Память юности

      Покинув главную площадь и пройдя мимо столовой, в которой сейчас, судя по доносившемуся из неё шуму, кипела жизнь, я вышел на длинную аллею и побрёл вперёд, в сторону памятника БОБ’у. И по пути обнаружил, что на аллее, прямо как и на площаде, не наблюдалось ни одной живой души, словно весь лагерь в одночасье вымер. Но тут же вспомнив про завтрак в столовой, куда по идеи ушли если не все, то хотя бы добротная часть всех обитателей «Кукушонка», как тут же всё встало на свои места. — Фу-ух, ну и жарища… — прошептал я себе под нос, вытирая правой рукой проступившие на лбу капли пота.       По ощущением, на улице сейчас явно выше плюс двадцати пяти градусов, да и солнце нещадно припекает голову. А я к тому же, как на зло, вынужден бороздить просторы лагеря в своей тёмной спецовке. Пусть она и со специальными сетчатыми вставками, но чёрно-серый маскировочный рисунок становился всё горячее с каждой минутой…       Поэтому, чтобы не получить очередной солнечный удар (или ещё чего похуже), я отказался от идеи дождаться кого-нибудь из отряда сидя на скамейке, и всё же решил пойти самому искать лагерные секции. А как известно, самый лучший способ что-либо отыскать — идти куда глаза глядят, а там что-нибудь, да обязательно найдётся. «Учитывая моё везение, я найду только новых «приключений» на одно место», — тут же с самоиронией отметил я про себя и приступил к своим поискам…       …Побродив по площади по меньшей мере пять минут (а по высшей все десять), ничего кроме пустых и нагретых от солнца скамеек в алее я не нашёл. И только уже собирался сворачивать на первую попавшуюся прилегающую дорожку, как рядом с воротами лагеря в поле моего зрения попал большой стенд с различной информации (случайно ли?). Даже не став вдаваться в подробности всяких объявлений и неплохо написанных стен-газет, я всё своё внимание направил на карту лагеря, которая занимала добрую половину всего свободного места.       Главный вход; здание охраны и безопасности лагеря; центральная аллея; развилка и памятник; 1-я, 2-я, 3-я, 4-я, 5-я, 6-я, 7-я, 8-я жилые улицы с домиками; столовая; хозяйственный, инвентарный и продовольственный склады; здание администрации лагеря; жилой блок сотрудников; котельня; малая и большая аллеи; берёзовый сквер; медпункт; спуск к реке; пляж; концертная поляна; общие душевые и туалет; библиотека; волейбольная, футбольная, теннисная площадки; спортзал; пост охраны; техническое здание — и это ещё не всё! В том, что размеры лагеря явно не два дворика и площадь, я убедился ещё вчера. А информация с этой карты лишь окончательно убедила меня в этом. Ну да ладно, это всё вторично. Сейчас для меня важно найти местные секции и кружки, а не удивляться протяжённости лагеря. Просто буду иметь это ввиду. — Клуб радиотехники, кружок рисования и живописи, театрально-музыкальная секция… — дочитывал я конец списка. — А-ага…       Ну наконец-то, нашёл.       А чтобы добраться до всех этих мест, нужно всего лишь проследовать прямо и, не доходя до памятника БОБ’у, повернуть на направо, в ближающую прилегающую дорожку, а там до конца улочки.

* * *

      Ещё одним приятным открытием за это утро для меня стало то, что по бокам этой тесной улочки тянулись высокие берёзы, отбрасывающие на меня и брусчатку, по которой я шагал, прохладную спасительную тень. А ещё здесь кругом царило пусть и редкое, но красивое и мелодичное пение каких-то птиц — я не орнитолог, и определить птицу по её… эм-м… «голосу», не способен. Ну да и ладно. Сейчас не до этого. Щас бы лучше лавочку какую найти и завалиться спать в освежающей тени деревьев, да под пение пернатых — красота же…       Но к сожалению, я здесь не за этим.       Вся улочка представляла из себя сплошную дорогу вперёд, по бокам от которой, между кустами ещё молодой сирени расположились здания секций. Сами по себе они представляли из себя небольшие одноэтажные домики выкрашенные в различные яркие цветов, с большими белыми окнами и железными крышами расположенными строго под углом в тридцать градусов. Из примечательного у них лишь крытые широкие террасы, да приятно пахнущие цветочные клумбы. И всё. Никакого изыска, классическая простота в которой, как известно, и заключается вся прелесть и красота. Короче говоря, всё как я люблю.       Покончив с визуальной оценкой места, я повернул направо к ближайшему строению, и, поднявшись по скрипучим деревянным ступеням, оказался перед свежо-лакированной (судя по блеску и острому запаху) дверью, где в прямоугольной табличке чёрным по белому красовалась незамысловатая надпись — «Клуб радиотехники». Коротко отыграв кулаком дробь и подождав желаемый ответ «Войдите» — которого не последовало даже спустя десять секунд — толкнул дверь вперёд и проследовал внутрь.       А внутри всё оказалось заметно красивее, чем снаружи. Светлое, просторное помещение с множеством широких окон и высоким потолком. Пол, покрытый тонколистовым металлом в целях безопасности всего помещения. Множество железных шкафов и фанерных полок, на которых хранилась канифоль, припайка, текстолит, конденсаторы, и много чего подобного и мне неизвестного. На крашенных в жёлтый цвет стенах вместо классических агитационных плакатов были развешаны инструктажи по техники безопасности и подробные схемы с руководствами по обращению с паяльником и прочими специальными инструментами.       И, конечно же, этот знакомый ещё с детства противный, острый запах жённого пластика смешавшегося с парами всевозможной химии, от которого неподготовленного человека тут же хватит удар. Но не меня, потому что кое-какой опыт за плечами уже имелся — осматривая приборы, инструменты, и вдыхая местное «благоухание», я словно очутился в далёком детстве, в крохотном гараже отца. В те давние дни мне, ещё малому парнишке приходилось вооружаться отвёрткой и разбирать на запчасти старые радио для дальнейшей продажи пусть и не за большие, но всё же хоть какие-то деньги. Да-а-а, не простые времена тогда были в семье. Отец, военный медик, погиб, а дедушки с бабушками были на небесах… Только я, уже начинавшая по-немногу болеть мама, и ещё не осознанный мною мир в котором предстояло как-то выживать, нежели жить…       Даже лишний раз вспоминать как-то не хочется…       От неминуемого падения в уныние меня спас внезапный щёлчок дверного замка. Повернув голову в сторону источника звука, я увидел как из какого-то подсобного помещения неспешно вышел мужчина средних лет и роста. Худой торс был скрыт за сиреневой рубашкой в красную клетку, с закатанными по локоть рукавами. Чёрный галстук в белую полоску. Длинные ноги под защитой хорошо выглаженных коричневых брюк, и отполированные до блеска туфли того же цвета. Аккуратно подстриженные усы, торчащие в разные стороны кудри каштановых волос, серо-зелёные глаза, прятавшиеся за толстыми линзами очков в пластиковой оправе. И взгляд. Вроде добрый такой, но в тоже время неспокойный и даже с некоторой тревожностью. Судя по всему, мужчина был чем-то взволнован — ведь не зря же он сложив руки за спиной и опустив голову начал ходить туда-сюда перед распахнутым окном и, явно не замечая меня, тоскливо бормотать себе под нос: — Ай-ай-ай!.. Н-ну, как же так?..       Встав перед окном и поставив руки на подоконник, незнакомец поднял голову, взглянув на лесные пейзажи впереди, и грустно выдохнул: — Дыр-р-рявая же ты моя головушка, эх-хе-хе…       Мне кажется, такими темпами он ещё не скоро соизволить обернуться к входной двери и наконец узнать, что в помещение помимо него есть и другой человек. Поэтому мне ничего не остаётся, как вновь взять инициативу в свои руки. — Здравствуйте! — приветливо воскликнул я незнакомцу, который, судя по всему, являлся руководителем этого кружка.       Услышав мой голос, мужчина изрядно встрепенулся, от чего его очки даже подпрыгнули и съехали на кончик носа. Обернувшись на мой голос и поправив очки, незнакомец прищурился на меня удивлёнными глазами. — Ой!.. — испуганно проговорил он, чуть приоткрыв рот от изумления. — Э-э, да, да, здр-р-равствуйстве, многоуважаемый юноша… А-а… — на секунду замолчав, новоиспечённый собеседник прикрыл нижнюю часть лица кулаком левой руки и, проморгавшись, продолжил говорить: — Позвольте узнать, давно ли вы тут стоите? — Не очень. Может, минуты две, или три. — последовал мой честный ответ. — Надеюсь, не помешал вам… — Ах! Пр-рощу пр-ростит мою слепоту! — резко перебил он меня. — Ой-ой, подождите, вы же… — прижав очки в плотную к переносице и проведя по мне с головы до ног изучающим взглядом, мужчина вновь удивился увиденному: — Вы же Дмитр-рий, если не ошибаюсь? Аки́менко Дмитр-рий?       И не став дожидаться ответа, спешно подошёл ко мне, протянув большую, сухую ладонь с растопыренными в разные стороны пальцами. — Он самый, — кивнул я, продолжая сохранять на своём лице лёгкую, приветливую улыбку. — А откуда вам известно моё имя? — и поприветствовал очередного нового знакомцы рукопожатием. — Мы же с вами, вроде бы, ещё не пересекались, или я чего-то не помню… — Дык, все мои коллеги активно говорили о вас ещё до того, как вы к нам прибыли, — последовал довольно не очевидный ответ в исполнение дружественного тона. — Меня Виктор-р Дмитр-ревич зовут! Но можно пр-росто — Виктор-р-Митр-рич! Будем знакомы!       Ого! Ничего себе информация… «Активно говорили ещё до прибытия в лагерь»… Интересно, а почему? Вроде ко мне не было какого-либо сверх активного внима… Или… стоп, секунду…       Ай, да ладно — сейчас не тот момент, чтобы впадать в «автономный режим» и просиживать шорты на скамейке, строя в голове всевозможные догадки и теории заговора о происходящем. Позже этим займусь, когда освобожусь и ещё что-нибудь разузнаю, ибо сейчас информации недостаточно. — Очень приятно, Виктор-Митрич! — в той же приветливой манере ответил я, и отбросив дальнейшие прелюдии сразу перешёл на интересующий меня деловой манер, то-есть заговорил прямо и по делу: — Что вы подразумеваете под словами «Активно обсуждали меня, ещё до моего приезда»? Вам что-нибудь известно об этом? Просто интересно. — Да ничего особенного, говорили лишь о том, что едет пар-рнишка откуда-то издалека. Вот и всё. — добродушно улыбнулся мой новый знакомый, но под этой улыбкой явно скрывается какая-то недосказанность. — И вновь пр-рошу меня пр-ростить, но вы как, по делу? Или пр-р-росто познакомиться зашли? Иль, может, горите желанием записаться к нам в кр-ружок? — и залихвацки подмигнул. — Пр-росто я очень тор-роплюсь по очень важным делам, но вполне могу уделить вам пар-ру минут своего вр-ремени.       По первому впечатлению могу охарактеризовать Виктора-Митрича как доброго человека, которому даже как-то не хочется отказывать в его предложение влиться в ряды радиотехников. Но всё же, находясь в стенах неизвестного пионерлагеря, да ещё и в теле подростка — записываться в какие-либо секции было бы последним, что я сделал. Мне, мягко говоря, со-овсе-ем не до этого.       С другой стороны, Стерва поставила ультиматум — или я записываюсь в один из имеющихся кружков, или, вооружившись походной авоськой на палочке, вылетаю из лагеря и иду в одну из известных сторон света на поиски лучшей жизни… Перспективы, буду честен, сомнительные, что первая, что вторая (хотя всё же первый вариант заметно проще). Но другого выхода не было. Поэтому, в очередной раз собрав в кулак всю свою волю, я посмотрел в глаза Виктора Дмитриевича и сказал: — Я тут недавно совсем, и освоился не очень. Мне бы побродить ещё по всем кружкам, осмотреться, а там уже и решение само придёт. — Что ж, мудр-рый выбор-р. Будь я на вашем месте, поступил бы точно также, — посмотрев на меня с неким скрытым уважение во взгляде, Виктор-Митрич одобрительно кивнул. — А-г-а… Кажется, я начинаю догадываться, зачем вы здесь… «Бегунок», верно? — Да, — коротко сказал я, доставая из кармана злосчастную бумажку. — Если вам, конечно же, это не составит труда. — и протянул её собеседнику.       Взяв «бегунок» со словами «Да какие уж пр-роблемы, что вы», Виктор Дмитриевич вытащил из-за правого уха рубашки огрызок карандаша и поставил подпись «Л-енко» в квадратике напротив строки «Радиотехнический кружок», после чего вернул мне листок. — Спасибо! — скромно поблагодарив собеседника, я убрал «бегунок» обратно в карман шортов и мысленно вздохнул с лёгким облегчением.       Что ж, начало положено. Осталась ещё пара секций и можно с чистой душой возвращаться к Инессе Владимировне с докладом о проделанной работе. Стерва наверняка оценит скорость исполнения её поручения и, надеюсь, наконец отцепиться от меня (очень надеюсь на это). — О! И Дима уже здесь! — вдруг донеслась позади меня знакомая речь. — Да? Хм, шустро он… — согласился второй, не менее знакомый голос.       На пороге кружка стояли Стёпа и Саша. Завидев их, Виктор Дмитриевич тут же сказал: — А, пар-р-рни! Во время же вы подоспели! — Что-то случилось, Виктор-Митрич? — поинтересовался Саша, подойдя к одному из столов, и принявшись раскрывать свёртки чертежей. — Дык, никак не могу найти свою сумочку, а в ней же мой любимый паяльник. Утр-ром она была со мной, и на линейке, обеде тоже. Пр-рихожу сюда — а её уже и нету… — ответил Виктор Дмитриевич. — Так, а, может, вам помочь с поисками? — незамедлительно предложил свою помощь Стёпа. — Втроём же мы быстрее справимся. — Нет, р-ребят, это моя головная боль, мне с ней самому и бор-р-роться. — отмахнулся Виктор Дмитриевич. — Вы лучше побудьте пока здесь, позанимайтесь своими пр-р-роектами, да за кр-ружком пригляните, чтоб хулиганьё какое не забежало и не устр-роило погр-ром как в пр-р-рошлый раз. А я схожу в столовую, навер-рняка там оставил. — Да не вопрос, Виктор-Митрич, — кивнул Степан, пристраиваясь к другому свободному столу где в достатке лежали различные инструменты. — Мы только за, чтобы провести здесь больше времени. — Вот! Пр-равильно! Р-р-радиотехника — дело тонкое и тр-ребующее много часов на освоение. Молодцы, пар-рни, идёте пр-равильным кур-рсом! — гордо это проговорив, руководитель кружка взял с одной из полок тёмный берет и, нацепив его на свои кудри, покинул помещение кружка.       И я бы тоже последовал его примеру и ушёл по своим делам… если б не радиотехники из моего отряда. — Ну, Димон, колись: что тебе там Инесска наплела? — поинтересовался Сашка, не отвлекаясь от изучения чертежей. — А она может, она эт' дело любит, — поддержал товарища Стёпа, подключив паяльник к розетке.       Хах! Других вопросов я и не ожидал… — Наехала по полной программе. Сообщила, что я слишком много из себя представляю, и что надо бы вести себя более скромно, а иначе будет «бо-бо», — вкратце поведал я, пожав плечами. — Меня больше напрягает то, что она разговаривать нормально не умеет. — Ты про грубость? — уточнил Саша. — Ага. Всё хамит, будто я ровесник ей. Не скажу, что мне как-то обидно от её возгласов, просто как-то не приятно вести диалог с человеком, который заведомо считает тебя каким-то… унтерменшем. — Как бы странно сейчас не прозвучало, но мы уже все привыкли к этому, так что считай это условной нормой с которой приходиться мириться, — с некой досадой во взгляде махнул рукой Стёпа. — На той недели какая-то девочка попробовала на неё настучать директору, но то ей, как ты уже понял, не поверил. — и как-то мрачно замолчал, очевидно не став договаривать подробности окончания этого случая.       Но это сделал Саша. — После этого Инесса сделала так, что эту девочку выгнали из лагеря. И в город её увезли даже не на специальном рейсовом автобусе лагеря, а на старенькой «Волге» Пал-Палыча. Это физрук наш, хороший мужик. Тоже замдиректора не долюбливает, но как и мы, и как другие работники лагеря, сделать ничего не может. Здесь у всех руки завязаны, да рты заклеены. — Подписываюсь под каждым словом. Так что не думай, что мы тебя здесь сейчас страшилки рассказываем. Всё это было, и всё это есть сейчас. — Степан внеочередной раз поддержал товарища по делу. — Представь себе злую кусачую собаку перед входом в дом, а перед ней человека. Образно говоря, собака — это Инесса, а человек — мы. Сделаешь шаг вперёд — и она броситься на нас, а… — Хорош, я тебя понял, — перебил я парня, устав слушать весьма удачные аналогии на Инессу-собаку. — Вы мне лучше поведайте, почему директор этой девочке не поверил?       Я тут смекнул, что сейчас могу запросто выудить у разговорчивых «сторожил смены» какие-нибудь новые подробности касающихся местного Гитлера в юбке. Поэтому «бегунок» потерпит, ибо интересующая меня информация будет на порядок важнее клочка бумаги. А вот что даст мне информация — узнаю позже. Но, думаю, извлечь из неё что-нибудь полезное мне точно удастся (в худшем случае нет).       Тем временем оба радиотехника уже разогрели паяльники и, экипировавшись фартуками, рукавицами и защитными очками, разложили перед собой какие-то платы, отдалённо напоминающие тонкие и вытянутые ириски (ну всё, Дим, не поел, так теперь все мысли будут неминуемо о еде). После чего принялись старательно заниматься пайкой — процесс муторный и долгий, если верить рассказам того мастера с закрытого радиотехнического завода, что проходил у меня по делу о хищении стройматериалов. Но занятые руки и глаза никак не помешали моим товарищам ведать мне интересные истории…       …Многого я, к сожалению, не узнал. По словам радиотехников, Инесса Владимировна (она же «Комендант», «Надзиратель», «Крыска», и в редких случаях «Овчарка») на должности заместителя директора в «Кукушонке» работает не первый год, и по слухам тех, кто приезжает в лагерь уже не впервые — творит свои бесчинства с завидной регулярностью. В самом начале нашей смены, один парнишка из какого-то там отряда случайно пролил на её юбку кисель, после чего Стерва на неделю запретила поваром выдавать бедолаге сладости и исключить сахар из чая, а вместо компотов подавать воду. Но это, как оказалось, ещё цветочки. Следующим поступком со стороны замдиректора был роспуск кружка пения — видите ли, ей не нравилось что в свободное время пионеры пели сидя на лавочке под её окном. Затем она забрала посылку от родителей, которая пришла к девочке из четвёртого отряда — Инессе не понравилось, что ребёнок нарисовала её портрет на асфальте цветными мелками. Казалось бы — неуместная злоба вкупе с неприемлемыми и абсурдными видами наказаний должны были повлечь за собой своевременные доносы недовольных вожатых и пионеров к директору. Но не тут-то было — директор, при всей доброте своей широкой души, наотказ не верил словам пострадавших, считая их неуместными без каких-либо доказательств. Плюсом к этому шёл факт того, что по словам самого директора он давно знает Инессу Владимировну как «порядочного» и «отличного работника по воспитательным вопросам», и потому попросил впредь не тревожить его очередной «ложью, направленной на очернение имени своего помощника». А после истории о том, что в прошлом году она уволила, а после посодействовала исключению из комсомола вожатого который пытался доложить о ней в райцентр, я понял — Стерва и впрямь в силах сделать со мной тоже самое. — Вот такие у нас тут пироги с котятками… — вздохнул Стёпа, посмотрев на меня через окуляры защитных очков чуть грустными глазами. — Говорю же, мы посреди минного поля. И не туда, не сюда. Ничего не остаётся, как просто с этим всем смириться и, спрятавших по кружкам, дабы ей «глаза не мозолить», вести незатейливую смену в ожидании её скорейшего окончания. — Ну-у, блин… Ты прям совсем уже пессимистичную песню запел, — скривился я в лёгком отвращении к такому «не боевому» настрою. — Не верю, что ничего нельзя сделать. Из любого конфликта всегда можно выйти победителем, главное разработать хороший план и придерживаться его до самой, скажем так, финальной битвы. — Хех, тебе-то легко говорить… — невесело хмыкнул Степан. — Угрозы — угрозами, а по факту тебе ничего серьёзного не будет.       Интересное заявление. Интересно, с чего это он так решил? — А… позволь поинтересоваться, чем моя скромная персона лучше остальных пионеров? — А ты разве не знаешь? Ни для никого из нашего отряда, да и для вожатых не секрет, — начал своё заявление Стёпа, — что… — Ккхм! Кк-хм!!!       Громко прокашлявшись в кулак, Саша быстро выключил паяльник и отложил его в сторону. Подняв защитные очки на лоб, он упёрся правой рукой об край стола, а левой взялся за пояс, после чего бросил на своего друга нехороший прищур, и поинтересовался: — Ну-с, что скажешь в своё оправдание? — Эм-м… о чём ты? — экстренно завершив диалог со мной, Стёпа обернулся к своему товарищу и, скрестив руки на груди, принялся ждать подробного пояснения, при этом сохраняя на лице неподдельное удивление.       Вместо прямого ответа, Саша кивнул на какую-то коричневую пластинку с деталями, что лежала на его рабочем месте. И только после этого сказал: — Хах, ты ещё и спрашиваешь? Колись: это ты мне в плату гвоздик вбил?! — Ч… ч-чего? Дружище, ты в своём уме? — вопросами на вопрос ответил Стёпка. — Чтобы я кому-то испортил плату? Ты это сейчас серьёзно?       Не имею что-либо против этой двоицы, но свои оправдания Стёпа говорил таким… ммм… фальшивым тоном, словно что-то скрывает. Но тем не менне, настрой у Сашки сейчас был серьёзным — лицо свирепело на глазах, а руки то и делали что постепенно сжимались в кулаки. Того гляди, и вовсе схватит со стола паяльник и наброситься на свого коллегу. Конечно, я преувеличиваю, и вряд-ли дело дойдёт до кровопролитий. Но я не глухой, и не тупой (насчёт последнего есть сомнения): Саша прервал наш диалог не зря — Стёпа что-то случайно взболтнул про меня. И пока железо ещё горячо, нужно ковать информацию, и как можно быстрее. А ненужная разборка между радиотехниками, которую сейчас, как я думаю, пытается разыграть Саша, может сыграть им только на руку, и после неё пришедший в трезвый ум болтун-Стёпа поймёт что чуть не спалил всю контору и будет старательно всё умалчивать. С чего я так решил? Просто я прекрасно вижу, как на плате с которой работал Саша нет ни единого гвоздика. Да и «неисправность» он обнаружил не раньше, не позже, а именно в тот момент, когда Стёпа начал разбалтывать их тайну. — Тише, тише, ребят. — я встал между пионерами, как рефери между бойцами на ринге. — Век благородных дуэль прошёл, так что давайте решим дискуссию без лишних телодвижений? — Да я и не собирался ни с кем драться, — удивился Стёпа. — Я просто хотел узнать, почему это он решил, что я испортил его имущество.       Видать, Степан ещё не понял к чему его дружок устроил весь этот спектакль — или понял, и просто умело подыгрывает ему. — Хах! Да всё просто — конкурс! — уверенно заявил Саша. — Хочет нечестным способом выбить конкурента и в лёгкую занять первое место. Это же очевидно!       Молодец, звучит вполне правдиво. Только я уже тебя раскусил, и в дальнейшие сказки верить не собираюсь. — Вполне очевидно, — спокойно кивнул я. — Но что если ты сам специально испортил свою плату, чтобы обвинить в этом Стёпу? Нечестное соревнование — не соревнование. — Пф-ф-ф, — Сашка, как и было ожидаемо, закатил глаза. — При всём уважение к тебе, Дим, но ты недостаточно хорошо меня знаешь, раз делаешь такие уверенные заявления насчёт какой-то там моей «нечестности», которой нет. — Я не заявляю, а предполагаю. Это раз, — сказал я, продолжая держать себя в спокойствие и безмятежности. — К тому же в отличии от тебя я говорю без резкости, от которой тебя самого сейчас всего порвёт. Поэтому попрошу тебя успокоиться и держать себя в руках. Это два. И третье — дай мне плату. — Зачем? — якобы «не понял» Саша. — Следственный осмотр. Хочу убедиться, есть ли этот гвоздик там вообще. — По правилам техники безопасности, я не имею права передавать опасное и сложное радиотехническое оборудование и материалы лицам в них не специализирующихся. К тому же без ведома закреплённого за мной мастера, то-есть Виктора Дмитриевича. — довольно грамотно открестился Сашка.       Хитёр, жук. Знает матчасть, да и импровизирует достойно. Но когда я работал в милиции, то похитрее видал. — Под понятием «опасное оборудование и материалы» ты имеешь ввиду отключённую от всего плату, которую можно держать даже голыми руками?       В это врёмя Стёпа лишь с немым интересом наблюдал за нашей дискуссией, и не предпринимал попыток влиться в чужую словесную перепалку. — Да, ты абсолютно прав. Это я и имею ввиду. К тому же, гвоздик я уже убрал. — Саша невозмутимо продолжал стоять на своём.       Неужели та тайна, которую он так яро отстаивает настолько серьёзная? Что если это именно та тайна, которая прольёт свет на всё, что происходит вокруг меня? На этот лагерь, моё омоложение, перемещение во времени?.. Или может я просто где-то просчитался, что-то не так понял, и теперь зря пытаюсь вывести невиновного парня на чистую воду? Что, если это просто я тупой параноик который постепенно стал сходить с ума?       Как обычно — не знаю… — Стёп. Что ты там говорил насчёт того, что мне не стоит опасаться кары Инессы Владимировны? — устав спорить с упёртым радиотехником Сашей, я напрямую обратился к радиотехнику Стёпе. — Эм… да вроде ничего особенного. — почесав затылок, Стёпка тут же принялся скорее менять тему разговора: — Просто знают, что приедет парень издалека, надо бы встретить как подобающе…       Я так и знал! Отговорки! Поздно отступать — надо действовать решительнее! — Степан! Врёшь! — строго рявкнул я на парня, от чего тот аж в испуге сделал пару шагов назад, а Саша насторожился. — Я — из Летово. Ты и сам оттуда. Весь наш отряд из Летово, я ясно помню эти слова! Так какие речи могут быть об «парне издалека», а, Стёп? — Так, Дим, успокойся… — Стёпа поднял перед собой руки, чтобы, как я понял, в случае моей атаки незамедлительно отразить её. — Не горячись, ты… — Дим, не лезь в наши разборки. Пожалуйста. Вопросы будешь задавать только после того, как мы уладим свои, — да сегодня из Сашки прямо-таки прёт уверенность, так теперь ещё и дерзость и смелость подоспела. — Я тя умоляю, какие-такие разборки, Саш? — меня это всё уже начинает напрягать. — Про испорченную плату? Так ты покажи нам её, и укажи на место поломки, иначе все твои предъявы — просто пшик! Пустые звуки без вещественных доказательств. Если не можешь дать плату в руки, то хоть покажи со стороны. Или не можешь?       Саша молчал. Проглотил язык и Стёпа, которые всё ещё стоял в ступоре и не опускал поднятых рук. Не говорил и я. Повисла тишина, которую разрывал лишь еле слышимый треск издаваемый люминесцентными лампами на потолке. И в этой тишине, пока мы с Сашкой играли в гляделке, я решился на ещё более серьёзный шаг. — Тогда я сам посмотрю. С дороги.       С этими словами я резко метнулся вперёд, к плате. В следующее мгновенье Саша осознал, что происходит, и бросился на защиту треклятой радиодетали. И как-то только моя рука оказалась в паре сантиметров от платы — перед ней возник Сашка и закрыл своей грудью. Ударившись об него, уже не успевал затормозить рывок, и поэтому я случайно навалился на парня всем телом и мы оба упали на стол.       Это было внезапно и быстро. Как и раздавшийся неприятный хруст пластика, следом за которым ко мне наконец пришло осознание случившегося…       Оттолкнувшись от стола, я вновь встал на ноги, и тут же незамедлительно протянул руку помощи радиотехнику — если мы действительно сломали плату, то ему в спину могли попасть осколки пластика, что ни есть хорошо. Но тот лишь оттолкнул её и встал сам, без моей помощи. — Цел? — всё также коротко бросил я. — Да иди ты!.. — Сашка обернулся к столу и уставился на плату.       Вернее, сразу на две платы — она, как я и предполагал, сломалась пополам… — Ка-апец… — нервно выдохнул Саша, запустив руку в свои светлые волосы. — Аншлаг. — Чудики, блин! — наконец заговорил Стёпа. — Дим, не прими в обиду, но вот зачем ты это сделал?       Э-эх-х, сказать бы им правду, зачем я это сделал, так ведь нельзя! Мою историю про «путешествия во времени» сочтут за глупую ложь — это в лучшем случае. В худшем — запрут в психушке. — Что я сделал? — я перевёл взгляд на Стёпу. — Может, я попытался уличить его во лжи? Или ты хочешь сказать, что действительно вставлял какой-то там гвоздик в чужую плату? М? — Я уже сказал, что ничего не делал, — ответил тот. — Или тебе тоже нужны какие-то доказательства? — Знаешь-ка что, дружок?.. — вновь начал я и осёкся.       Надоело. Я ничего не добился. Хотя нет, кое-что всё же получилось — испортить отношения с радиотехниками и сломать важную радио-плату, которая необходима для какого-то там конкурса. Вот чего добился. — Вчера ты был другим, а сейчас как-то резко изменился. — с тоскою проговорил Стёпа и похлопал горевавшего Сашку по плечу. — Наверное, зря мы все старались для тебя.       Он был прав — я поступил неправильно. Не по чести. Поддался своим заморочкам о неком великом заговоре против меня, и… вот мне и «и». Теперь я просто молчал, опустив глаза в пол. Мне было нечего сказать. Хотя-я… нет, кое-что всё же можно — «Извини». Но что даст это слово? Оно не починит сломанную деталь. Сказать из вежливости? Эта «вежливость» не восстановить веру в меня как в хорошего парня. Поэтому я принял решение сказать нечто другое: — Когда конкурс заканчивается? — Хех, тоже поучаствовать хочешь, Кулибин? — грустно съязвил проговорил Стёпка, и с сомнением посмотрел на поломанную плату. — Или помочь? Прости, конечно, но ломать — не строить. А радиотехника — дело тонкое, так что тут твоя грубая сила нам не нужна. Ты уже и так «хорошо» помог…       Мог бы просто сказать «Помощи не надо, иди лесом», и не распинаться насчёт «тонких дел» и «грубой силы»… Но помочь-то всё равно надо, ведь это же моя вина что всё так вышло. Значит и разгребать последствия тоже мне. — Просто скажи дату, Петросян. — аккуратно отпарировал я, ибо в данный момент любая глупая шутка или колкая фраза могла только подлить масла в огонь этого внезапного конфликта. — В субботу итоги, но сдать работу надо в пятницу. — в той же манере ответил парень. — А сегодня вторник. Какой тебе толк с этой информации, если вы умудрились сломать последнюю более-менее хорошую радио-плату в лагере? — Ну как же? Эта информация дала мне срок до утра пятницы. — сказал я и, обернувшись к радиотехникам спиной, побрёл в сторону выходу, напоследок бросив: — Успеете сделать за пол дня то, что вам нужно? — Да. — прилетел в след голос Сашки.

* * *

      Оставив позади себя душное помещение, и стараясь не думать об произошедшем, я в темпе спустился по крыльцу и вышел на проложенную между кружками дорогу. Вытащил из кармана проклятый клочок бумаги, развернул, посмотрел, закатил глаза, вздохнул. «Театрально-музыкальная, етить его, секция… — продублировал я прочитанное в мыслях, пока убирал «бегунок». — Там же Мила, вроде бы…»       Я девчонок никогда не боялся. Это мои однокурсники, когда попадали за один стол с представительницами прекрасного пола начинали трястить, потеть и заикаться, словно на допросе сидели. У меня же, если не изменяет память, подобного опыта общения было мало: даму сердца я не искал (ибо всегда было как-то не до этого), подруг не заводил, а в универе всегда сидел один — потому что сидеть прямо перед преподавателем мало кто хотел. Конечно, немногочисленные контакты тоже имели место быть: на работе в милиции среди коллег были и женщины, да и в магазинах города в основном работали продавщицы, а не продавцы. Поэтому у меня просто не было возможности понять — какого это, бояться девушку?       Но учитывая болтливость Милы, я могу с гордостью вручить ей орден первой девушки с которой мне не хочется пересекаться (хотя нет, Инесса Владимировна её немного опередила). И не потому, что Мила человек плохой. Нет. Просто не привык я к излишне говорливым людям — я же всю жизнь как сыч провожу, всё это дурацкое «расследование» веду. Не комфортно мне как-то с этой привлекательной блондиночкой помногу общаться, не…       Стоп… А чего это я опять начал бубнить? Если меня что-то не устраивает в человеке, то это только сугубо мои проблемы, и ничьи больше (опять же, есть исключение в лице Стервы). Мне тут помимо старых проблем ещё и новые разгребать надо, а я стою как столб посреди улицы и на людей ярлыки вешаю. Надо бы уже научиться быть поскромнее даже в мыслях, а то в последнее время совсем себя не узнаю — ною, ворчу…       Нет чтобы наконец взять и выкинуть всё дурное из головы, при этом позабыв все эти «расследования». Плюнуть на поиски прошлого, отказаться от серого прожитого, и просто взять, перемахнуть через забор лагеря и устремиться в зелёное поле навстречу горизонту, ведь лето же и…       Д… да какое к чёрту лето?! Я снова молод!.. Из взрослого, коротко стриженного и с тусклыми глазами угрюмого себя, я вновь стал, э-ээ… собой, но только молодым! Да, именно так! Может просто высшие силы сжалились надо мной и дали мне, уже изрядно похлебавшего горя мужику второй шанс? Шанс всё исправить. Шанс начать всё с чистого листа, как я тоже всегда мечтал…       От постепенного поступающего в сознание счастья, я аж плюхнулся на скамейку и откинулся на спинку, задрав голову и посмотрев в бескрайнее синее небо. Остановил поток мыслей и замолчал…       Чёрт, хорошо-то как…       И пусть весь мир, и эта Стерва подождут… — Угадай кто?       Следом за внезапно прозвучавшими словами, мне на веки легли чьи-то нежные, тёплые руки.       И это всё было настолько внезапным, настолько неожиданным, что вновь на подсознательном уровне сработали рефлексы! Мои руки тут же бросились к предполагаемой угрозе, в то время как тело, извившись словно змея, вынырнуло со скамьи. Я вновь крепко стою на ногах, что позволило мне совершить короткий, но сильный рывок на себя. Доля секунды — и до моих ушей донёсся еле слышимый глухой стук, а следом за ним испуганный взвизг: — Аа-й!!!       Наконец я принялся открывать глаза чтобы оценить характер последствий, хотя уже примерно понимал что увижу.       И не ошибся…       На скамейке, где я сидел пару секунд назад, вдоль всей длинны сидушки растянулась знакомая болтушка с белыми волосами и миловидными глазами. Хотя сейчас её глаза были не совсем уж и милыми… Скорее, удивлёнными, а на лице застыло выражение полное неподдельного восхищения. — В… Ва-ау-у!!! — последовал ответ… к которому я был не готов.       Я… я вновь навредил человеку…       По своей тупости, идиотизму и нерасторопности причинил девушке боль и, возможно, даже травму!.. А… а она вместо ожидаемых проклятий и прочего гнева, тупо лежит и восхищается случившемуся… «Я всё больше начинаю тебя бояться, Мила… » — медленно протянулась мысль. — Как ты это сделал??? — поступил не менее внезапный вопрос от девушки, когда она резко поднялась из положения лёжа в положение сидя. — Н… научи меня также! — Бл… блин! Мила, ну… ё-мое! — наконец выпал я из ступора и принялся вступать в словесный контакт. — Ты чего пугаешь? Я ж тя случайно и убить мог!.. — А ты и это умеешь??? — глаза девушки расширились ещё сильнее. — Ну ничего се-е-е ты солдат!       Да-а, ещё какой «солдат» — за разбитый в первый день службы нос сержанта, все последующие два года по вечерам картошку чистил… — Ну да, умею, — спокойно кивнул я, усевшись рядом с девушкой. — Слушай, а ты к Вале не хочешь сходить? — Нет, ты что! Мне некогда у Валентины И… И… ну, короче, нету времени там сидеть! — моментально открестилась девушка от похода к врачу. — Тогда сейчас сиди смирно, не дёргайся, и не пугайся, пожалуйста…       С этими словами я осторожно взял её за подбородок и принялся плавно поворачивать ей голову то левым боком, то правым, осматривая лицо на наличие фингалов и прочих возможных повреждений.       Хах! Видел бы сейчас кто-нибудь её выражение лица: если в медицине ещё не описано это состояние, то я назову его «Квантовое сверх офигевание в квадрате». Нет, даже не квадрате, а в кубе — я много чего успел повидать, но когда рот и глаза открыты настолько широко, насколько это возможно, а на лице отчётливо читается искренне охреневание от происходящего, вижу впервые. Наверное, Мила могла бы и возразить моим действиям, но почему-то продолжает молчать, и не пытается мне помешать. Да даже элементарно ресницы не опускает — всё, кажись сознание Милы постигло дзен этого мира и улетело в космос… — Возможно, мне стоило бы спросить у тебя разрешение, прежде чем начинать твой медосмотр, — в пол голоса проговорил я, аккуратно перенося руки с лица на макушку головы, чтобы разглядеть синяки, если таковые имеются. — Прощу прощение за мою самовольность. — Ну-у… ладно, ничего страшного. Спасибо за заботу. — нет, всё-таки Мила ещё с нами, не в космосе. — Дай-ка угадаю: ты и лечить умеешь? — А ты что, не веришь? У меня, меж-прочем, отец не абы кто — а самый настоящий военный медик. Офицер! Грех при таком родстве не уметь людей лечить, ага. — гордо заявил я и слабо улыбнулся. — Да ладно? Вау! Это же круто! Н-наверное… — сказала Мила. — Он у тебя всё ещё служит? — Гм… он… ну, не-е, нет уже… в смысле, он в Афганистане… м-м-м… ж-живёт… — честно говоря, от этого вопроса мне стало немного не по себе, и у меня даже язык заплёлся. — Там, это… долгосрочная отставка, короче, не могу раскрывать подробностей… — Понимаю. Военные тайны и всё такое, — девушка вновь мило улыбнулась. — Но… тебе однозначно повезло иметь отца. Я вот, например, своего совсем не знаю. Точнее, не помню его. Он уехал обратно в Японию, когда я была совсем маленькая…       Так, пора срочно менять тему разговора, иначе мы оба падём в взаимное уныние и тоску. — Мда, грустная история… — ушибы, травмы, кровотечения и прочие недуги не обнаружены: то ли я слабо ударил, то ли она приземлилась мягко, но главное что всё обошлось, и к Вале можно не идти. — Так-с… слушай, а что-то у тебя как-то рано выгорание корней волос началось, или… — Они крашенные, дурашка, — хихикнула девчонка. — Так они у меня чёрные сами по себе. Потом, как поступлю в университет, обязательно перекрашусь в синий. Или в бирюзовый. Или в красный. Не знаю. Мама настаивает на каштановом цвете волос, как например у Алинки. — А что, Музы… тьфу, то-есть Алина, тоже крашенная? — между делом поинтересовался я. — Не знаю, — пожала плечами девушка. — По виду, вроде как цвет волос натуральный у неё.       Так, и опять же — мы тут спокойно можем сидеть и задушевно болтать до самой ночи. Я, конечно, не против этого, но только разговорами мои проблемы не решить. — Понял. Мила, подскажи пожалуйста, ты не знаешь где находиться кружок музыки и пения? — Конечно знаю, я же там как заведующая и почти что единственная участница в одном лице. — незамедлительно последовал ответ. — А тебе зачем? Стой, ты… ты-ы хо-очешь з… записаться??? Ура-а! Хи-хи!.. — девушка распалась в счастливой улыбке, но увидев в моей руке «бегунок», тут же повесила нос: — А, ну, это что-ли… Ну, давай сюда, подпишу…       Судя по погрустневшему лицу, она не на шутку так расстроилась. — Я пока ещё не определился, в какой кружок запишусь, — честно сказал я, передавая «бегунок». девушке. — Сначала все обойду, а там видно будет.       Интересно, какой раз за день я это уже говорю? Да и кого я обманываю — даже если куда-то вступлю, то навряд-ли буду приходить. И не потому, что я человек такой гадкий. Просто некогда мне это всей это радиотехники, музыки, пения, и прочего. У меня есть более глобальные проблемы, решению которых все эти секции будут только мешать. — Но-о-о, я был бы не против, если ты устроишь мне экскурсию по своему кружку. — сказал я это лишь из-за уважения к Миле, да и как-то не хотелось оставлять девчонку грустной и в обиде, и так уже успел с двумя парнями поцапался. — Это было бы здорово. — П… правда? — похоже, мой маленький план по увеселению Милы удался. — Угу-у, — медленно протянул я, кивая головой. — К… конечно же покажу! Пойдём! — девушка вновь зарядилась какой-то весёлой энергией и, быстро спрыгнув со скамейки, схватила меня за руку и потянула за собой. — Идём! «Интересно, она так радуется потому, что у неё в кружке никто никогда не бывает, и я первый кто вызвался зайти туда добровольно? Просто других версий я пока себе представить не могу» — подумал я, пытаясь поспевать за Милой которая, словно выпущенная из автомата пуля, безостановочно летит вперёд к своей цели (дурацкое, наверное, сравнение, но я архитектор, спецназовец, зануда, но только не диктор, и уж тем более не писатель, так что мне простительно).       …Как оказалось, кружок музыки и пения находился в небольшом бирюзовом домике с длинной верандой и широкими панельными окнами из толстого стекла. Перед самим же зданием находилось множество ухоженных клумб с цветами, названия которых я не знал в силу отсутствий широких познаний в области ботаники.       Внутри всё было также привлекательно, как и снаружи — лакированные берёзовые доски на полу, стенах, потолке; длинные подвесные люминесцентные лампы; портреты русских композиторов; чёрная доска, на которой с помощью белого мела были изображены ноты какой-то композиции и полустёртая фраза «П…чка сиг…р…т, В.Ц…й». И, как очевидно из названия сего места, разнообразное множество музыкальных инструментов: пара гитар, как «классика», так и моя любимая «акустика», пианино «Берёзка», скрипка без струн, несколько барабанов, что-то похожее на кларнет — и, куда же без одного из символа пионеров, горна. А Мила не обманула — провела по всему кружку, ткнула в каждый инструмент и коротко, но шустро рассказала о них. И, кажется, могла бы говорить и дальше без остановки, как раз она случайно съехала на тему «почему у Чайковского только семь симфоний…», но мне надо торопиться. И так уже почти десять минут тут торчу, а «бегунок» она мне так и не подписала. — Мила-а-а, — в пол голоса позвал я, когда девушка мечтательно посмотрела в окно после слов о мечте стать композитором. — Знаешь, — начал было я, одновременно вместе с собеседницей рассаживаясь друг напротив друга. — Очень ценю тво… — Можно просто Эмиля, — тут же перебила меня девушка. — Меня так полностью зовут. Хотя… Мила мне больше нравится, так что забудь… Ой, да я тебя перебила! Прости, прости!..       Хм, а я думал Мила — это сокращённо от Людмила, или, там, допустим, Милана. А оно вон как, «Эмиля». Красивое имя, но слышу впервые. — Я очень ценю твою компанию и то, что ты показала мне весь свой кружок, но не могла бы ты уже подписать мне «бегунок»? — спокойно продолжил я, сохраняя на лице добрую улыбку. — Мне ещё надо успеть в другие заскочить, а времени не так уж и много. — Ах, да… конечно, сейчас! — точно такой же улыбкой ответила мне девушка, но при этом её глаза отчётливо сверкнули грустью и тоской. — Та-ак-с… Как тебе тут, у меня? — между делом поинтересовалась она, ставя подпись в нужном квадратике. — Понравилось? — Миленько тут у тебя, чистенько, инструменты стоят. Композиторы, гм… висят, — я знаю, я — дурак. — Жаль, что я играть почти ни на чём не умею. А так бы может сыграл на гитар… — На гитаре??? — услышав мои слова, Мила тут же сложила подписанный «бегунок» пополам и вернула его мне. — Ну-у… — и зачем я только это ляпнул. — Очень и оч-е-ень плохо играю… Да и то, если только по аккордам, и лишь на акустике…       Зря я вообще это сказал…       После моего признание в слабой дружбе с семиструнной, лицом Милы незамедлительно овладело восхищение — оно стало ярким, по-задорному весёлым, и ещё более красивым, чем прежде (всё же, «улыбка девушкам идёт», как говориться). В следующие несколько секунд Мила продолжала молча сидеть на стуле, прикрывая руками широко открытый рот, а вот удивлённые глаза она закрыть уже была не в силах. Кажется, это называется «приятный шок» — неопасное психо-физическое состояние человеческого организма, вызванное резким возбуждением нервной системы, путём принятия какой-либо позитивной информации (пора бы уже завязывать с привычкой брать с собой в туалет книге по психологии…). Тем временем моя собеседница чуть ли не взлетела со стула и, коротко бросив не оборачиваясь «Щас, секунду!», устремилась к одиноко стоящей в углу акустической гитаре. — Фу-у-ух… — лишь сумёл выдохнуть я полушёпотом, «предвкушая» предстоящий концерт по заявкам.       Вооружившись музыкальным инструментом, девушка вернулась обратно, поудобнее уселась на стуле, запрокинула одну ногу на другу, и… резко встала, подошла ко мне и протянула гитару. — А я же только в арми… эм, а-а-а… — Чего? — не поняла мою речь Мила.       Она смотрела на меня с такой верой и счастливой улыбкой, что даже как-то не хотелось ей говорить полную правду. Правду о том, что я кроме армии, ни где больше не пытался играть на гитаре. Да и было это уже столько лет тому назад, что я сейчас даже какого-нибудь одного аккорда не вспомню. Да и какая к чёрту здесь армия, если мне сейчас семнадцать?.. — Ар-р-р… — продолжал тянуть я, в попытках придумать другое оправдание. — «Ария»? — предположила девушка, продолжая смотреть на меня с огромной надеждой.       Нельзя говорить правду, она расстроиться ещё сильнее… — Н-не-ет, ч… какая, блин, «Ария»?.. — Эм-м, группа?..       Я чувствовал, как от волнения медленно начали нагреваться щёки и лоб, а воздух вокруг словно начинал дрожать. — Как-то, знаешь… это-о… жарковато тут у тебя! Д-да!.. — медленно проговорил я, пытаясь оттопырить воротник своей спецовки. — Я, пожалуй, пойду на улицу… — Ди-им, — осторожно обратилась ко мне, не на шутку перепуганная Мила. — Ты-ы… ты в порядке? Может, к Валентине Ивановне сходим?       Только не к Вале! Ещё не хватало, чтобы меня на целый день в больничной койке с температурой упекли! — Не, я просто подышу воздухом, ладно? Этого… этого будет достаточно, поверь… — сказал я, встав со стула и, нащупывая руками стену, спиной двигался в сторону выхода. — Ага?..       Рука наткнулась на спасительную дверную ручку, и я, не думая, и не дожидаясь от девушки ответа, устремился прочь, подальше от этого кружка…

* * *

      Оказавшись на крыльце, я, опасаясь преследования со стороны волнующейся девушки, решил бежать. Бросился вперёд по дороге между кружками, а затем, свернув налево, промчался по подстриженной траве и затерялся в зарослях берёзы.       Осмотрелся на наличие посторонних — вроде, никого. Только слабый шелест листьев, природа вокруг, да ярко-голубое небо над головой. «Вот и славно», — с этой мыслью я уселся в тени широкой берёзы и, запрокинув голову, принялся обдумать свои идиотские выходки и дышать отрезвляющим лесным воздухом, который постепенно начинал приводить меня в «нормальное» состояние.       Что имею по итогу? Злого замдиректора, который будет пристально за мной следить, двух обиженных на меня парней, и, скорее всего, разочаровавшуюся, всё также во мне, девчонку.       Класс. Просто супер.       И если первая проблема в лице Стервы появилась только из-за её собственного мерзкого характера, то вот инциденты с радиотехниками и Милой, это я уже сам набедокурил. Признаю — моя вина.       Мда…       И что делать? Пойти извиняться? Так и вижу, как я на коленях каюсь перед Милой за то, что экстренно ретировался при виде гитары — ну, бред же! Надо извиниться как-нибудь по-другому, чтобы… чтобы что?.. Да фиг его знает…       Не хочется опять никому врать. Но ведь и сидеть сложа руки тоже нельзя — таким способом проблемы не решить. Что ж, похоже, остаё…       До моих ушей донёсся сильный шелест травы — кто-то идёт. Сильнее прижавшись спиной к стволу берёзы, я аккуратно выглянул из-за импровизированного укрытия и осмотрелся. Навстречу мне, огибая растущие тут и там деревья, шла…       Яна.       Девушка была абсолютна одна и без какого-либо сопровождения, что весьма странно, ведь по её же словам, бродить по лагеру в одиночку ей весьма некомфортно из-за повышенного внимания со стороны отряда Жени. Но сейчас, похоже, точно такое же исключение из правил, как и вчера поздним вечером на площади.       Всё такая же красивая… Всё с той же небольшой, милой улыбкой… И неизменно сверкающими доброй грустью глазами. Она остановилась в пяти метрах от меня и, не заметив прячущегося за деревом друга по отряду, сняла с плеча сумку, больше похожую на советский офицерский планшет времён Великой Отечественной войны, только её экземпляр был весь расшит узорами цветов и растений (к слову, смотрится такая художественная импровизация весьма красиво, мне очень нравится). После этого девушка также села на мягкую траву, в прохладную тень развесистой берёзы, и вытащила из сумки какой-то свёрток. Развернула — в нём оказалось несколько тёмно-коричневых трубок неизвестного предназначения. Затем полминуты нехитрых манипуляций — и вот уже в руках девушки оказалось что-то, отдалённо напоминающее флейту.       И прежде чем начать играть, девушка осмотрелась — мне пришлось экстренно спрятать свою дурную башку под защиту дерева и затаить дыхание. Пронесло, не заметила.       Тут-то я и услышал эту красоту*…       Тихое, мелодичное звучание прекрасного музыкального инструмента успокаивало душу, расслабляло тело и разум, останавливало поток моих вечно глупых мыслей. Голова будто-бы очищалась от всего плохого и становилось вновь свободной для добра и позитива…       Продолжая слушать эту композицию, мне всё меньше хотелось думать о проблемах, о телепортации в прошлое, возможных заговорах, экспериментах и инопланетных похищениях — становилось абсолютно всё равно…       Музыка усилилась — видимо, произведение подходит к своей кульминации — и я позволил себе наглости вновь выглянуть из-за берёзы чтобы понаблюдать за процессом исполнения…       Но как на зло, моя рука дрогнула, тело покачнулось, и я заметил, что земля стала слишком быстро приближаться к моим глазам…