как только я зашёл туда, меня тут же встретили приятные дуновения прохладного утреннего ветра. Вновь, но в этот раз с облегчением, вздохнув, я посмотрел на город.       Множество коричневых, бежевых и синих панельных многоэтажек, которые я за общий внешний вид прозвал «коробками из-под карандашей». Между ними то тут, то там тянулись серые нити дорог, а во дворах были разбиты довольно уютные парки-скверы, в которых я порою коротаю вечера своих редких выходных. И над всеми этими городскими пейзажами грозно повисло тяжёлое тёмное небо, а вдалеке на горизонте начали появляться первые проблески солнца, которые подсвечивали крыши ангаров давно закрытого радиотехнического завода.       Красиво, но не прям чтобы «вау».       Я уселся в своё изрядно потёртое кресло, которое, судя по допотопному дизайну, заметно старее меня. Кофе выпил почти сразу, в несколько длинных глотков — горячий напиток приятно обжёг горло и добрался до желудка, устроив там небольшой, но приятный, согревающий пожар. Наконец проснувшись и убрав в сторону пустую кружку, я вновь принялся делать то, что у меня в этой жизни получается лучше всего…       Размышлять.       Память… Надо бы вновь прогнать в голове все мои уцелевшие воспоминания — о таком упражнение я прочитал в одной из медицинских книг, где было сказано, что оно повышает шансы на скорейшее восстановление некогда забытых воспоминаний.       Эх…       У меня было всё как и у остальных людей. Я родился, пошёл в детсад, потом учился в школе. Мой отец был по профессии военным-врачом. С самых малых лет он пытался приучить меня к порядку, дисциплине, стремлению добиваться самых лучших результатов в любом деле. Жаль, что дома он редко бывал из-за частых командировок. Ещё больше жаль, что в одной из этих поездок его убили… Я остался с мамой. Хоть мы и жили в достаточно большом городе на западе СССР, но родом мама была с далёкого, и, как она часто вспоминала, прекрасного Владивостока. Работала в библиотеке и старалась впитать в меня любовь к книгам. Я тогда ещё малым был, и до фразы «книга — твой лучший друг и учитель» мне особо дела не было. Вместо этого я постоянно торчал на улице, ставшей мне вторым домом, и в следствии этого главным учителем жизни. Но не смотря на это, я никогда не пил и не курил за гаражами, не связывался с плохими компаниями, не промышлял хулиганством, да и во всяких там «группировки» не состоял. Вместо этого, я всё время старался бегать по небольшим подработкам чтобы увеличить доходы семьи: я же всё-таки последний мужчина в семье остался, а одна из обязанностей мужчины, как я считаю — добыча денег. Параллельно с этим серьёзно занимался спортом, и даже подумывал стать легкоатлетом, но как-то не срослось…       Прогнав эту часть воспоминай в голове, я улыбнулся и посмотрел на небо, которое понемногу становилось всё ярче и ярче, а редкие звёзды всё больше тускнели. Утро плавно сменяло ночь, озаряя лиловыми лучами всё больше крыш и дворов. Красивое зрелище…       Но вот дальше я мало что помню. Вспоминаю больницу. Мои диагноз острой амнезии памяти. При чём когда я его узнал, в тот же день мне, оказывается, восемнадцать лет исполнилось. Кто-то скажет, что вот, стал настоящим мужчиной уже, радуйся, и то, и сё. Но я спрошу у них: «Как мне радоваться, если за пару дней до этого моя мать — последний близкий и родной человек — умерла от рака сердца?».       Как сейчас помню, в ту же ночь сбежал из палаты через окно, добежал до моста и уже было хотел спрыгнуть вниз…       Вниз, в объятия холода и вечной тишины речного дна…       Вниз, навстречу смерти и тьме…       Но не успел. Проходивший мимо дядька, завидев мою подготовку, как он позже сказал «дезертирства из жизни», схватил меня за шкирку и оттащил подальше от края моста, при этом не забыв покрыть парой ласковых «для поднятия боевого духа». После этого мы сели с ним на первую попавшуюся скамью, и я ему, чуть успокоившись, сквозь слёзы рассказал всё что со мною произошло…       Мой спаситель оказался военным — полковником в отставке, если быть точнее. Внимательно выслушав меня — при этом даже ни разу не перебив — в ответ он поведал мне о своей судьбе. Что на войне всю семью потерял когда в моем возрасте был. И что также собирался руки на себя наложить, но в итоге всё же нашёл в себе силы перебороть этот скверное желание и податься в армию, «на перевоспитание» и «для начала новой жизни с чистого лица». И после этого всё у него лихо изменилось: отслужив, ушёл на обучение, затем друзей нашёл, завёл семью, и вновь в армию ушёл. Короче говоря, его жизнь изменилась, и изменилась в лучшую сторону. Рассказав всё это, он и мне предложил попробовать пойти в дом призывников…       И поскольку других перспектив и вариантов у меня тогда не было от слова совсем, то я, ещё какое-то время поревев и поорав на спящий город, согласился. А после некоторых хлопот всё того же полковника, меня мобилизовали в не самую плохую воинскую часть куда-то под Петербург.       В армии не было так сложно, как когда-то её описывали мои знакомые вернувшиеся со службы. «Дедов» я не боялся, а наоборот, однажды сломал одному такому руку и нос, после чего вмешался тот знакомый полковник и огородил меня от дальнейших расправ и «тёмных». Армейские тренировки тоже не составили труда — спортивное детство давало о себе знать. Да и к ежедневному распорядку дня довольно быстро привык. В те моменты меня уже потихоньку начинали грызть вопросы о том, что же всё-таки было со мной в период между окончанием школы и той злосчастной больницей. Были ли у меня друзья? Товарищи? Любовь? И чтобы не отвлекаться на это, я увлёкся психологией, благо свободное время порою появлялось. Хотя, как увлёкся… скорее другого чтива в библиотеке моей военной части не было (удивляло две вещи: откуда вообще там библиотека, и почему там одна сплошная психологистика). Так же я смог быстро сдружится с местными ветеранами боевых действий которые иногда приходили к нам в роту, так сказать, проведать молодняк. Они мне потом много всяких жизненных историй понарассказали. А я им только и талдычил о своей не лёгкой судьбинушке. Но они все как один твердили мне в ответ: «Память вернётся — её потеря, штука, конечно, страшная, но есть в этой жизни вещи пострашнее: потеря преданных товарищей, не разделённая любовь…» и тому подобное.       Вернувшись с армии, я уже не мог сидеть сложа руки и всё чаще стал задаваться вопросами о том, что же всё-таки произошло. А моя жизнь тем временем стала серой и унылой. Друзей (если такие вдруг когда-то и были) меня не искали, а родственников я не помнил. Единственное что осталось за мной — трёхкомнатная квартира в центре города, которую успела переписать на меня мать по завещанию, и старая отцовская «Волга».       Тогда-то я и занялся своим расследованием, итогом которого стала моя доска в комнате и факт того, что теперь я живу в другом городе. Как только я продал квартиру и переехал сюда, сразу же поступил в местный университет. Мой выбор тогда пал на архитектора. Не знаю почему, просто захотелось. Жаль, что не пригодившийся красный диплом лежит в моём шкафу под толщей книг без дела. Меня совершено не влекло строить дома, хотя в детстве я иногда по ночам мечтал создать свой город. «Димград»… Нет, «Димбург-сити»!. Тоже не то… Да и фиг с ним. Всё равно пошёл в милицию.       Служителем порядка я проработал несколько лет, даже дослужил до лейтенанта, после чего один знакомый полкан* предложил попробовать себя в местном спецназе (забавное совпадение однако, двух полковников в жизни повстречал, и оба предлагали то, от чего я не мог отказаться).       Я снова согласился. Отборочные испытания и вступительные экзамены я прошёл быстро и легко (ничего сложного в них, как мне показалось, не было).       Работаю я уже бойцом специального назначения почти что месяц, и пока особо не жалуюсь. А сейчас вот сижу на балконе под семью ветрами и вспоминаю жизнь…       Как-то так…       Моя правая нога, облачённая в защиту тапка, смачно чавкнула обо что-то. Я посмотрел вниз. Оказывается, на балконе была пара небольших луж — наверное, ночью был дождь       Я подождал пока вода успокоится, а затем посмотрел на своё отражение. Давно я не брился, уже половину недели как. И глаза всё тускнеют — из карих в какие-то непонятные чёрно-серые (я не был художником, потому сказать точное название цвета не смогу). Ладно.       Город постепенно просыпался. На дорогах стали появляться разноцветные точки машин, между деревьями в скверах стали мелькать не частые силуэты людей спешащих на работу, учёбу, или просто по своим делам. А мне до работы оставалось ещё пару часов. Это время можно потратить на уборку в квартире, ибо ставлю свой служебный автомат на то, что вечером я опять вернусь без сил, рухну спать, и мне уже далеко наплевать на порядок в доме. Можно ещё успеть позавтракать. Но сначала мой сон… я же сюда за ним пришёл.       Я откинулся на спинку кресла, в его конструкции противно заскрежетали ржавые пружины и старые доски, и стал вспоминать, одновременно с этим сжимал в руках тот красный лоскут ткани.       Сон был таким же как и всегда. Лето, ночь, дорога, поле, лес вдалеке, опоры ЛЭП, тёмное небо с яркими звездами, ворота лагеря «Кукушонок». Но были в этом сне и те вещи, что отличали его от предыдущих копий.       Во-первых, я наконец смог разобрать название лагеря, ведь до этого, я готов клянутся своей собственной жизнью, этих букв на воротах не было. А сегодня они почему-то появились. Странно, что я не отдал этому факту внимания ещё во сне, ведь я тогда мог думать и даже говорить. «Кукушонок». Это пионерлагерь. Союза давно нет, интернета тогда не было, а значит, найти какую-либо информацию о нём будет весьма сложно. Но я обязан приложить все усилия и найти хотя бы крупицы сведений об этом лагере. Возьму эту мысль на заметку.       Во-вторых, та девушка со мной говорила. Всё эти долгие годы мне всегда снился этот сон. И в каждом из них она молчала. А тут на тебе — говорит. Да ещё и обращалась ко мне как к старому приятелю. Или может она меня с кем-то перепутала? Может это забытая подруга детства? Тогда при чём тут пионерлагерь? Или я тоже в нём был.       Я тряхнул головой. Да же если я и был когда-то в лагере, то никогда этого не вспомню. Или вспомню, но под конец старости, когда вся жизнь прожита — а оно мне надо уже будет? Скорее нет, чем да.       Та-ак… Поскольку мне теперь известно название лагеря, то стоило бы навестить библиотеку. А что? Отличная мысль. Всё равно выходной, да и других дел пока нет…

* * *

      Место в которое я пришёл представляло из себя неказистое двухэтажное здание построенное — как и все остальные городские здания — из бетонных плит (дешево и быстро), и было облеплено бежевой плиткой. Над главным входом растянулось огромное окно, через которое хорошо были видны длинные ряды книжных полок на втором этаже. А по бокам от входа гордо выстроились в ряд ещё совсем молоденькие липы.       Обитель культуры и истории, храм вековых знаний и кладовая мудростей — местная районная библиотека «№4». Нравится мне это место…       Температура внутри библиотеки было ни чем не хуже чем на улице, поэтому первый встретившийся мне человек был укутан в серый свитер и плотную коричневую жилетку. Этим человеком оказалась пожилая женщина лет пятидесяти, с добрыми, пусть и серыми, глазами, скрытыми за толстыми линзами круглых очков, и не менее добрым взглядом, которым она одарила меня как только я пересёк порог библиотеки. — Доброе утро, Тамара Анатольевна! — поздоровался я, и демонстративно поёжился от бушевавшего в холле сквозняка. — Скажите, а как книги относятся к холоду?       По-доброму усмехнувшись, библиотекарша принялась отвечать мне приятным старческим голосом: — Утро доброе, Дмитрий! Книги предпочитают умеренный климат: чтобы было не жарко, не влажно, и, в тоже время, не холодно. Но вы верно заметили, прохладновато у нас, — Тамара Анатольевна с лёгкой досадой посмотрела на видавшую виды батарею под окном слева от себя. — В этом году у нас раннюю осень обещали. Вот, не соврали — наступает. Ого-го, как наступает. — Слушайте, так может мне обогреватель вам принести? У меня дома где-то запасной в кладовке без дела стоит, пылью покрывается, — с ходу предложил я, подходя к столу за которым восседал мой собеседник. — Чего технике за зря пропадать? Пусть хоть вам послужить. — Ох-х… — с удивлёнными глазами, библиотекарь поправила съехавшие на кончик носа очки. Видимо, она никак не была готова к столь резкому и щедрому предложению. — Благодарю, конечно… но запросто так принять не можем. Совесть не позволит, да и не красиво это как-то. — Ой, да бростье скромничать! Вы и так мне уже вон сколько лет помогаете, а я только спасибо вам говорю — это мне стыдно должно быть, а не вам! — я спроецировал на лице смущённую улыбку. — Ладно уж. Я к вам, как вы видите, вновь по делу пришёл. — слабо вздохнув, я пораскинул мыслями, и наконец-то нашёл в себе силы поинтересоваться: — У вас случайно не найдётся информации про пионерский лагерь «Кукушонок»? Любая информация. Это… — я потупил взгляд в пол. — Это важно.       Тамара Анатольевна сняла очки и, посмотрев в потолок, задумалась. — Сейчас посмотрю, — наконец сказала она через пару секунд молчания.       Покинув своё место библиотекарь скрылась в главном зале храма истории, науки и искусства в одном лице. Эта библиотека одно из тех немногих мест города в котором я частый посетитель. Будучи находясь недалеко от моего дома, она, помимо этого, являлась самой большой во всём Летово, и всяческой литературы здесь было навалом. В том и числе и архивной, которая интересовала меня в первую очередь и больше всего. Вот уже на протяжение нескольких лет я иногда захожу сюда после работы в поисках любой информации которая могла быть помочь пролить свет на тайну моих забытых воспоминаний — в Летово меня привела дорога моего собственного расследования. И, как удалось уже выяснить, здесь должны проживать мои дальние, и наверное, единственные родственники. Их-то я и ищу — они могут знать то, что мне так нужно. Но к сожалению, на данный момент все мои попытки отыскать их проходят безрезультатно.       Через пару минут вернулась Тамара Анатольевна с итогом её поисков — передо мной на стол легла небольшая потёртая белая книжка (больше походившая на фотоальбом) с коричневым краешком, на обложке которой красовалась название из золотых прописных букв:

«Пионерлагерь Кукушонок. Архив смен 1980–1990-х годов».

      Внимательно изучив книгу со стороны, я осторожно взял её в руки и не менее аккуратно (даже нежно) провёл по ней ладонью правой руки.       И в этот самый момент у меня резко перехватило дыхание…        Следом за этим я почувствовал, как меня начало трясти, колени самопроизвольно принялись за попытки согнуться, и нестерпимо больно закололо в висках. От такого неожиданного поворота событий я чуть было не выронил книгу, да и сам только чудом не рухнул на пол, успев во время ухватиться за стол и сохранить равновесие. — Дмитрий, вам плохо?! — тут же спохватилась Тамара Анатольевна и, спешно подойдя ко мне, взяла меня за руки и посмотрела мне в глаза.       Я разжал пальцы и книга выпала из моих рук, глухо ударившись от линолеум пола. Сразу после этого ко мне вернулась способность нормально дышать, колени выпрямились, и я, громко вздохнув, принялся за попытки отдышаться и смахнуть проступивший на лбу пот. В это время картинка мира в глазах перестала дёргаться, образы больше не плыли, и наконец, я кое-как через силу смог сказать: — Н… нет, в-сё в порядке… Я… я устал просто! Очень! Всю ночь на ногах, на работе… — Точно? — судя по внешнему виду, я не слабо так напугал Тамару Анатольевну, что, в принципе, не удивительно. — Давайте лучше скорую вызовем, а то… — НЕТ! — воскликнул я. — Не стоит так переживать за меня, я в норме! Говорю же, очень устал сегодня за ночь. Сейчас прийду домой, лягу спать, и к вечеру уже как новенький буду. — с помощью слабенькой доброй улыбке я попытался успокоить библиотекаря: я-то, в случае чего, выдержу, а вот пожилая женщина, если перед ней в конвульсиях на пол рухнет здоровый мужик — навряд-ли. — Ну… ну как знаете, — быстро же она сдалась, не стала настаивать на своём, но оно мне, в прочем, только на руку. — Но если что-то… — Всё будет хорошо, честное пионерское, — вновь перебил я. — Можно я возьму у вас эту книжку на недельку? — Да, конечно. Сейчас, только напишу об этом в формуляре, и забирайте, — согласилась она и принялась искать мою карточку-абонемент в небольшой серой коробочке что стояла на столе. — Ага, вот и она…       Поставив подпись в нужном месте, я наконец получил в своё распоряжение книгу которая просто обязана приблизить меня на моём пути поисков прошлого! Я прямо-таки уверен в этом!       Убрав книжку в карман в сумку, я поблагодарил Тамару Анатольевну за помощь и направился к выходу. Этот день однозначно начался с хорошей нотой.

* * *

      Домой я возвращался через протяжённую красивую алею, что растянулась сразу через несколько больших дворов, начиная от самой библиотеки, и заканчивая моим домом. Не смотря на то, что уже без малого десять часов воскресного утра, и в такое время здесь обычно бывает предостаточно гуляющих семей и молодёжи — в этот раз было немноголюдно. Что не могло меня не радовать: я мог спокойно идти в почти что полной тишине под сопровождение прекрасного пения пробуждающихся ото сна птиц, и быть наедине со своими мыслями — красота же…       Эх, как сейчас помню — когда учился в местном университете, то иной раз после занятий скоротал в этой алее сидя на скамейке и почитывая книги которые были обязательны к прочтению чтобы бы успешно защитить дипломную работу. В основном это были книги о правильном проектировании жилых домов и мест отдыха с учётом всех нюансов выбранного под строительство места — это в трудовой книжке у меня написано, что сначала в милиции проработал, а сейчас в спецназе служу, но по образованию я архитектор, как-никак. Но не до архитектуры мне как-то. Уж слишком много времени и сил отнимает это дело, а я ведь своим занят, более… скажем так, важным.       Спустя десять минут быстрого шага по прямой, я наконец покинул парк и выбрался в свой двор. В это время у моего подъезда крутился, старательно выполняя свою работу, какой-то дворник — не высокий, чуть сгорбленный, в ярком оранжевом жилете одетым поверх серого свитера, зелёных резиновых сапогах, и чуть сдвинутой на бок чёрная шапка, больше походившая на приплюснутый колпак — видел я его впервые в своей жизни. Наверное, новенький. Просто пройти мимо не познакомившись и не поблагодарив за честную работу по уборке двора я не мог, да и не удалось бы мне этого сделать — дворник, обернувшись на мои приближающиеся шаги, вдруг прекратил подметать мусор и, прищурившись, внимательно посмотрел на меня. И спустя несколько секунду удивлённо и с неким задором в голосе сказал: — Ох ты ж, етижи-пассатижи! Кого-то только не встретишь за смену! Здорóво, начальник! — и задорно улыбнулся, от чего его седые усы и брови приподнялись вверх по сморщенному старческому лицу, а полубледные глаза заметно подобрели. Не забыл и протянуть мне сухую, но твёрдую, как камень, крепкую мужскую руку. — Виктор Дмитриевич? Вы? — не менее удивлённо выдал я в ответ после того как более детально разглядел его лицо. — Ну, здравствуйте, здравствуйте! — последовало крепкое рукопожатие. — Без обид, не узнал вас сразу.       Виктор Дмитриевич — он же Виктор-Митрич — мой давний знакомый. Как-то раз ему «посчастливилось» побывать в отделении милиции, где я в то время ещё работал служителем порядка. Причём он стал первым человеком в моей карьере милиционера, которого я поставил на учёт — на мелком воровстве в строительном магазине попался.       Но, несмотря на это давнее дело, мужик он хороший, добрый, башковитый и рукастый. И злых помыслов в нём никогда не видел, и потому мне всегда было трудно принять тот факт, что такой великодушный человек смог докатиться до пусть и незначительного, но всё же воровства. Хотя-я-я… Тут уж как посмотреть. Жизнь же штука такая — сложная, и всё в ней случается. И хорошее, и плохое — никто не застрахован от всякого риска или неудачи, которые в одночасье способны превратить жизнь из сказки в кошмар или наоборот. Вот и с дядей Витей приключилась та же скверная история…       Жил он себе, не тужил, работал на местном радиозаводе, а каждое лето где-то за городом в каком-то там радиотехническом кружке молодёжь обучал, своим опытом с ними делился. Но как СССР распался, то в одночасье прекратили существование огромное множество профильных заводов и предприятий, включая наш небольшой и малоизвестный Летовский радиозавод. Вместе с этим Виктор-Митрич с парой сотней других работяг в один миг остались без работы.       И пока он искал, куда бы теперь податься, жена, плюнув на всё, ушла к другому, при этом забрав себе квартиру и большую часть совместно нажитого имущества. Это стало для Виктора Дмитриевича новым, более сокрушительным ударом, от которого он, судя по скомканной манере речи, до сих пор не оправился. После этого он остался один, никому не нужный, и на улице. А через пару лет волей случая оказался в отделении милиции, где мы с ним познакомились, — там он мне про свою жизнь не простую и рассказал. — Та какие тут обиды, Дмитрий Семёнович! — ответил Виктор-Митрич, махнув рукой. — Год-два уже не виделись, немудрено не признать. — Как поживаете? Вижу, вот, на работу устроились, — сказал я, обратив внимание на метлу собеседника. — Дык да — кушать же хотца! Завод наш, если помнишь, сразу после развала Союза прикрыли, а нас, специалистов-радиотехников, целыми бригадами на мороз. Кому мы теперь в Летово нужны? Никому… Вот я в дворники и подался, решился наконец, — рассказал Виктор-Митрич и демонстративно провёл рукой по черенку инструмента. — Ну а что? Работёнка несложная, да и хоть сколько-то платят. Не то чтобы много, но на жизнь хватает, а большего мне, хех, и не надо. Но главное — выдали целую комнатушку в спецобщежитии! Ты представляешь, да? Вот и я обрадовался, як ребёнок малый! Правда, соседей в ней — аж три мужика. Ну, это даже ничего — вместе веселее, как грится! Сидим теперь после рабочего дня в тепле, телевизор смотрим, сами в это время в шахматы играем или коробочки для цветных карандашей клеем. Не радиотехника, конечно, но тоже неплохо.       По его скромно счастливому лицу было видно, что его такое положение устраивало, и он ни о чём не горевал. — А сам-то ты как? — поинтересовался мой знакомец. — Всё там же, в отделении? — Да какой там, — махнул я рукой. — В городе тихо сейчас, я под сокращение попал, потому что, как мне сказали, не заканчивал специальных учреждений, а значит мои услуги больше не требуется. — Хм, мда… — покачал головой дворник. — И где ты сейчас, коли не секрет? — Ну-у-у, поскольку в Летово архитекторы оказались никому не нужны, а работать охранником в продуктовом мне мешает гордость и диплом, то в местную бригаду спецназа подался, — честно ответил я, на что мой собеседник удивлённо охнул и посмотрел на меня с неким одобрением (даже, сказал бы, уважением) во взгляде.       Хм… Насколько мне известно, Виктор-Митрич — коренной летовец, а значит, он может кое-что знать об одном интересующем меня месте. — Виктор Дмитриевич, вы же когда-то в каких-то молодёжных кружках преподавали? — я как бы «случайно» перевёл тему. — Было дело. В радиотехническом кружке молодых смекалистых парней обучал всему тому, что знал сам, — кивнул дядя Витя. — Толковые были у меня ученики, эти самые пионеры. Жаль, что сейчас в городе уже нет подобных кружков — не думая бы подался туда на работу! Котелок у меня ещё немного варит, руки помнят, а значит, смог бы передать новому поколению свой опыт. Жаль, не судьба, эх-х... — У-г-у, мо-ло-дёжь… — задумчиво протянул я. — А вы, случайно, ничего не знаете о пионерском лагере «Кукушонок»?       В следующую секунду мой собеседник сильно изменился во взгляде. На лице Виктор-Митрича безмятежность и спокойствие резко сменились удивлением. Глаза его забегали по сторонам, сам он неспешно почесал рукою затылок. О чём-то задумался. — Кхм! Виктор Дмитриевич?.. — напомнил я ему через полминуты обоюдного молчания. — «Кукушонок», «Кукушонок»… Да-а, был тут когда-то такой лагерь — прекраснейшее место, скажу тебе… Особенно красиво там было летом, а ещё зимой, когда снега много выпадет, а на площади ёлку поставят, и чтобы каток на реке!.. — мечтательно проговорил он, и, на удивление, не картавя. — Но я давненько не слышал этого названия, «Кукушонок»… Давненько… — А почему давно не слышали? — вновь поинтересовался я.       Сейчас я был готов силой заткнуть всю планету и, не перебивая, внимательно слушать и вникать в каждое слово, которое только вырвется из уст моего собеседника.       Неужели я нашёл знающего на одну из интересующих меня тем человека?.. — Каждое лето в пер-риод с середины восьмидесятых и до начала девяностых мне довелось работать там в радиотехническом кружке, — грустным, чуть вялым тоном поведал Виктор-Митрич. — Да, пор-рою не всё там было гладко, но всё же это был прекрасный лагерь. Кругом леса, поля, река большая р-рядом! Каждое лето туда приезжало бесчисленное множество пионеров со всей страны. Да, не удивляйся, когда-то этот лагерь был хорошо известен на весь Советский Союз и даже принимал участие в гонке за звание самого лучшего пионерлагеря страны! Эх, хорошие были времена!.. — глаза дяди Виты заблестели счастьем, а на лице появилась слабая улыбка. — Но вот потом, когда Союз распался, то для всех нас и любых предприятий настали не самые лучшие времена. «Кукушонок» не остался в стороне — финансирование прекратилось, платить зарплаты стало нечем, а народ в то время уже работал в основном не за идею, как было принято раньше, а как принято сейчас — за деньги. Многим моим коллегам, включая меня, к сожалению, пришлось оставить это место до лучших времён. А вот закрылся ли «Кукушонок» или остался на плаву, но уже в роли обычного летнего лагеря — этого я уже, к сожалению, не знаю…       Хм-м, интересное кино… Значит, этот лагерь из моих снов всё же существует и вполне материален! Вот и новые зацепки! Остаётся лишь разузнать, где именно он расположен, а там уж я найду способ добраться. — А где он находится? — продолжил я свой импровизированный безобидный «допрос». — Дык, здеся он, в области же, — сообщил дядя Витя. — На север… Нет, вру — северо-западнее города будет он. А по расстоянию… Ну, километров восемьдесят, кажется. Или сто. В «Кукушонок» раньше только специальные рейсовые автобусы ходили, ибо он вдали от основных дорог расположен был. — Спасибо за информацию, — кивнул я в знак благодарности. И добавил немного «липы», чтобы не вызывать каких-либо лишних вопросов: — Думаю, куда крестника пристроить на зиму отдохнуть. Вот слышал что-то про «Кукушонок»…

* * *

      Попрощавшись с Виктором Дмитриевичем и пожелав ему лёгкого рабочего дня, я вернулся в свою квартиру. Сняв обувь, я спешно зашагал в зал, к своей доске с «расследованием»… как вдруг услышал громкий шум с улицы. Любопытства ради — кому это, блин, захотелось поиграть в шумахера в столь тесном дворе? — подошёл к окну…       И замер от увиденного.       По двору быстро ехал автобус «Икарус» крашенный в не приметный бежевый цвет. Окна были наглухо затонированы, а у лобового стекла висела не замысловатая табличка «ЛЮДИ». «На блюде, — скривился я. — Им что, позвонить было трудно?».       В том, что это подъехали мои коллеги по работе сомнений не было — пару раз за мной так посреди ночи приезжал этот же автобус груженный бойцами с автоматами, и увозил на выполнение срочных заданий. Я привык к этому, потому решил оставить свои мысли на счёт сна на потом, если выдастся свободная минутка-другая, и заняться более важными вещами, которыми, я сейчас заниматься не хотел, но обстоятельства есть обстоятельства, а вылетать с хорошо оплачиваемой работы мне не хотелось.       Я начал переодеваться. Серые брюки, спецкуртка, чёрная маска-балаклава — как раз на такие случаи хранил дома запасной комплект рабочей одежды. Я также прихватил с собой кусок той красной ткани и запихнул его в карман штанов — стараюсь не расставаться с этой вещью, и всегда держу её при себе. Нарядившись по бойцовскому «дресс коду», я направился в конец коридора, который гордо называл прихожей, и принялся лихорадочно завязывать шнурки на качественных чёрных берцах. В этот момент в мой домофон кто-то позвонил. Сняв трубку, я коротко бросил: — Да? — Акименко? Дмитрий? — послышался грубый мужской голос из устройства. — Так точно! — ответил я при этом ни разу не соврав. — Пароль? — «Пламя», — на моей работе, прежде чем объявить какую-нибудь секретную информацию, сначала нужно спросить про кодовое слово (оно менялось каждые три дня), и дождаться правильного ответа — секретность превыше всего. — Верно. У нас тут ЧП нарисовалось, даже уровень тревоги до «очень красный» подняли. Даю тебе минуту на то, чтобы собраться и спуститься вниз. Время пошло. — протараторил невидимый мне собеседник (хорошо что не немой) и после этого в трубке послышался длинный гудок. «Ух, нифига себе, а раньше две минуты давали!», — только и успел подумать я закрывая входную дверь на два ключа.       Лифт, зараза, как всегда не работал! Пришлось воспользоваться услугами загаженной лестницы — хорошо, что хотя бы живу на пятом этаже, а не на последнем, тринадцатом. Эта короткая пробежка по лестничной площадке с приветствием встречающихся мне соседей (местные старушки уже, наверное, думают, что я бандит какой-то, вечно с этой маской хожу) заменила утреннюю зарядку и предала мне сил. Остановится и спокойно открыть дверь подъезда, как это сделал бы нормальный человек, у меня времени не было, и я чуть не вышиб её с разгона ударом плеча, при этом даже не парился о том, что для начала нужно было нажать на кнопку — всё равно она как и лифт никогда не работала.       Перед самым подъездом меня ждал тот автобус. Его дверь была открыта, и из салона выглядывала чья-то голова в такой же маске, что и у меня. — Живее! — скомандовала голова завидев меня.       Я не сбавил свою скорость, благодаря чему через несколько секунд влетел внутрь машины, чуть не сбив с ног эту раскомандовавшуюся голову и её тело, что прилагалось в комплекте. Сразу же после этого дверь за мной закрылась, а автобус тронулся с места и направился в ещё пока неизвестном мне направлении. Я схватился свободной рукой за поручень и украдкой оценил обстановку в которой оказался. Или, если говорит человеческим языком, осмотрел салон. И надо сказать, увидел то, что и ожидал.       Автобус был самым обычным. Синие шторки на окошках, два ряда кресел обшитых искусственной кожей. Только вот вместо обычных пассажиров, места была заняты людьми в серых костюмах и чёрных масках скрывающие лица. А вместо маленькой, полной и вечно ворчащей тётки-кондукторши на меня смотрел высокий мужик всё в той же форме, что была на мне и остальных бойцах нашего спецназа. По правде говоря, я и сам был не маленького роста, но этот детина был выше меня на целую голову. У нас в группе только один был такого роста — наш командир. — Здравия желаю, — кивнул я ему, не имея возможности отдать честь приложив руку к виску — если я отпущу поручень, от обязательно рухну на пол (учитывая качество местных дорог сделать это было проще простого). — Акименко, твою медь, — в ответ «поприветствовал» меня командир. — Какого лешего трубку не берёшь?       Я совсем забыл что у меня на столе лежала маленькая «нокиа». Обычно, когда я ложусь спать, то ставлю её на беззвучный режим, чтобы никто не отвлекал меня от снов. — Извини, командир, просто сплю я крепко, не слышу звонков, — спокойно пояснил я в ответ. — Спит он крепко, — возмущённо проворчал тот, но тут же понизил тон. — Ладно, дуй на свободное место.       Узнавать о причине экстренного сбора я не стал — наш командир, как и мы, никогда не имели информации о задачах которые придётся решать до тех пор, пока лично не явимся к месту происшествия. Да и если бы он знал что-то, то вряд-ли сказал — характер у него такой.       Я точно знал, что пара бойцов из нашего отряда сейчас в госпитале после недавней спецоперации по отлову контрабандистов, и поэтому в салоне оказалось целых два свободных места посреди ряда, что находился прямо за водителем. Не ожидая дополнительных приглашений, я сел к окну.

***

      Перед моим слегка хмурым взором пролетали десятки домов и здания построенных для нужд города: магазины, кафе, ЦУМ… Хотя, чисто технически, пролетал мимо них я, ну это неважно. С момента старта нашего полёта на старом добром «Икарусе» прошло уже порядком двадцати-тридцати минут, точно не засекал, да и не было у меня при себе наручных часов.       Улицы, перекрёстки, светофоры… Детсады, школы, «коробки»… И толпы людей, которые ворошились по городу словно муравьи в муравейнике. Интересно, что сейчас творится в их головах, пока они направляются кто куда по своим делам? Наверное, были заняты своими мыслями, своими проблемами. И им не было никакого дела до моих… да они даже не видели меня через защищённое стекло автобуса!..       Хотя, почему это я возомнил себя великим мучеником? Ведь я такой же как и все люди на земле. Просто немного памяти потерял о небольшом (или большом) промежутки своей юности, и всё.       Но…       Когда-то давно я задался простым вопросом — а что если в тех забытых мною воспоминаниях я был счастлив, весел, задорен и полон сил, был активным подростком… был настоящим собою? Постепенно эта мысль охватила и полностью поглотила моё сознание и разум. Стала моей паранойей, из-за которой я не стремлюсь к своему будущему. Не стремлюсь заново строить своё счастье с нуля, не смотря на то, что я чётко осознаю потребность в прекращение попыток вспомнить прошлое и начать жить настоящим. Жить новой жизнью. Может, даже и хорошо, что я не помню тех времен: вдруг это был самый ужасный период в моей жизни?..       Но я не могу остановиться…       Эти однотипные сны о пионерлагере заставляют меня сильнее и сильнее напрягать извилины мозга, шляться по архивам библиотек и рыться в интернете. Мною движет призрачная надежда, что я вспомню то чего не знаю сам, но так охотно к этому стремлюсь. Получается я просто гоняюсь за котом в мешке?       Да, сомнительный приз, ничего не скажешь…       И эта моя «призрачная надежда» превращает меня в куклу. Пустышку… Я не живу для себя, а живу для того чтобы вспомнить какой-то небольшой (или большой) отрезок моей юности.       Всё это звучит как полный бред полного психа. А может я и есть зацикленный на одной вещи психопат? Что если я вообще для людей опасен?       Даже сейчас перед неизвестным мне и моим товарищам заданием я стараюсь думать о своих проблемах, хотя должен отбросить все задние мысли и настроится перед операцией. Я даже забыл, что смотрю в окно… — Эй, Акименко…       Кто-то негромко окликнул меня, при этом правильно поставив ударение в моей фамилии — на И. Я обернулся вправо, именно оттуда донёсся голос.       Напротив меня, в противоположном ряду сидел боец лица которого я не мог различить из-за маски. Но голос был знакомым. А, это же Серёга Лохмач. — Чего тебе, Серёг? — поинтересовался я. Мы плохо друг друга знали, да и не часто разговаривали, обычно парой фраз перекинемся и всё. Так что мне стало интересно, зачем это я вдруг ему понадобился. — Сигареты есть? А то я свои в курилке на базе оставил. — спросил он у меня.       Разве он не знает что я не курю? Странно, вроде об этом все группы знали. — Не курю, — я покачал головой. — Да ё моё… — тоскливо сказал Лохмач, и, наверняка, смачно выматерился в душе — он-то знатный матерщинник.       Я решил воспользоваться моментом. — Случайно не знаешь на какую войну нас везут? — Серёга уже было развернулся обратно к своему окошку, и мой вопрос заставил его обратно обернутся ко мне. — Без понятия. — ответил тот. — У других спроси. — Ясно. — я решил закончить этот короткий и бессмысленный диалог который не даст мне никакого ответа.       Его предложение расспросить других звучало заманчиво. Но мне не хотелось тревожить моих напарников вопросом, на который они тоже вряд-ли знают ответ. А вот Серёга не успокоился и начал тормошить своих соседей с ближних к нему мест насчёт сигарет. Это заметил и командир, который всё это время тихим тоном о чём-то переговаривал с водителем. Так-то по уставу нам запрещалось курить, но наш кэп был мужиком с доброй душой, потому допускал нам поблажки, хоть и сильно рисковал потерей звания, должности и даже работы. — Лохмачёв, задрал уже! — грозно сказал командир, после чего угрожающе добавил: — Щас бросим тебя на обочине и пойдёшь обратно пешком до города. «Пешком до города?» — промелькнула мысль из-за которой я отвлёкся от этих разборок и глянул в окошко.       И вправду, мы уже ехали не по моей «любимой» провинции, а по шоссе которое растянулось через… зелёные поля посреди которых стояли опоры ЛЭП…       Поле, сплошная стена лесного массива на горизонте, опоры ЛЭП, длинная дорога убегающая вдаль, в неизвестность…       И всё такое… т… такое знакомое… словно я был здесь вчера…       Не знаю почему, но я вдруг резко прижался к спинке кресла и крепко зажмурил глаза…       Понятия не имею зачем, но…       Но я это сделал…