Память юности

      Не думал, что когда-нибудь скажу это, но… Но не взирая на всю мою любовь к светлым летним дням, тёплому солнцу, и приятной погоде — сейчас я был готов плюнуть на все свои предпочтения и прямо на кровати улететь в космос, чтобы одним выверенным ударом раз и навсегда избавить нашу вселенную от небесного светила. Ведь это ж надо иметь такую наглость, взять и начать настырно светить мне в глаза! И это не смотря на то, что я ложился спать головой к окну, которое находиться в метре слева от меня, и солнечные лучи, ну, никак не могли добраться до моей головы. — Слушай… вот тебе надо было меня разбудить, а?.. — жалостливо поинтересовался я, лениво повернув голову в сторону окна. — Фу-ух, ну даёшь…       После моего обращения к солнцу желание продолжить сон окончательно улетучилось, что навело на тоску… но не расстроило. А значит теперь, пока у меня прослеживается относительно хорошее настроение, надо бы встать с кровати, сделать комплекс утренних оздоровительных упражнений — она же зарядка — и, прихватив «рыльно-мыльные» из сумки, которую вчера вечером мне любезно вручила Света, отправиться на поиски умывальника (или чего-нибудь похожего на него).       Но есть одна проблемка — не смотря на относительно лёгкий план дальнейших действия после пробуждения, желания поднять себя с мягкой перины у меня, почему-то, не возникало.       Может дело в удобстве кровати? Учитывая тот факт, что я давненько не спал на нормальном матрасе, данное предположение звучит довольно правдоподобно и имеет право на существование…       ТУК, ТУК-ТУК-ТУК, ТУК-ТУК!       Незатейливая композиция исполненная дуэтом чьего-то кулака и дерева донеслась прямиком со стороны двери. Я тут же набрал полную грудь воздуха и возмущения и шумно выдохнул — ну да, как обычно: только решил позаниматься тунеядством, как кто-то пришёл нарушать твой покой.       Ладно. Хватит мне уже строить из себя страдальца, тем более, что я сейчас нахожусь в чужом месте со своими правилами, и где меня радушно встретили и приняли в свои ряды ещё существующие пионеры.       Так, стоп. А я всё ещё в этом лагере?..       После этой мысли по моему телу пробежала дрожь, а на затылке проступил холодок. Не скажу, что я из пугливых — бывают, конечно, моменты, но довольно редко — но сейчас меня медленно сковывало сомнение и напряжение, от чего даже слегка сжались кулаки.       Нужно разведать.       Я присел на край кровати и внимательно посмотрел по сторонам. Вроде бы тот же самый домик в котором было довольно душно, но всё так же уютно. На всякий случай, более детально осмотрел интерьер, чтобы выявить хоть какие-нибудь не состыковки. Но ничего не обнаружил — кругом всё точно такое же, как было вчера перед сном. Все вещи находились на своих местах, и не единой капли изменений. Вообще ничего…       Из полученных разведкой данных вырисовываются следующим перспективы: я по-прежнему нахожусь в «Кукушонке».       Но загружать себя тяжёлыми мыслями в стиле «Хорошо это, или нет» не хотелось — не благородное дело, особенно под утро. Потому оставлю все вопросы на потом. Да и к тому же, если продолжу и дальше нагонять себя не простыми вопросами, то… — Тихо шифером шурша, уедет крыша не спеша, — завершил я мысль в слух. — Мда-а…       ТУК-ТУК-ТУК!       А?! А, точно. Ко мне же пришёл кто-то… — Ди-и-им, ау-у! Ты как? Проснулся? — донёсся из-за двери приглушённый, но от этого не менее узнаваемый, приятный голос Светы. — Да, встаю! — погромче ответил я, чтобы пионерка смогла расслышать. — Подожди немного, сейчас оденусь! — Хорошо, только давай побыстрее — скоро линейка начнётся, опаздывать нельзя! — повторил чуть обеспокоенный голос.       Шорты с носками обнаружились на стуле рядом с кроватью, галстук — на столе. А вот рубашки нигде не было видно. И даже после быстрого обыска всего домика мне так и не удалось её отыскать! Но не идти же на линейку красоваться оголённым телом перед всем лагерем? Поэтому, покусав в раздумьях губы, и поводив по комнате внимательным взглядом, мой взор упал на серый маскировочный китель, в котором я вчера проходил пол дня. Что ж, кажется, других вариантов нет, и мне ничего не остаётся, как скомбинировать спецназовский китель и пионерскую форму…       Кое-как завязав галстук и полюбовавшись на разляписто одетого «красавца» в зеркале, я, прыгая то на левой, то на правой ноге, поочередно натянул кроссовки и открыл дверь — вернее, попытался её открыть: ручка попросту не поворачивалась ни в одну из сторону, как бы я не старался. — Свет, это ты ручку держишь? — Нет, — ответила помощница вожатой, терпеливо дожидаясь меня за дверью, после чего поинтересовалась чуть весёлым тоном: — А ты замок ключиком открыл?       Точно!       Рысью метнувшись к шкафу, я извлёк из него хитро спрятанный мною ключ и вставил его в замочную скважину, но вдруг, на полпути он резко остановился, словно уткнулся во что-то. — Интересное кино… — я вытащил ключ и, прищурившись, заглянул в замок. — Ну-ка, ну-ка… — Да что там у тебя случилось? Дим, линейка, на которую всегда нужно стараться прийти как можно раньше, уже вот-вот начнётся, а ты всё собраться не можешь! — то ли с возмущением, то ли с волнением сообщила Света. — Негоже так «прилежному пионеру». Ты же не Лизка, в конце-то концов, — после этих слов последовал лёгкий добрый смешок, которым, как известно, обычно пользуется при попытке подколоть кого-либо.       Пока Света крыла «меня добрыми подколами», я, тем временем, смог различить в замочной скважине полупрозрачную субстанцию с характерным жёлтым переливом. И сразу после этого в мой нос ударил резкий запах… клея! — Свет, не хочу тебе огорчать с утра пораньше, но у меня тут ЧП возникло, — вздохнув, наконец отозвался я.       Ответ девушки последовал не сразу, а лишь через пару секунд взаимного и напряжённого молчания. — Что за ЧП? — Мне какой-то умник додумался замок клеем залить. При чём, судя по цвету — столярным, который ни чем не отковырять сейчас! — Давай тогда через окно, — незамедлительно предложила Света. — После линейки решим что делать.       А ведь это идея!       Сунув ключ в карман, я подошёл к окошку рядом с дверью, потянул наверх оловянную ручку, и… — Да опять двадцать пять! Тут тоже всё заклеено! — возмущённо воскликнул я. — Беспредел какой-то! — Что? Да как?! — воскликнула Света голосом полным возмущения и растерянности. — А другое окно, которое у стола? — Сейчас гляну, — коротко бросил я, направляясь к своей «последней надежде» на спасение из запечатанного домика.       И эта надежда, как положено всем законам жанров, умерла последней — это окно тоже оказалось намертво заклеено… — Не, Свет, тут без вариантов: меня наглухо замуровали, и не туда, не сюда… — доложил я, прислонившись спиной к двери и запрокинув взгляд на потолок. — Остаётся только окна бить, либо дверь выносит. Что предпочтительнее, и менее затратное для лагеря? — Да ну! Брось так говорить! Лучше давай подумаем… — задумчиво проговорила дверь голосом Светы. — Так… Есть у нас в лагере один специалист по части твоей проблемы. Ты пока оставайся здесь, я сбегаю за ним. И никуда не уходи, понял? — в след за указаниями последовал милый девичий смешок.       «Оставайся здесь, никуда не уходи»! Что ж, с юмором у пай-девчонки всё в порядке… — Хорошо, действуй. — вздохнув, согласился я. — Но если ты про меня забудешь, и я умру с голоду, то это будет и на твоей совести! — 1:1, как говориться.       Через несколько секунд приглушённые смех и топот за дверью полностью сошли на нет, и я остался один в запертом домике, да ещё и наедине со своими мыслями — всё как в моём настоящем мире, в моей Летовской «хрущёвке». Прямо дежавю какое-то… — Да это же просто «наилучшее» начало дня! Десять из десяти! Браво! — немного поворчав, я присел на только что заправленную мною кровать, запустил руку в волосы, и задумался.       Смело ставлю на то, что автором заклеенной двери и окон является Женькина банда. И после этого он думает, что я ему водки принесу? ШИШ! Я ему теперь лучше руку сломаю, или нос — а лучше всё сразу. Не по-закону, конечно, зато по справедливости.       Или это чья-то самоволка? Но кому я мог насолить? На ум приходит лишь тот запуганный паренёк, которому я вчера врезал возле медпункта. Но если это он, то его идея отомстить мне после того случая выглядит очень странной: я ж его после этой самой мести так по стенке раскатаю, что мало не покажется. И этот парень, если с его инстинктом самосохранения всё в порядке, прекрасно должен был это понимать.       А может тут опять Лизка замешана? От через чур активной девочки-подростка с шилом в одном мягком месте можно многое ожидать, начиная от какой-нибудь безобидной шалости, вплоть до заклеивания столярным клеем окон и дверей дома, в котором живёт её товарищ по отряду.       И рубашка ведь не зря пропала, наверняка с собой утащили, г-гады! Но вот только возникает вопрос — а зачем она им?       Так, стоп…       Быстро встав с кровати, я не менее шустрым темпом направился на повторный осмотр повреждённого имущества. И, как оказалось, сделал это не зря.       В результате моего короткого досмотра и минутного мини-расследования в голове, я прихожу к следующему выводу: если хулиганьё унесли мою рубашку с собой, то, значит, они были внутри моего домика. Только как такое возможно, если дверь была заперта лично мною одним единственный на весь лагерь ключом, да и окна перед сном я тоже плотно закрывал изнутри, а снаружи их, судя по конструкции, никак не откроешь?       Мистика какая-то получается. Вот только у любой «мистики» всегда есть своё объяснение. И, если верить логике, то, как мне кажется, помимо дверей и окон в мой домик можно попасть ещё одним путём.       Придя к такому выводу, я незамедлительно перевёл взгляд на ковёр, что лежал на полу посреди домика. Грубо отдёрнув его в сторону, передо мной предстал ожидаемый результат — люк. Что ж, вполне логично — эдакий аварийный выход на случай какой-либо непредвиденной ситуации. Молодцы, братья-архитекторы, не забыли про такую вещь при планировки домика, уважаю.       Так ещё и на мою удачу люк оказался не заперт, и даже не заклеен! Ну хоть как-то мне сегодня повезло! Нырнув в него, я оказался в очень тесном пространстве между домиком и землёй поросшей бледной и сырой травой — оказывается, домик стоит не на голой земле, а на собственных деревянных опорах. Но больше меня удивило то, что в земле под домиком находился ещё один люк, на этот раз круглый железный и знатно проржавевший. Но что-то я сомневаюсь, что эта находка принадлежит моему домику, поэтому никакого бурного интереса второй люк у меня не вызвал (может, канализация какая, или ещё что). Вместо этого, чтобы не терять драгоценное время, я согнулся в локтях и пополз вперёд по-пластунски, благо до края домика было всего где-то один-два метра. И пока я кропотливо полз, то услышал как кто-то пытается скребсти чем-то острым по металлу, и этот малоприятный звук доносился со стороны входа в домик. — Получается? — донёсся следом за скрежетом приглушённый девичий голос. — Ха! А то! — довольным, чуть гордым тоном ответил второй и тоже принадлежащий какой-то девушке. — Думаешь, как Лизка вчера на склад-то попала? То-то же. — Догадалась уже. И давно ты взломы практикуешь? — поинтересовался первый голос.       Наконец, добравшись до спасительной границы домика с улицей, я перевернулся на спину, вытянул вперёд руки, ухватился покрепче за какую-то балку, и резким рывком подтянулся всем телом вперёд… — А вот это уже, товарищ командир, не ваше де… АКИМЕНКО!!!       Всё произошло очень быстро…       Вынырнув из-под домика ровно наполовину, я неожиданно для самого себя очутился прямо между ног какой-то девушки, что стояла перед дверью моего домика, и при этом моя голова была повёрнута лицом к верху… а та девушка, обнаружив у себя под ногами непонятно откуда взявшегося парня, который смотрел ей прямо в… Вообщем, последовал испуганный, удивлённый взвизг, а следом за ним к моему лицу быстро приблизился смазанный белый силует, смутно напоминавший подошву обуви…

* * *

— Я-я, конечно… всегда хотел, чтобы из моего головы выбили всю дурь… — простонал я тихим и жалобным голосом, прикрыв руками глаза. — Но вот это уже перебор…       Ожидаемого ответа от неизвестной обидчицы не последовало, поэтому пришлось сквозь постепенно тупеющую боль открыть глаза и осмотреться. Так и поступил. И увидел, что около лежащего меня стоять две хорошо знакомые девушки — Света и Алина. Они, застыв в недоумении, молча хлопали ресницами и, казалось, не понимали что произошло.       Демонстративно взявшись за болящий правый глаз, я с недовольством посмотрел на Музыкантку. Но она в свою очередь лишь потупила взгляд в землю, и с долей высокомерия в тоне фыркнула мне в ответ: — Перебор на гитаре делают, а я, как ты сам сказал, выбила из твоей головы всю дурь. Как было написано на одной табличке: «не лезь — убьёт». — Ой, тоже мне, трансформаторная будка нашлась, — принялся я парировать в ответ. — Можно подумать, что я специально под домом сидел и тебя караулил, ага… — Да кто ж тебя знает… — вот сейчас тон Алины больше походил на заигрывание, и она даже неоднозначно подмигнула, от чего я закатил глаза в стиле «да ну тебя». — Н-д-а, фингал я тебе приличный оставила… — чуть помрачнев во взгляде, девушка отвела взгляд в землю и в пол голоса проговорила: — Ладно, извини уж. Должна буду. — Проехали, — кивнул я, и попытался дотронуться до правого глаза — покалывает, зараза. Но ничего, и не такое переживал. Главное, чтобы у местных не возникли не нужные вопросы, ибо, как я понял, в этом лагере любая информация, переходя из одних уст в другие, очень сильно искажается, что ни есть хорошо. — Н… н-напугал, блин! — молчащая до этого момента Света наконец вырвалась из объятий ступора и встряла в наш малоприятный диалог, при этом даже слабенько, но всё же, выразившись, чего я от неё мало ожидал. — А… Эм-м-м… — она обернулась на домик, а затем перевала взгляд обратно на меня. — А как ты выбрался? — при этом стрельнула в меня глазами, которые от удивления сравнялись размером с пятикопеечные монеты. — Через люк в полу, — поднявшись на ноги, ответил я. — Фу-ух… ладно! — и принялся стряхивать с себя пыль. — Время не терпит. Идёмте, что-ли? — Погодь, ты на линейку в своей венгерской курточке пойдёшь? — сложив руки на груди, Алина с недоверием посмотрела на мою спецовку. — А рубашка где? — Свистнули, стащили, увели, умыкнули, вызывайте участкового, — был мой ответ. — Свет, а в лагере запасных рубашек нет? — поинтересовался я у помощницы вожатой с надеждой на то, что, возможно, у такого привилегированного человека, как она, может иметься подобного рода информация. — А то и впрямь не хочется идти на линейку как попугай разноцветный.       В следующую секунду над лагерем раздалась знакомая мелодия — она играла вчера перед ужином. На мгновение мы отвлеклись на неё, а после, переглянувшись друг с другом, молча рванули в сторону площади.

* * *

      На утопавшей в ярком солнечном свете площади перед Домом пионеров было не протолкнуться. Тот тут, то там, ровными шеренгами стояли отряды пионеров, которых, к слову, здесь было совсем не пара десятков, а самая что ни на есть настоящая армия! Правда, маленькая. Впрочем, это не особо удивительное для меня открытие — линейка же, как-никак, здесь весь лагерь от мала до велика собирается. Хотя, откуда бы мне что-либо знать о линейках в пионерских лагерях? Я ведь в первые в нём.       Наша маленькая разношерстная компания — ведущая всех вперёд ответственная помощница вожатой, следующая за ней не совсем ответственная музыкантка, и замыкающий дурак в теле подростка, то-есть я — тайком кралась между стройными рядами пионеров, которые в это время красивым хором исполняли смутно знакомую мне песню:

Взвейтесь кострами, синие ночи! Мы пионе-еры — дети рабочих. Близится эра светлых годов. Клич пионера: «Всегда будь готов!»

      Да-а, припоминаю слова… — О! Явились! И не запылились!       Язвительно улыбнувшись во все белоснежные зубы и шутливо преклонив голову, Лизка с удивлением посмотрела на мой странноватый наряд, в котором я пришёл на линейку. — А что это вы сегодня не по форме, гржднин-начальник? — поинтересовалась она через внимательный прищур. — Негоже прилежному пионеру как попало надеваться! — Одеваться, — незамедлительно поправила стоявшая рядом Эля, на что рыжая мелочь надула губы, закатила глаза, и тоскливо вздохнула. — Лиз, не донимай с утра пораньше человека вопросами, — вяло поговорила Алина, после чего, устало зевнув, потянулась, и круговым движением головы размяла шею. — День насыщенный предстоит, успеется ещё. — Ты каждое утро так говоришь, но почему-то мы ещё ни разу не разукрасили кого-нибудь зубной пастой… — занудно проворчала Лиза, сложив руки на груди, и косо глянув в сторону других пионерских отрядов. — Может, потому что в лагере нету зубной пасты, а только порошок, не? — ухмыльнулась Музыкантка в ответ. — Ой, всё, хватит, — сказал я двум подружкам, после чего обратился к остальным: — Доброе утро, всем кого не видел!       Помимо Светы, Алины, и рыжей мелочи, рядом с нами тесной кучкой стояли все остальные ребята из нашего отряда: устало зевавшие неразлучные радиотехники, сонная Эля, через чур бодрая Мила, и, как всегда, спокойная Яна, которая, увидев меня приветливо улыбнулась и скромно помахала рукой. — Утро доброе, Димушка! — радостно протараторила Мила, и засияла доброй улыбкой полной счастья. — Ты же не против, если буду тебя так называть? — Не особо рад этому… — честно ответил я, и чтобы не дать исчезнуть улыбки Милы, тут же перевёл тему: — Как спалось? — Отлично спалось. Правда, душновато было в комнате, но это мелочи, — как я и полагал, ответ поступил незамедлительно. — А как прошла твоя первая ночь в лагере? — Прекрасно, — ответил я с лёгкой, наивной улыбкой, но в мыслях видел не особо приятную картину вчерашнего диалога с Женей. — Спасибо. — За что? — внезапно удивилась девушка. — Эм… — я тоже удивился. Или у них не принято благодарить за подобного роды вопросы? — За то, что поинтересовалась, — вновь уточнила Эля. — По правилам этикета, принято благодарить собеседника, который поинтересовался твоим состоянием здоровья, самочувствием, и тому подобным. Список огромный, всего и не перечислишь.       Да-а-а… Не зря Эля в библиотеке обитает — вон какие тонкости знает. И наверняка всё это благодаря тоннам прочитанных книг. Думаю, в случае чего, с ней запросто можно будет найти общую, увлекательную тему для разговора. — Правда? — Мила с не меньшим удивлением посмотрела на Элю, которая коротко кивнула головой и вернулась к разговору со Стёпой. — Ой… — говорливая блондинка вновь посмотрела на меня. — Ладно тебе, не за что… — девчонка смущённо улыбнулась и её щёки покрылись алым румянцем. — Разве нужно за такое благодарить… — Не знаю, — пожал я плечами. — Я дурак. А дураки обычно мало чего знают. Так что по этому вопросу не ко мне.       Наверное, не красиво так делать, но я довольно резко сменил тему разговора, и ввёл свою собеседницу в ступор — замолчав и изобразив на своём красивом личике удивление, Мила растерянно захлопала ресницами и, кажется, не знала как мне теперь ответить. — Здоровенько будешь, товарищ! — предстал передо мной Стёпа с вихрем не расчесанных волос и вяло-бодрым выражением лица. Вызванным, как я полагаю, плохим качеством сна.       При этом его коллега по кружку, Александр, выглядел ни чем не хуже, разве что рубашка была получше выглажена и накрахмалена, от чего забавно отсвечивала от солнца. — И вам, парни, доброе утро, — пожал я сначала Стёпину, а затем и Сашину руку. — Как оно? — Та сойдёт, — зевнув, ответил Саша. — Позволю задать тебе не скромный вопрос: где это ты уже боевое ранение успел получить? — и кивком указал на мой глаз. — Неужто вчера к Женьке ходил?.. — и замолк, словно чего-то испугался. — Да не, там всё гладко прошло. Просто утром произошёл несчастный случай на производстве, с кем не бывает, — думаю, так себе отмазка вышла, но не говорит же нелепую правду, которую потом могут исковеркать до, якобы «подглядывал за девчонками и получил по заслугам». — Ну… бывает, — подумав, ответил Стёпа. — Думаю, сейчас не самое удачное время для беседы, так что поговорим за завтраком. Или после, коль желание будет. — Хорошо, — согласился я. — Отряд, стройся!!!       Светка, дав команду на построение, строго стрельнула по нам глазами, после чего мы незамедлительно принялись из толпы выстраиваться в ровную шеренгу по росту — сначала я, за мной оба радиотехника в порядке Саша-Стёпа, следом Алина, Яна, Мила, Эля, а замыкала Лиза, которая вместо «прямой спины» и «рукам по швам», с детским любопытством наблюдала за кружащей вокруг неё стрекозой.       После того как мы построились, Света встала справа от меня и скомандовала по-новой, но на этот раз выдав другое поручение: — Н-напр-ра-во! Отряд, ша-агом марш!       И повела нас между другими шеренгами пионерских отрядов, где мы аккуратно «припарковались» у надписи выполненной белой краской на асфальте — «№10».       Тем временем ребята вокруг продолжали без остановки гордо напевать:

Радостным шагом с песней веселой Мы выступаем за комсомолом. Близится эра светлых годов. Клич пионера: «Всегда будь готов!

      И тут я увидел, как посреди площади, в окружение нескольких высоких вожатых-мужчин, стоял не высокий пузатый дядька в каштановом пиджачке, и, словно ощущая себя первоклассным дирижёром, грациозно размахивал руками в такт песне пионеров и, казалось, получал от этого нереальное наслаждение. — Свет, — коротко позвал я, не сводя взгляда с неизвестного музыканта. — Да? — в пол голоса отозвалась помощница вожатой, даже не повернув головы в мою сторону. — Это что, дирижер? — и кивнул в сторону дядьки в пиджаке. — Нет, ты чего!       От внезапно раздавшегося голоса Лизки, который донёсся прямо за моей спиной, у меня чуть сердце из груди не выпрыгнуло! Как, судя по-всему, и Светкино — мы одновременно испуганно вздрогнули, а рыжая мелочь лишь ехидно захохотала, прикрыв нижнюю часть лица ладонью. — Это ж директор наш, — добавила Лиза. — По… Про… Про-ро-ро-ро-ро… — сложив руки на груди, девчонка всерьёз задумалась. — Сергеич, короче. — Лиза, быстро вернись в строй! — Света строго посмотрела на хулиганку, но та в ответ показала язык. — А то из-за тебя влетит Олесе Даниловне, от неё мне, а потом тебе от меня, — последовало первое предупреждение. — И Алины, если хочешь, — второе, после которого рыжая наконец угомонилась и вернулась на своё место. — Дирижер Про-Сергеич, понял, — улыбнулся я, чтобы немного разрядить обстановку. Светка резко улыбнулась, попытавшись не засмеяться, значит моя «шутка» удалась. — Порфирий Сергеевич, — вновь поправила Эля. — У него ещё милая мартышка есть, Яковом зовут. — Пионерский лагерь за рулём которого директор-дирижёр с ручной обезьяной? — проговорил я себе под нос. — Становится всё интереснее и интереснее… — А то! А ты как думал? Не зря же мы метим в список лучших лагерей страны! — Лизка снова вставила свои пять копеек.       В следующий момент над площадью разнеслась раскатистая игра нескольких горнов — присмотревшись, увидел пару пионеров в красных пилотках, стоящих по бокам от директора, которые, заложив левые руки на пояс, а правыми удерживая инструменты, исполняли этот… проигрыш? Отыграв этот проигрыш, музыканты опустили горны, пионеры перестали исполнять песню, и над площадью повисла тишина.       Удивительно — никто не переговаривается, не перешёптывается, не балуется. Лишь гробовая тишина, словно весь лагерь, затаив дыхание, замер в ожидании дальнейших указаний и поручений. И они последовали — демонстративно прокашлявшись в кулак, директор начал держать свою речь. — Дорогие пионеры, вожатые, и сотрудники лагеря! — гордо и с чувством начал он. — По нашей доброй традиции, начинаем новый день с музыкально-оздоровительной линейки, а после ознакомимся со списком заданий и поручений для всех отрядов на сегодня. Но прежде чем мы начнём, хочу напомнить вам об инциденте произошедшем вчера вечером… — на секунду он замолчал, чуть помрачнел во взгляде, и погрустнел. — А именно, вчера, на ужине, в нашей столовой внезапно загорелось оборудование, — вновь короткое молчание. — К великому нашему счастью, никто из ребят или сотрудников лагеря не пострадал. А благодаря оперативной помощи самоотверженных добровольцев и вовремя прибывшего отряда пожарных, почти что сразу удалось ликвидировать огонь и его очаги возгорания…       После этих слов Света легонько толкнула меня вбок и, подмигнув, сказала в пол голоса: — Тебя сейчас вызовут на вручение значка.       Ч… что? — Чего-чего? — переспросил я. — Меня? Я ж не по форме сегодня! — и показал на чёрную спецовку в которую был облачён. — Сплюнь лучше! — не верю во всякие приметы, но сейчас я был готов поверить хоть в Бога, хоть в Дьявола, лишь бы не идти на публичный расстрел, который мне, не сомневаюсь, устроит директор за неподобающий внешний вид. — Да брось, за твои добрые поступки Порфирий Сергеевич обязательно закроет глаза на твою куртку, уж я-то его знаю, — что и следовало ожидать от добродушной светловолосой девушки — начала всячески подбадривать и успокаивать. — К тому же, значка «За самоотверженность» ни у кого в лагере ещё нет, а ребят здесь, поверь, не мало, — подключилась к словам поддержки Яна, которая чуть выглянула вперёд чтобы посмотреть на меня. — Кому-то же надо быть первым, верно? — и ласково улыбнулась, от чего я почувствовал слабое, но всё же облегчение, и выдохнул. — Ла-а-адно, — не в силах перечить добрым словам, я сдался, и тоже улыбнулся. — Уговорили, — и тут Света с Яной сделали легендарное «дай пять».       Завершив короткую беседу с девчонками, я обернулся и посмотрел на директора, который всё продолжал держать речь: — …нок. Друзья! Попрошу поприветствовать, не побоюсь этих слов, героя нашего лагеря — Диму Акименко!       Даже не успев испугаться, мне пришлось в спешке выскочить из строя, ибо кто-то очень подлый толкнул меня вперёд, и без единого шанса на попытку спасения, я оказался на виду у всего лагеря. Впав в ступор, я начал вводить глазами в стороны, ожидая первых реакций на мой «великолепный дресс код». Но их почему-то не последовало…       Вместо этого вся площадь залилась дружными, громовыми аплодисментами. А какой-то высокий мужчина, одетый явно по-спортивному, даже засвистел. — Не стой столбом, иди к директору быстрее, — донеслась сзади еле слышимая команда Светы.       И, внеочередной раз не узнавая самого себя, я вырвался из ступора и размеренным маршевым шагом направился вперёд, к одетому в каштановый пиджачок, который забавно выпячивал вперёд из-за объёмного живота, лысоватому дяденьке, которого мой отряд окрестил директором Порфирием Сергеевичем…       На меня со всех сторон летел шквал бурных оваций. Кто-то даже не побоялся засвистеть, и уже через секунду его поддержало ещё несколько таких же свистунов.       Что тут сказать… приятно. На секунду даже показалось, что я не самый обычный пионер, который просто-напросто потушил очаг возгорания, а словно герой какой-то, что спас, ну, допустим, самого генсека от чего-нибудь там ужасного. И теперь граждане страны с большим уважением и почётом одаряют меня искренними аплодисментами, пока я гордо шествую на вручение награды… «А ещё этот самый обычный пионер любит подумать о всякой фигне, когда на это совсем нет времени», — правдивая мысль вернула меня в обычное состояние, и я продолжил дальнейший путь более не отвлекаясь на всякие бредни, что так сильно любят рождаться в моей полупустой голове.       И вот, до руководителя лагеря осталось всего ничего — каких-то жалких три метра. Проведя по мне взглядом, Порфирий Сергеевич слегка улыбнулся и удовлетворительно кивнул, а я же в свою очередь, заметив в этом жесте команду «Стой, смирно!», остановился. В этот же момент бурные звуки поддержки позади меня затихли, и на площади воцарилась прекрасная тишина.       Свободно расправив плечи, гордо выпрямив спину, и вытянув голову, я (опять же не узнавая самого себя), приготовился отсалютовать по-пионерски и…       Но вот мне и «И» — неожиданно для меня и директора, позади последнего появилась какая-то женщина, и что-то нашептала ему на ухо. Да, видимо, нашептала что-то не совсем хорошее, раз уж Порфирий Сергеевич тут же изменился лицом, и в не лучшую сторону — его взгляд заметно потяжелел, а брови сильно нахмурились. А через несколько секунд молчания и тоскливого созерцания переполненной площади, он громко объявил всем присутствующим: — Внимание всем! К сожалению, я вынужден немедленно отлучиться для решения очень и очень важного вопроса. Поэтому, дальнейшим проведением линейки займётся мой заместитель, — и обратился к той женщине, что принесла ему ту, кажется, «дурную весть»: — Прошу вас, — а после добавил, но уже для остальных присутствующих: — Дорогие ребята, уважаемые коллеги, поприветствуем нашу всеми любимую Инессу Владимировну!       И вновь всю площадь накрыло гулом — но как мне показалось, на этот раз он был более вялым. Да и многие пионеры при виде этой Инессы Владимировны, не сказать чтобы засияли добрыми улыбками. В частности у ребят, что постарше, сейчас наблюдались недовольные и угрюмые выражения лиц. Ну, а мне тем временем ничего не оставалось, как продолжать стоять на одном месте и, бездумно хлопая глазами, смотреть на спешно удаляющегося директора (вернее, на его спину, которая с каждой новой секундой всё больше исчезала в толпе работников лагеря). А когда Порфирий Сергеевич и вовсе потерялся из виду, то я перевёл взгляд на человека, которому было поручено его заменить.       На Инессу Владимировну.       Это была достаточно высокого роста и худого телосложения женщина в тёмно-синих блузке и длинной юбке, и с очень запоминающимися чертами лица: её подбородок, скулы, нос, краешки губ и тонкие брови были очень «острыми» — настолько, что, кажется, будь это возможно, то при желании (или по неосторожности) об них можно было бы порезаться. Брюнетка с аккуратно собранным хвостом. А за круглыми линзами строгих очков спрятались пронзительные чёрные глаза, в которых, словно, совсем не было никакой радости или, скажем, доброты. Да что уж там — в них вообще не было ни малейшего намёка на жизнь. Просто строгий и холодный взгляд, которым эта женщина настойчиво смотрела «сквозь меня», будто бы старалась запугать и подавить во мне уверенность. Знакомая тема: вчера на меня так Женя смотрел. Но у него ничего не вышло. И у этой дамочки не будет никаких шансов. — Попрошу тишины! — довольно резко и строго приказала она всей площади, и уже через пару секунд всё вокруг погрузилось в безмолвие.       А голос у Инессы Владимировны был под стать взгляду — безжизненный и холодный. Но при этом очень звучный и глубокий.       Да-а-а… В отличие от доброй Олеси Даниловны, понимающего дяди Толи, и «заботливой» (если можно так сказать) Вали — Инессу Владимировну, пока что, позитивной не назовёшь. Ну, а оно мне, впрочем, фиолетово. Может, у неё работа на самом деле не простая, а сплошь рутинная. Или, как вариант, не выспался человек, вот и не весёлый весь из себя. — И так… представьтесь.       Сказав это, Инесса Владимировна сложила руки в замочек и, чуть задрав голову вверх, принялась ждать от меня ответа, настойчиво сверля меня своим невесёлым взглядом. — Дима, — коротко и понятно сказал я. — Отвечайте нормально, — довольно резко ответила она грубоватым тоном и недовольно поморщилась лицом. — Дима — это для родителей и друзей, а для всей пионерии вы — Дмитрий. Фамилия? — Да, прошу прощения, — кивнул я, на какой-то момент даже признав свою ошибку. — Акименко Дмитрий Семёнович. — Отчество я у вас пока не спрашивала, — всё в той же недоброй форме отозвалась замдиректора. — Отряд?       А номер моей старенькой милицейской корки этой дамочке не продиктовать? — Десятый, — ответил я, а в мыслях недовольно вздохнул. — Десятый отряд. — Так! — возмущённо воскликнула Инесса Владимировна. — Мало того, что вы изволили явиться на линейку лагеря в неподобающем виде, так ещё при этом не обучены давать грамотные ответы! Как это изволите понимать? — Эм… э-э… — честно сказать, я немного опешил от такого поворота событий. — А… Что именно вас не устроило в моём ответе? — и с искренним непониманием уставился на своего собеседника. — Ч… что? Ты ещё спрашиваешь?! — те самые «острые черты» лица Инессы Владимировны забавно перекосились от изумления. — Да. Я спрашиваю, чем именно вас не устроил мой ответ? — абсолютно спокойным тоном продолжил я.       Мне кажется, или я ей просто-напросто противен? — Насколько я помню, в списке отрядов нету никакого «десятого отряда», — недовольно фыркнула Инесса Владимировна, и простым тычком указательного пальца поправила очки съехавшие на нос. — А… какой же тогда есть? — я всё ещё не понимал, на что именно она намекала.       Я отчётливо помнил, что отряд, к которому меня приписали, имеет порядковый номер «Десять». По крайней мере, никаких наименований по типу «Светлячок», «Мячик», «Солнышко», и прочую детскую выдумку, я не слышал ни от своих, ни от других пионеров. А это значит, что полностью мой отряд называется не иначе, как «Десятый отряд». — Есть «Отряд номер десять». Не более! — наконец соизволила уточнить Инесса Владимировна, после чего ехидно хмыкнула, словно почувствовала свою победу надо мной, хотя по факту она просто раздула из мухи слона, и теперь, судя по её чересчур довольному взгляду, гордиться этим. — М-м, уяснили?       Да. Я ей противен. Или просто она не считает меня за человека, раз решила на моём примере устроить показательную армейскую дедовщину на глазах у всего лагеря. Ну да, ошибся чуток. Мой косяк, не спорю. Но с кем не бывает? К чему все эти монотонные ответы в стиле «Ой, вы не умеете правильно отвечать!»? Такое чувство, что она за счёт меня пытается подняться в глазах других. — Я жду ответа, молодой человек, — надменно сказала замдиректора, кажется, уже во всю празднуя свою маленькую победу. — Уяснил. — Тогда начнём заново: имя, фамилия, отряд?       Пароль, ставки, позывные подельников… — Дмитрий Акименко. Отряд номер десять, — проговорил я с полнейшим безразличием (наиграть которое мне стоило огромных волевых усилий) к её персоне. — То-то же! — радостно воскликнула Инесса Владимировна, и довольно прихлопнула в ладоши. — Надеюсь, все уяснили, как нужно представлять себя перед публикой, да и тем более в такой значимый момент? — это уже было адресовано к присутствующим на площади. — Дмитрий, — она внимательно посмотрела на меня с этой своей противной «надменностью». — Поскольку вы явно не обучены манерам правильного диалога, то я не могу назвать вас настоящим пионерам, не смотря на ваши предыдущие заслуги. Ваша дерзость, грубость и невоспитанность с которой вы отвечали, а также факт того, что ваша форма не соответствуют стандартным нормам — позволяют мне на правах работника с молодёжью, со всеми основаниями лишить вас той почётной награды, к которой вас представил директор лагеря. Я оспариваю это поспешное и, кажется, ошибочное поручение, и временно откладываю награждение до выяснения всех обстоятельств. Проще говоря, я созову комиссию для обсуждения вопроса о вашем награждении.       ЧЕГО?!       Чувствую, сейчас мои глаза, переполненные искренним офигеванием, выпадут из орбит и укатятся под ноги к этой… этой… Не могу подобрать правильных слов, чтобы выразить все черты характера этой прекрасной дамочки. — Простите, что вы сказали? — может я оглох и неправильно её расслышал.       Честно — мне всё равно на этот престижный значок. Всецело по барабану. Мне просто хочется понять, на каких это «правах» и «основаниях» эта дамочка вот так спокойно и непринуждённо оспаривает решение самого директора пионерского лагеря? Не думаю, что какой-то там простой заместитель наделён подобными полномочиями.       Да тут, мне кажется, ответ очень простой, и дело даже не в том, что я форму не ту надел — к гадалке не ходи, итак понятно, что она весь этот цирк с конями на виду у всего лагеря устроила тупо из-за личной неприязни ко мне. Противен я ей, что очень хорошо видно по её манере общения со мной. — Я дважды повторять не собираюсь, — спокойно сообщила Инесса Владимировна с уж очень «умным» видом её наглого лица.       А вот это сейчас было реально ГРУБО и НЕУВАЖИТЕЛЬНО! А не то, что я ей там, видите ли, «неправильно выразился»! Её попросили повторить — не расслышал человек, бывает. А она в ответ лишь нос воротить (видимо, ей «честь» не позволяет дважды повторять).       Тем временем, краем глаз я заметил, как растерянно забегали взгляды пионеров, а на лицах вожатых отчётливо читалось удивление и возмущение. Но при этом, никто из них даже не пробовал возразить Инессе Владимировне, словно они все боялись, что за помощь мне, она и их чего-нибудь лишит, но перед этим публично заругает. Мда уж…       Что ж. Видимо, какой-либо помощи из вне ждать бесполезно. Придётся защищаться самому. А поскольку отступать я сейчас не намерен, то будет жарко… — Инесса Владимировна, подождите!       Я обернулся на знакомый голос, который неожиданно раздался позади меня…       Это была Света. Спешно выйдя из строя, девушка быстрым шагом дошла и встала справа от меня, после чего перевела свой растерянный взгляд на Инессу Владимировну. — Имя! Фамилия! Отряд! — трижды рявкнула замдиректора. — Светлана Яснеева, отряд номер десять, — с отчётливым недовольством на лице, проговорила Света. — Вы не имеет право оспаривать указ вынесенный директором, и подписанный самим главой района! — Ага, а значит, мои слова вы оспаривать имеете право?! «Да, потому что ты стерва», — спокойно ответил и улыбнулся я в мыслях. — Нет. Я просто хочу сказать вам, что вы вынесли свой приговор опираясь лишь на несколько незначительных доводах, игнорируя все остальные огромные заслуги Димы перед лагерем, — что ж, с позором вынужден признать, что у Светы мужественности побольше чем у меня… — Достаточно! Вы понимаете, что срываете линейку лагеря?! — Инесса Владимировна набирал обороты. — У меня есть все основания, чтобы лишить его награды! Но обсудим это мы уже после. У директора! А сейчас, пожалуйста, не тратьте наше общее время, и вернитесь в строй! — Подождите-ка, пожалуйста! — кажется, ещё немного, и краснеющая от возмущения Светка накинется на Владимировну с кулаками. — Вы не… да как вы?.. — Свет, бесполезно с ней спорить, — почти что шёпотом сказал я своей заступнице. — Она упёртая и не уймётся, пока не добьётся своего, — а добиться она, как уже заметила Света, Владимировна хочет одного — унизить меня. — Так, одну секундочку, пожалуйста!       Удивлённо уставившись на Свету — а она в свою очередь на меня — мы медленно повернули головы назад. И с не меньшим удивлением уставились на Алину, которая с полнейшим безразличием смотрела на свирепевшую Инессу Владимировну, одновременно с этим вальяжно идя прямо к нам. — Поднимите челюсти с земли, ребятня, — подмигнула нам Музыкантка и игриво улыбнулась. — У нас своих не бросают.       Вот чего-чего, а… Ладно. Я просто в шоке — этого вполне достаточно, чтобы описать моё состояние в данный, не самый приятный момент.       Не успела замдиректора открыть рот и начать пулемётный огонь из слов в стиле «Имя, фамилия, отряд», как Алина уже прямо с ходу начала кидаться ответами: — Онегина Алина, десятый отряд. Инесс-Владимировна, вы меня знаете, так что, опуская подробности, скажу: если наших судите, то и меня с ними заодно запишите. Как раз к нашему уважаемому Порфирию Сергеевичу пара вопросов есть.       Вот это она выдала…       Света и Алина… Классные, всё же, девчонки… С пониманием и настоящей дружбой… «Моему уважению к вам нет предела», — подумал я и, посмотрев на подруг, слабо, но искренне улыбнулся. И они это поняли, улыбнувшись и подмигнув мне в ответ.       А Инесса Владимировна тем временем продолжала наливаться возмущением и злостью. Стоит отметить, что даже стоящие позади неё работники лагеря не встревали в нашу ожесточённую дискуссию. И, кажется, категорически не собираются этого делать не под каким предлогом. Но почему? Неужто все настолько сильно бояться замдиректора?       Ну-у, учитывая её не самый приятный характер, и возможность лишиться работы в случае всего — пожалуй, эта версия имела право на существование. — Хах, ребятишки, я вижу, вы не совсем понимаете, что благодаря своему поведению и действиями уже стоите на очень опасном пороге? И как только вы его перешагнёте, то со свистом вы-ле-ти-те из всей пионерской организации! — судя по всему, мы Инессу Владимировну уже конкретно так достали (а она в свою очередь — нас). — А я внимательно прослежу за тем, чтобы вы этот порог перешагнули быстро и без задержек! Тоже мне тут нашлись! Вы ещё щенки, чтобы так нагло перечить старшим по возрасту и по должности!       Стерва. Злющая и грубая стерва. Не повезло, наверное, её мужу — хотя учитывая всё тот же характер и поведение, вряд ли он есть.       С другой стороны, весь этот конфликт касается только меня и Инессу Владимировну, но никак не мой отряд. Поэтому я не имею право впутывать их сюда, хотя бы только потому, что боюсь за них — если эта высокомерная коза спокойно лишает пионеров наград, которые им велено вручить по указу самого главы района, то, думаю, она и бровью не поведёт, выкидывая девчонок из касты пионеров. Ладно я — фиг со мной, не пропаду. Но я дал Олеси Даниловне слово, что буду защищать девчонок. И этот момент настал.       Они вступились за меня, а теперь я за вступлюсь за них.       Посмотрев на Свету с Алиной, я, пусть и со слабой, но вновь искренней и благодарной улыбкой, в пол голоса сказал: — Спасибо, девчонки. Но не нужно так рисковать ради меня. Это мой бой. Я справлюсь. Обещаю.       И не дожидаясь от них одобрения (которого бы, конечно же, не последовало, и вновь продолжили бы меня защищать) я обернулся к Инессе Владимировне. — Хорошо. Будь по вашему, — коротко, холодно и бесстрастно: всё, чтобы дать понять, что настрой у меня сейчас более чем серьёзный.       Обернувшись лицом к лагерю, я, приложив левую руку к сердцу, и подняв правую вверх, громко заявил: — Я приношу свои извинения за срыв линейки. И я готов по собственной инициативе отправиться к директору для получения наказания, но при условии, что никто из моего отряда под номером десять НЕ ПОЛУЧИТ никаких штрафов и санкций в свою сторону. Вы, все присутствующие здесь — свидетели этих слов.       И обернулся обратно к Инессе Владимировне.       Она молчала. Сняв очки, после чего заложив руки за спину, замдиректора принялась нервно играть желваками, что-то прикидывая в уме. — Ладно. Всё же, та мужественность, которую вам приписывали, у вас имеется. Так и быть. Девочки пусть возвращаются в строй. Я, так и быть, закрою глаза на их выходку. А вы, Дмитрий, направляетесь в мной кабинет, дожидаться директора, — Владимировна посмотрела куда-то влево, и сказала первому попавшемуся на глаза работнику лагеря: — Будьте любезны, сопроводите его и проследите, чтобы он никуда не сбежал, — после чего обратилась ко всем остальным на площади: — Ребята, коллеги, прощу прощения за случившийся казус. Продолжаем нашу линейку…       Перед тем как из толпы работников лагеря вышел и подошёл ко мне знакомый ещё со вчерашнего вечера человек, Света с Алиной успели окинуть меня чуть смущёнными взглядами, в которых удавалась разглядеть то ли уважение, то ли благодарность, а то ли вообще сочувствие — не понятно…

* * *

      Я покидал площадь под уважительные взоры пионеров. В особенности это было заметно на примере старших ребят, в то время как всякой малышне до меня никакого дела не было, что и понятно — малым деткам не до всяких там лагерных разборок, у них своих «забот» (то-есть, беззаботного веселья и счастливого безделья) хватает. Хотел бы я оказаться на их месте — живёшь себе припеваючи, не о чём не тужишь, и работать ни где не надо. Ну красота ведь…       Хотя, чего бы мне это жаловаться? Я и сам сейчас подросток, пусть и не без хлопот, которые, очевидно, уже вот-вот почти меня настигли.       Вернее сказать, я уже без десяти минут как весь в этих «хлопотах» по самые не хочу. Ведь дёрнуло же кого-то взять в коллектив работников лагеря эту высокомерную дуру! Теперь вот непонятно, что будет дальше. Но одно мне точно очевидно — ничего хорошего уже ожидать не стоит: наверняка теперь в мою сторону последуют какие-либо санкции со стороны местного руководства, или ещё что-то неприятного содержания…       Блин… а начиналось то всё с пробуждения в автобусе под приятный голос красивой девчонки… — Расстроен? Оно и понятно — мне Инесса Владимировна тоже ни разу не симпатизирует.       Мой недавний знакомый — он же начальник охраны лагеря — дядя Толя, с сочувствием посмотрел на меня. То ли на моё счастье, то ли на горе, но именно ему, а никому-либо другому, посчастливилось сопровождать меня до моего расстрела. И это место, судя по тому куда мы направлялись — здание администрации лагеря, оно же Дом пионеров. — Она всегда себя так… так… странно ведёт? — между делом поинтересовался я, без намёка на какие-либо то эмоции в голове или во взгляде: после всего произошедшего, мне сейчас было несколько обидно, а на душе и вовсе грустно, что прям тоскливо. Думаю, взгляд у меня сейчас пустой, а глаза небось стеклянные и неживые, прямо как у этой чёртовой Инессы Владимировны. — Только никому об этом потом не говори: да, всегда, — ответил мой сопровождающий. — Характер у неё, буду честен, не самый приятный. Истерит постоянно, скандалить. А то, что сейчас было на площади, ещё «цветочки». Самой «жути» тебе ещё не довелось видеть, и, надеюсь, не доведётся никогда. — Хах, значит, мне ещё повезло? — улыбнулся я краем губ, продолжая идти по правую руку от дяди Толи, и при этом сверлить своими опустевшими глазами серый асфальт дороги. — Ну, можно и так сказать, — в тон моей улыбки ответил глава охраны.       Последние двадцать метров до входа мы шли в полном молчании. И за это короткое расстояние я успел заметить в дяде Толе не скрытое беспокойство. Что это? Переживание за неизвестного рядового пионера? Вот у кого действительно доброе сердце, так это у дяди Толи — по нему сразу видно, человек хороший. А вот вид Инессы Владимировны наоборот вызывает уже совсем обратное представление, и не разу не в лучшую сторону.       …Внутри Дома пионеров было как в каком-нибудь музее посвящённому былой советской эпохи. Просторный, светлый холл с отштукатуренными жёлтыми стенами, красивым мозаичным полом, и белыми колоннами-подпорками в стиле сталинского ампира. Справа от входа расположилась массивная деревянная стойка покрытая тёмным лаком, за которой, на высоком стуле, с лёгкой вальяжностью восседала неприметная старушка милой наружности — эдакая каноничная добрая бабуля из детских сказок с хорошим концом. Слева от нас, под большой копией картины «Гагарин в Артеке», расположилось несколько деревянных лавок, между которыми прямо на полу стояли ряды зеленеющих цветочных горшков. А впереди — лестница, которая уходила наверх в две разные стороны: налево и направо. «Красиво тут… — пронеслось мимолётное восхищение в голове. — Какой-то холл в разы лучше всей моей квартиры. Понимаю». — Утро доброе, Тамара Анатольевна! — дядя Толя махнул рукой бабульке за столом, которая, судя по всему, занимала должность вахтёра. — Я, вот, молодого человека веду к Инессе Владимировне. — И вам доброе утро, Анатолий Васильевич, — мило улыбнулась старушка в ответ, и поправила забавного вида очки в круглой оправе (наверное, чтобы лучше меня разглядеть). — А её нет, она сейчас на линейке. — Мы знаем, — кивнул мой провожатый. — Она велела сопроводить парня и дождаться её прихода. Не могли бы вы дать нам ключ от её кабинета? — К сожалению, оба ключа Инесса Владимировна взяла с собой, — покачала головой Тамара Анатольевна. — Пусть парнишка дождётся её здесь, в холле.       На секунду задумавшись, дядя Толя перевёл взгляд на меня и сказал: — Что скажешь? Посидишь тут? — Да без проблем. — спокойно ответил я и пожал плечами. — Вот и славно. А я тогда пойду по своим служебных обязанностям. — начальник охраны уже было развернулся в сторону двери, как вдруг резко замер, и через пару секунд вновь обернулся ко мне: — Дима, — теперь тон его голоса был полон серьёзности, как и глаза. — По тебе видно: ты — человек слова. Поэтому будь добр, не слиняй никуда и дождись замдиректора. Не переживай — вряд-ли тебя ожидает что-то более серьёзное маленького выговора. И помни — я на твоей стороне. Так что будут какие проблемы — обращайся. Помогу чем смогу. Ну, я пошёл. Удачи. — Анатолий Васильевич, — незамедлительно обратился я. — Почему вы на моей стороне? — Потому что ты — на стороне добра.       Сказав это и подмигнув, дядя Толя ещё раз пожелал мне удачи и покинул здание. А я в свою очередь, смущённо улыбнувшись от комплимента, направился к картине и сел на первую попавшуюся лавочку, после чего бездумно уставился на мозаичный пол.       Как говориться, иногда ожидания действительно оправдываются. Вот и моё оправдалось — недавний знакомый стал союзником. А беря во внимание факт того, что в лагере я уже повстречал целый отряд бандитов и стервозного заместителя директора, союзники мне нужны. Хотя бы для элементарной защиты. Искренне надеюсь, что никто в лагере не ожидает от меня начала целой партизанской войны против местных плохишей? Ибо если верить словам ребят из моего отряда о том, что вчера я уже стал «героем» лагеря — а я не вижу смысла им не верить — то таких действий от меня вполне могут ожидать. Кто-нибудь, да наверняка. У меня нету ни малейшего желания на серьёзных щах влезать в разборки местных ребят (будучи зная, что ребята некого Миши и так неплохо справляются с хулиганами). Передо мной стоит лишь одна цель — понять где я, а затем вернуться в «своё настоящее», но перед этим (если получится) помочь Яне в её тёрках со вторым отрядом. Всё.       Да, здесь всё же есть люди которые мне рады. Да, здесь юность, лето, красивые дамы и прочие прелести. НО! Я нахожусь не пойми где, да ещё и в прошлом, и в теле молодого себя. Разве меня не должно это смущать и напрягать?.. — Молодой человек.       Позвавший меня голос донёсся прямиком из-за стола вахтёрши. — Да? — коротко бросил я и посмотрел на Тамару Анатольевну. — Кастрюля для защиты головы, четыре буквы. — также коротко ответила она, и отвела взгляд от развёрнутой в руках газеты.       Чего?.. А!.. — Шлем. — ответил я. — Ох! Точно!.. Да, подходит. Прямо клеточка в клеточку. Спасибо вам, — вахтёрша благодарно кивнула мне, и, вернувшись к сканворду, принялась ловко орудовать карандашом.       Интересно, сколько ещё будет длиться линейка? Этот вопрос я и задал новому собеседнику. — Обычно, линейка с зарядкой занимают не более двадцати минут, но иногда чуть больше, чуть меньше. Всё зависит от ситуации на месте. — получил я полный ответ со всеми нюансами. — А можно теперь и мне задать вопрос? — Да, конечно. — согласился я. — Не сочтите за грубость, но мне бы хотелось узнать, по какой причине вас желает видеть сам заместитель директора? — сняв очки, Тамара Анатольевна улыбнулась и посмотрела на меня через добрый старческий прищур. — Обычно она вызывает к себе всякое хулиганьё для проведения профилактических бесед. А вы на подобного рода категорию подростков явно не смахиваете. Хотя, внешность бывает обманчива… — Это долгая история. И вряд-ли вы мне поверите. — честно ответил я и откинулся на стену, мысленно надеясь что после этого моя куртка не покроется жёлтым камуфляжем штукатурки. — Почему же не поверю? — искренне удивилась вахтёрша.       Пораскинув мыслями туда-сюда, и вздохнув про себя, я всё же решился в подробностях рассказать о случившемся. Это заняло у меня порядком около пяти минут.       Внимательно выслушав мой рассказ, и при этом ни разу меня не перебив, Тамара Анатольевна вздохнула и одела обратно свои очки. — Это очень в духе Инессы Владимировны. — наконец сказала она через пару секунд молчания. — Она славится своим своеобразным, но как по мне дурным, характером. Но несмотря на это, Порфирий Сергеевич очень ценит её за строгость и умение работать с молодёжью. И потому он категорически отказывается верить мне в любые донесения на свою помощницу, хотя, будем честны, за её душой достаточно грехов о которых знают многие мои коллеги среди служащих лагеря.       Хм… Вот как. Значит, назвав Инессу Владимировну стервой, я ни разу не прогадал. Теперь мне стало интересно, какие это «грехи» имеются за её душой? Об этом я тоже поинтересовался у Тамары Анатольевны. — Простите, молодой человек, но я не могу распространятся такой информацией. Не смотря на мой преклонный возраст, сплетни — не моё занятие. Да и по правде говоря, я вас не знаю, и поэтому не могу быть уверенна в том, что эта информация через вас не пойдёт по всему лагерю. Ведь это всё может привести к никому ненужным сокращениям работников, если вы понимаете о чём я говорю — Инесса Владимировна запросто может это организовать.       Да-а… Инесса «Стерва» Владимировна — так и запишу у себя в мыслях. Пока что складывается впечатление, что эта высокомерная дамочка на должности заместителя директора заигралась во власть, и уже вовсю чувствует свою безнаказанность. Ну а что? Директор на её стороне, а ведь это единственное что нужно для защиты себя и своей должности. Получается, что Стерва способна вершить судьбы других работников лагеря, выгоняя их с должностей лишь только потому, что они могут ей «не понравится» или «перейти дорогу».       Что сказать? Интересное кино… — Ага. Не сбежал. Что ж, похвально.       Я обернулся на знакомый бесчувственный голос. На пороге Дома пионеров стояла Инесса Владимировна, прижав к груди какую-то папку. Она внимательно смотрела сквозь мои глаза, но безрезультатно — меня моими же приёмчиками не победить.       Видимо, Стерва тоже осознала всю безуспешность своей попытки подавить меня взглядом, и потому перевела взгляд на Тамару Анатольевну. — Как себя вёл этот юноша, пока дожидался моего возвращения? — поинтересовалась она у вахтёрши. — Прилежно. Очень добрый и скромный молодой человек, Инесса Владимировна. Настоящий примерный пионер. Некоторым ребятам из нашего лагеря стоило бы поучиться у него прекрасным манерам. — судя по всему, Тамара Анатольевна тоже на моей стороне. — Разве? — высоко подняв левую бровь, поинтересовалась Стерва без какого-либо интереса. — У меня на эти слова «немного» другое мнение. И кого именно вы подразумеваете под «некоторыми ребятами» из нашего лагеря? — Как «кого»? — удивилась Тамара Анатольевна. — Весь второй отряд подчистую. Вы же сами прекрасно знаете, какие там грубые и невежественные ребята. — А вот с этим я и без вас разберусь, — рекзо и грубовато проговорила Инесса Владимировна. — Посоветую вам не распускать дурных слухов, особенно на фоне нашей конкурсной заявки в Москву. Займитесь лучше своими делами, и не мешайте мне работать. — Да, хорошо. — чуть погрустнев взглядом, Тамара Анатольевна достала из-под стола какие-то бумаги и, поправив очки, принялась работать. — Идём. — также резко и ни разу не по-доброму сказала мне Стерва, и направилась к лестнице, цокая своими невысокими каблуками по мозаичному полу.       Мысленно послав про себя эту недо-командиршу далеко и надолго, я послушно последовал за ней — а что мне ещё оставалось делать? Напоследок глянув на вахтёршу, я осознал, что это уже второй лично знакомый мне человек, который недолюбливает Инессу Владимировну. «Тамара Анатольевна… — пронеслась мысль в голове, перед тем как я шагнул на первую ступеньку лестницы. — Знакомое имя… где-то я уже его слышал».

* * *

      Отперев хитро сделанным ключом дверь, Инесса Владимировна, судя по всему, пойдя против своих же принципов, удосужилась пропустить меня первым. Моментально преодолев острое желание не пересекать порог ведущий в обитель зла, я всё же нашёл в себе силы и зашёл в кабинет.       И, мягко говоря, офигел.       Да, это всё те же покрытые жёлтой штукатуркой стены и потёртый мозаичный пол. Но вот внутреннее убранство… Явно не дешёвый, дубовый стол с позолотой на краях. Кресло обитое бордовой кожей, наверняка какого-нибудь редкого животного. Красивая серебряная люстра — вряд-ли это просто цвет, а самое настоящее серебро. Диковинные цветы, больше похожие не на какие-нибудь местные, а скорее на заморские, прямиком из далёких жарких джунглей. А ещё ни разу не тонкая решётка на окне — что не удивительно: такое богатство требует хорошей защиты. Видимо, поэтому ключ не простой, а специальный, сделанный под заказ. Да и сама дверь, как я заметил, не тонкая фанерка, а толстенный дуб на кованных петлях и болтах с заваренными сваркой резьбой.       А теперь самый главный вопрос: откуда такие богатства у простого замдиректора обычного пионерского лагеря, который в свою очередь находится в глуши, да ещё и в далёкой, малоизвестной области? Не скажу, что завидую — не люблю подобный «шик» с размахом, потому и живу в самой обычной, среднестатистической квартире — но вот это всё явно не «по-коммунистически», и не соответствует лозунгу «Нет богатых, нет бедных, все равны!». Неужели никто ещё не удосужился сделать донос куда надо, чтобы Инессу Владимировну забрали далеко и надолго в какие-нибудь отдалённые места где летом холодно, а зимой вообще смерть? Непонятно… — Садись. — пройдя мимо меня в сторону своего стола, Стерва ткнула пальцем на обычный такой деревянный стул, один вид которого так и говорит, что сделан он молодыми, ещё не профессиональными руками на школьном уроке труда.       Я сел перед столом, а Инесса Владимировна — напротив меня. Пододвинувшись поближе ко мне, и сложив «в замочке» руки на столе, она в очередной раз внимательно посмотрел на меня и сказала: — Без всякой лирике, перейдём сразу к делу. Ты проблем ищешь?       Ой как она заговорила… — Не особо. — ответил я, стараясь соблюдать спокойный тон и сдерживая желание прописать ей хорошего подзатыльника (повезло ей, что мне воспитание не позволяет поднять руку на женщину, пусть даже и на высокомерную стервозную дурочку). — Разве? Ну, судя по твоим поступкам, ты охотно нарываешься ещё со вчерашнего дня… — в тон мне мне проговорила Инесса Владимировна. — Вот кто вчера на пирсе беззащитную девчонку утопить пытался? Я? Нет. Ты! — мимика у неё, стоить отдать должное, что надо, хоть в актрисы подавайся. Прям так и хочется воскликнуть «Верю!». — Это как, скажи мне, понимать?! — Хм… Это была обычная самооборона, — всё также спокойно отозвался я. — Эта ваша «беззащитная девчонка» пыталась меня скинуть в воду, а я просто на рефлексах контратаковал её. Вот и всё. Да, превысил полномочия при самообороне, не спорю. Наоборот, каюсь. Но что поделать — простая человеческая реакция, это нормально. Да и с девчонкой этой мы после разошлись мирными краями… — Тихо! Свои оправдания оставь вожатому, может он тебе и поверит, но не я. Ладно. Нету у меня столько времени тут с тобой рассиживаться. Так что слушай сюда внимательно. Объясняю один раз и доходчиво: мне сейчас активисты и выскочки — НЕ НУЖНЫ. И так кое-как разобралась со шпаной из второго отряда, и этим Мишей, а тут ещё ты приехал и начал воду баламутить. Поэтому, если будешь вести себя паинькой и не выделяться среди остальных, то так и быть, отдыхай себе спокойно, докучать тебе я не стану. Но пусть я только узнаю, что ты опять где-то набедокурил и вызвал волнения среди пионеров — тебе хана. Вылетишь из лагеря с волчьим билетом, и не посмотрю, что у тебя отец какой-то там герой.       На фоне этой нахальной, высокомерной грубиянки Женя с его парнями кажутся настоящими ангелами во плоти и примером искренней, настоящей доброты. Так дерзко общаться с подростком, да ещё и ставит какие-то условия… Никакой культуры разговора и общения. Это какая-то дворовая быдло-баба, а не замдиректора. Ещё и про моего отца пытается вякать… Плюнуть бы ей в рожу, да, опять же, воспитание не позволяет. — В каком… п-плане… «набедокурить»?.. Вроде бы… я никаких правонарушений, кроме того случая на пирсе, не совершал… — я действительно пытался сохранять спокойствие, хотя кулаки уже сжимались до нестерпимой боли.       В ответ на мой вопрос, Стерва раскрыла свою папку и, найдя нужный лист, сделав при этом через-чур напыщенный вид, принялась старательно читать: — Избиение подростка из второго отряда, попытка утопить девочку из десятого отряда, неподчинение вожатым и другим должностным лицам лагеря, нарушения режима распорядка дня, угрозы и запугивания сверстников. И это только за первый день проведённый в лагере! Сейчас я ещё допишу сюда пункты «неподобающее грубое общение со взрослыми» и «не соблюдение стандартов внешнего вила», а после отправлю эту сводку в милицию. Ты этого добиваешься? — и строго погрозила указательным пальцем правой руки. — Смотри у меня! Ты предупреждён! И запомни ещё одно — узнаю, что ты про меня что-то кому-то настучал, я тебе и твоим друзьям такое устрою, что мало не покажется. Усёк? — Усёк. Могу уже идти? — она меня уже достала, надо валить пока ещё сильнее не раскочегарилась. — Сиди ещё! Я здесь решаю, когда ты можешь идти, а когда дышать, есть, спать, и говорить. В данный момент ты у меня на плохом счету и на почётном третьем месте в списке заслуженных хулиганов лагеря. Можешь этим, конечно, гордиться, но и отношение к тебе подобающее — скажем так, у меня свои методики борьбы с подобными товарищами. — сказав это и выдержав короткую паузу, она перевела взгляд на свой стол и медленно проговорила: — Что ж, начнём твоё перевоспитание… «Ты бы сначала собой занялась, а потом уже другими», — скривился я в душе. — Держи. — Стерва положила передо мной на стол чуть пожелтевший прямоугольный листок.       Взяв его в руки и осмотрев, понял, что это бланк для отмёток. Рядом с каждым чёрным квадратиком имелась небольшая печатная надпись: «Радиотехнический кружок», «Кружок живописи и лепки», «Театральный кружок», и тому подобные. — Ведомость о том, что ты прошёлся по всем кружкам и секциям лагеря. «Бегунок», по-вашему, — лениво пояснила Инесса Владимировна. — Запишись хотя бы в один, чтоб хоть занят был, и не слонялся по лагерю без дела. В любой. Обязательно. Не запишешься — уши оторву.       Она что, вообще ничего и никого не боится, позволяя себе вот так по-свински со мной общаться? Это просто верх наглости, самый её потолок. — Хорошо, разберусь на месте, — сказал я, убирая «бегунок» в карман шортов. — Это всё? — Рубашку себе найди, а то оделся как обормот. Позоришь и сверстников, и лагерь, и всю пионерию, — ответила Стерва и, противно шмыгнув носом, вытащила из нагрудного кармашка блузки мятый носовой платок. — Свободен. Беги с глаз моих долой, и больше не попадайся на них.       Встав с места, я направился к выходу. Положив правую руку на дверь, я глянул на не добрый, бесчувственный взгляд через левое плечо, а про себя подумал: «Я не злопамятный, но это запомнил». И, толкнув вперёд тяжёлую дверь, покинул кабинет и быстро скрылся в коридоре.

* * *

— Тоже мне тут, курица важная!.. — выйдя на крыльцо Дома пионеров, я уже собирался смачно сплюнуть на горячий от жара солнца асфальт, но почему-то воздержался от этого дурного действия.       Вместо него, я направился обратно на площадь, благо находится он, прямо перед Домом пионеров. Но на ней, как уже было видно отсюда, не было ни души. Словно все пионеры и работники лагеря в одночасье куда-то дружно запропастились, не оставив после себя не следа, не догадки о том, где же они теперь все находятся.       Пораскинув мыслями, пришёл к довольно очевидному выводу, что все ушли на завтрак. Утро же, как-никак, тем более в пионерском лагере где весь распорядок дня заранее расписан и известен всем, кроме меня. Ну а поскольку после всего пережитого ни голода, ни чувства аппетита у меня не наблюдалось (хоть и понимал, что без завтрака мой растущий подростковый организм долго не протянет), я с лёгкостью принял решение пойти искать эти «кружки», чтобы проставить все нужные отметки в «бегунке», тем самым отгородив себя от возможности получит очередную «приятную беседу» со Стервой. Всё равно других перспектив у меня сейчас не было, а с «бегунком» хотя бы есть возможность продолжить изучение лагеря, и поиски прочей, уже напрягающей меня информации о том, где я, и что здесь делаю.       И, как мне казалось, день у меня предстоял не менее насыщенный, чем прошлый — а, возможно, даже перенасыщение, но гадать пока что рановато…