Этот город — наше неизбежное начало

Шото неожиданно открывает глаза, заставляя Изуку вздрогнуть. Он резко набрасывается на него, и Изуку, ещё не до конца проснувшийся, быстро теряет координацию, очнувшись уже на спине, прижатый чужим телом к полу. Он порывается вырвать руки из хватки, но останавливается, когда сталкивается с чужим взглядом. Ошалелым и ничего не понимающим взглядом. Шото выглядит помятым, сонным и недоумевающим. Его белая рубашка лишилась парочки пуговиц и приобрела несколько кровавых засохших пятен в комбинации с дикими складками и въевшейся в ткань грязью. Лицо покрыто синяками, взъерошенные волосы, судорожно мечущийся взгляд. Он похож на зомби, которого прошлой ночью превратили обратно в человека. Изуку ощутимо расслабляется и облегчённо выдыхает, отмечая, насколько сильно был напряжён. — Что? — Шото выглядит максимально сбитым с толку, из-за чего хочется истерически рассмеяться, но Изуку сдерживается. — Ничего. Просто думал, что ты навсегда с катушек слетел. Входная дверь открывается. — Дорогой? — из проёма показывается голова Инко. Шото поднимает голову, и Изуку не церемонится, когда видит в его глазах отчётливый зарождающийся огонёк голода. Он резко переворачивается, вминая его в пол, и даже не собирается сдерживать раскатистый грудной рык. Шото ошарашено расширяет глаза. — Уходи, мам. Положи сумку у входа, — угрожающе говорит он Шото в лицо, но обращается к Инко. Инко отпускает сумку, даже не поведя бровью, и молча закрывает снаружи дверь. Изуку всё ещё угрожающей тучей висит над Шото, но, выждав время, за которое Инко уже должна была отойти на приличное расстояние, отпускает его и поднимается. Он подходит к сумке, закрывая дверь на ключ, и перетаскивает её на кухонный стол. Шото немного заторможено встаёт следом. Он, шатаясь, делает несколько шагов вперёд, но не подходит близко к Изуку. — Почему так болит голова? — начинает он с самого простого и насущного вопроса. Изуку в мгновение ока теряет всю свою воинственность, когда поднимает руку, бросая сумку на пол, и чешет затылок в извиняющимся жесте. — Я сильно приложил тебя об стену вчера. Прости. Шото немного подвис. Он нервно потёр глаза и всё-таки сел за стол. Изуку достал из холодильника мясо в сковородке, закрытое пищевой плёнкой. Он убрал плёнку и поставил сковородку на плиту, зажигая газ. — Что вчера случилось? — наконец решился спросить Шото. — Что ты помнишь? — Изуку неуверенно на него покосился. — Помню, как пришёл домой. Оборотень напал на Фуюми. Я выбросил его в окно. Кровь… И темнота. Это всё. — Это многое объясняет, — говорит Изуку и заинтересованно рассматривает Шото, словно он неожиданный, но долгожданный результат эксперимента. — Вчера я пришёл и увидел тебя… в неадекватном состоянии. Ты чуть не убил Фуюми. Шото напрягается. В его глазах вина и страх, но удивления нет. — Она в порядке, — говорит Изуку, отслеживая его реакцию. — Потеряла много крови, но сейчас уже в порядке. — Она поправится? — Шото опускает взгляд в столешницу. — Ещё как. Она сильная. Шото только отрывисто кивает, рассматривая стол. Изуку поворачивается к мясу, помешивая овощи лопаткой. — Кто я? — раздаётся за спиной. — Упырь, — пожимает плечами Изуку и поворачивается. Шото хмурится. — Это как вампир. Правда, от вампиров в вас только то, что вы пьёте человеческую кровь. Изуку откладывает лопатку и присаживается, выуживая что-то из сумки. Он кладёт на стол четыре одинаковых прозрачных пакета с чем-то тёмным внутри. — Что это? — Донорская кровь. Тебе нужно поесть. — Может пойдёт обычная еда? — Шото взял в руки пакет. — Вряд ли ты сможешь теперь её есть. Шото непонимающе посмотрел на Изуку, не став сыпать вопросами, и поднёс ко рту длинную трубку, надавливая на пухлую упаковку. Он выпил два литра крови меньше чем за минуту. И этого, явно, не хватило. Шото бросил последнюю упаковку и судорожно стал искать глазами ещё, успокоившись только тогда, когда на столе появилась тарелка с большим куском мяса, кровью и овощами. Он посмотрел на Изуку. — Ты сказал, что обычную еду я больше есть не смогу. Изуку присел за стол. — Это… — он замялся, — не обычная еда. Шото снова посмотрел на мясо. — Человечина? — Этот человек умер своей смертью до того, как стал стейком, — суматошно добавил Изуку, нервно усмехнувшись над собственной шуткой. — Я не буду это есть, — резко отодвинул от себя тарелку Шото с абсолютно равнодушным лицом. — Кровь ты же выпил. — Это не одно и то же. — Шото… — Я не буду есть человеческое мясо. Изуку схватил его за грудки прямо через стол. — Тогда что ты будешь делать? Ты всё ещё голоден. Будешь кидаться на живых людей? И вот тебе спойлер — ты будешь. Твой самоконтроль ни к чёрту, — он встряхнул его. — Ты вчера чуть не съел собственную сестру, чёрт тебя подери. Тебя вообще сейчас нельзя подпускать к людям, но всё что я могу тебе предложить — это не ходить голодным. Поэтому возьми и съешь чёртово мясо. Изуку ослабил хватку, но всё ещё не отпускал рубашку полностью. Шото дотронулся до его запястья, и Изуку почувствовал, как чужие руки дрожат. — Я не хочу быть монстром, — холодная маска мгновенно развалилась под его хриплым голосом. Вместо неё появилось совсем уже отчаянное и беззащитное выражение. Изуку отпустил его. — Но ты монстр, — он сделал шаг назад, оперевшись на кухонный гарнитур позади. — И я тоже. Мы все монстры в какой-то степени, просто у нас это выражается вот так, — провёл он в воздухе рукой в широком бессмысленном жесте. Шото всеми силами старается не смотреть на стол, где валяются несколько обескровленных пачек и хорошо прожаренное человеческое мясо. — Это то, кто мы есть. Поэтому возьми уже и поешь. Изуку пододвигает ему тарелку, достаёт из ящика вилку и со стуком кладёт её рядом. Шото садится на стул и берёт прибор в руки, тыкнув зубчиками в жареный кабачок. Изуку не комментирует. Прожевав, Шото съедает картошку и морковь — овощи, которые не утопают в крови и находятся на самом краю тарелке. Он подносит к губам последний чистый ломтик и резко искривляется. Изуку быстро хватает глубокую пластмассовую миску, куда отправляются назад все овощи, перемешанные с желудочным соком. Шото вытирает рот поднесённым Изуку кухонным полотенцем и снова смотрит на мясо. Он отламывает кусочек. — Вкусно. Изуку кивает. — Потом станет проще, — говорит он, выкидывая рвоту в мусорное ведро и подставляя миску под струю воды. Шото замолкает. Он доедает в тишине, открывая рот, только когда встаёт и подходит с пустой тарелкой к раковине. — Как давно ты узнал? — спрашивает он, как будто между прочим. — Что ты не человек? Почти сразу. — Как? — По запаху, — пожимает плечами Изуку, словно от одного этого должно стать всё понятно. Шото хмурится. — Не из-за самого запаха, а его… оттенка. Это сложно объяснить. У каждого свой собственный запах, но оттенки у упырей, оборотней или людей похожи. Не то, чтобы я часто встречал упырей, но упыря, который не знает, что он упырь, точно впервые. Шото не нужно разворачиваться, чтобы понять, что Изуку снова внимательно рассматривает его, как неведомый ранее объект. — Так я для тебя занимательная неведомая зверушка? — Как и я для тебя, — спокойно отбивает его почти обвинение Изуку. Шото убирает тарелку в буфет и поворачивается. — Я не считаю тебя игрушкой, — резко говорит он, вспоминая их ссору. — Никогда не считал. И да, у меня никогда не было друзей. Сложно доверять людям, когда всем от тебя нужны только деньги или секс. — Мне не нужны от тебя деньги. — Значит только секс. Уже не плохо, — улыбается Шото, отодвигая от стола стул и присаживаясь на него. — Какой же ты… — Изуку тоже улыбается, спокойно принимая подколку. — «Маленький избалованный ребёнок»? — Ты будешь до конца жизни мне это припоминать? Извини. Я перегнул палку. Но я всё равно считаю тебя ребёнком. — Так себе извинение. — Какое есть, — Изуку пожал плечами, улыбнувшись на чужую мягкую улыбку. — Мир? — Мир, — Шото кивнул, и Изуку наконец-то почувствовал облегчение. Он улыбается шире, не особо беспокоясь, что рукопожатие затягивается. В дверь постучали. Изуку отпускает руку, подскакивая со стула, и открывает дверь. — Ну как вы тут, мальчики? — Инко заходит в дом, улыбнувшись. Шото неловко встал. Изуку покосился на него и, обнаружив, что он не собирается на неё набрасываться, расслабился. — Привет, мам. Извини, что выгнал утром, — он чмокнул её в щёку. — Извините за… всё, — добавил от себя Шото, вспомнив про все неудобства, которые ей принёс. — И спасибо. — Не переживай, милый. Я мать оборотня. Со мной приключалось всякое, — она прошла на кухню, собрав со стола пустые упаковки и положив их в сумку, словно каждый день убирается за всякими кровососущими существами. — Как получилось мясо? А кровь? — она кинула сумку в угол, открыв шкафчик буфета. — Взяла первое, что попалось, после того как Изуку принёс тебя ночью без сознания. Я так перепугалась. Голова не болит? — Я в порядке. И всё было вкусно. Спасибо, — Шото перевёл взгляд на Изуку, одними глазами спрашивая «это нормально вообще у вас?». Изуку выглядит виновато. — Мисс Мидория, а вы тоже?.. — Оборотень? Ну что ты. Нет, конечно. Это Изуку от дяди досталось. Тошинори наделал много шума, вот ему и пришлось уехать, — она достала с полочки стакан и бутылку чего-то алкогольного. — Ходят слухи, что он умер, — неловко добавил Шото. — Живёхонький он, — откупорила она бутылку с чпокающем звуком. — Этот старый волк, меня ещё переживёт. Можно сказать, он вышел на пенсию, — она плеснула в стакан жидкости. — Пойду-ка я переоденусь. Шото посмотрел на Изуку, когда Инко вместе со стаканом ушла в спальню. Изуку вздохнул. — Она переживает. Дядя Яги был серьёзно ранен. Он в плохом состоянии. — Что случилось? — Он никогда не рассказывал, — он прислонился к стене. — Просто приехал как-то полумёртвый и начал плести что-то про старость. Оказалось, потерял печень, пол-легкого и почку, но выглядел более ли менее живым. Уже полгода с такой раной ходит. У нас в деревне его прозвали Всемогущим. Он невероятный. Изуку с гордостью улыбнулся и мотнул головой на фоторамку в шкафу, где изображен он, Инко и Тошинори — крепкий мужчина с широкой улыбкой. Изуку чем-то на него похож. Шото не стал сдерживать ползущий вверх уголок губ. Дверь резко распахивается, с громким звуком ударяясь об стену. В дом вваливаются люди в полицейской форме, в том числе и знакомые лица медового и горчичного патрульных. Айзава заходит за ними, топя в кофе другие запахи, и бесцеремонно утыкает сбитого с толку Изуку лицом в ближайшую стену. — Изуку Мидория, вы арестованы за убийство Момо Яойрозу, Кьёки Джиро и Мины Ашидо и покушение на жизнь Фуюми Тодороки, — он застёгивает на его запястьях наручники. — У вас есть право хранить молчание. Всё, что вы скажете может и будет использовано против вас в суде. Изуку испуганно переглядывается с Шото. Из комнаты выходит Инко. — Что вы себе позволяете? Айзава кивает одному полицейскому, и тот суёт ей свёрнутую бумажку. Она разворачивает её, внимательно вчитываясь. — Ордер на обыск. Полученный в суде. Можете прочитать, но я уверяю вас: всё по закону. На ноже и на теле Мины Ашидо найдены идентичные отпечатки. Они принадлежат вашему сыну. Этого хватит, чтобы доказать его виновность во всех трёх убийствах и нападении, — он отлепляет Изуку от стены и грубо ведёт его к выходу. Инко перестаёт смотреть в бумажку, перепугано переводя взгляд на Изуку. — Не переживай, мам, — он успевает крикнуть, когда его выводят из дома. Полицейские начинают переворачивать дом вверх дном, скидывая всё с полок и вытаскивая вещи из шкафов. Шото берёт Инко за руку, отводя её подальше от чужих ушей. — Вам нужно спрятать все вещи, которые могут усугубить положение Изуку. Справитесь? Инко неуверенно кивает. — Я вытащу его. Обещаю, — добавляет он. Она резко перестаёт паниковать, сосредоточенно осматривая дом, и переводит на него взгляд: — Я рада, что у Изуку появился близкий человек. Будь осторожен, дорогой. Шото кивает и выходит из дома

***

— Шото, мистер Тодороки хочет видеть тебя у себя в кабинете. Когда Шото заходит домой, его встречает у двери Кейго — Кейго Таками, последний секретарь отца, которого он ещё не успел выкинуть за самую маленькую провинность. Чёрт его разберёт, это этот парень ещё не успел накосячить или ему удалось заполучить расположение отца. Шото до сих пор не понимает, чем Кейго отличается от остальных, но дела отца не его дела. В этот раз что-то не так. Во-первых, отец никогда не отправлял за ним своего секретаря — у Шото всё ещё имеется телефон. И, во-вторых, что с его лицом? Миловидное личико Кейго рассечено от середины носа до середины челюсти поперёк щеки. И всё бы ничего, но ещё вчера утром его лицо было цело и невредимо. Шото точно помнит, он бы заметил рану, которая заживала бы целый месяц до такого состояния, если не больше. На светлой коже краснеет длинный шрам, словно кто-то ему зарядил чем-то тяжёлым. Например, кочергой. Мысль неожиданно прилипла к сознанию, и Шото понимает, что она уже не отлипнет. Он ошарашено пялился в спину Кейго, идя за ним следом и судорожно пытаясь в голове сложить всё в один пазл. Но несколько кусочков не хватало, и все они были ответом на один вопрос: Зачем? Все вопросы отпали, как только он зашёл в кабинет отца и увидел на полу мёртвую Очако.

***

Его запихнули на переднее сиденье в большую чёрную машину, в которой обычно ездят агенты ФБР из сериалов, и Изуку понял, что что-то не так, когда она начала ехать вперёд. Не назад — в сторону города, а вперёд — в сторону шоссе. За окном пролетали дома и улицы, но вскоре их заменили только голые деревья и изредка мелькающие машины. — Куда мы едем? — наконец спрашивает Изуку у Айзавы, так и не сказавшем за весь путь ни слова. — Твоего отца не похоронили, Изуку. Почему? — он невозмутимо смотрит на дорогу. — Какое это имеет отношение к делу? — Изуку бросил судорожный взгляд на окно. — Я побеседовал с патологоанатомом, который проводил вскрытие твоему отцу. Удивительно, но все его отчёты таинственным образом испарились, — Изуку напрягся, стараясь незаинтересованно пялиться в лобовое стекло и изо всех сил делать вид, что он понятия не имеет, о чём идёт речь. — И вот какое дело… Он мне много всего рассказал. Оказывается, у твоего отца полностью отсутствовали внутренние органы, и он сделал вывод, что его убил дикий волк, игнорируя десять ножевых ранений в спину, которые и стали причиной смерти. Как же тогда вам с матерью удалось остаться невредимыми? — Везение. Судя по всему, — у Изуку вырвалась нервная улыбка. — Везение?.. — Айзава начал медленно съезжать с главной дороги на обочину. — В основном оборотни впервые обращаются в подростковом возрасте. Насколько мне известно, главным условием является убийство, так что вполне очевидно, что именно подростки идут на такие поступки под действием гормонов… Обратиться в оборотня в семь лет — такой случай нельзя назвать никак иначе как везением. Или жутким невезением. В твоём случае. — Что? — полузадушенно выдавливает из себя Изуку, пытаясь не дать панике перерасти в истерику. — Твой отец не раз проходил по статье о домашнем насилии, но всегда выходил сухим из-за того, что работал полицейским, — он остановил машину. — Представляю, что он творил дома. — Вы… — Он издевался над твоей мамой и над тобой, но однажды зашёл слишком далеко. Ты схватил нож и несколько раз ударил, понятия не имея, что это приведёт к тому, к чему привело. Ты обратился в волка. Тебе было всего семь лет. — Кто вы такой? — Изуку сжимает кулаки, но дрожь никуда не девается. Становится душно. Тошнит. — Детектив из отдела специального назначения по охоте на таких тварей, как ты. Мне вот только одно непонятно… Зачем ты убил тех девочек? — Я их не убивал. — Также как не убивал своего отца? — Мой отец был чудовищем. Но даже он не заслуживал смерти, особенно такой. Я не хотел этого делать. Их я не убивал. Их я даже пальцем не трогал. Изуку чувствует, как его всего колбасит от напряжения и паники, но Айзаве нужно только дёрнуться в сторону чего-то под пальто, чтобы мозг начал работать. Он никогда так быстро не двигался. Он выбирается из взломанных наручников, нажимает на кнопку на приборной панели и вываливается из машины, тут же захлопнув дверь. Через боковое окно с треском стекла пролетает пуля, задев его локоть. Он хватается за рану и стремглав бежит в лес, обращаясь почти на ходу.

***

— Проходи, Шото, — Энджи оторвался от бумаг и снял очки. Однако приглашения не требовалось. Шото уже зашёл внутрь, тут же сев на колени около Очако. Кейго закрыл за ним дверь и остался в кабинете. Она лежала на ковре перед столом отца, вся бледная, как… Бежевый ковёр был насквозь пропитан красным. Блузка и юбка были вымазаны в чёрной земле и крови. На шее была огромная рана, это даже раной назвать нельзя — ей просто откусили половину шеи, даже позвоночник виден. Пульса не было, но тело ещё горячее и кровь пока не свернулась до конца. Она была мертва. Убита. И убили её недавно. Шото дотрагивается до её щеки и никак не может поверить в то, что Очако, его маленькая сестрёнка, окровавленным трупом лежит на полу в кабинете отца, как мышь, которую кот притащил своему хозяину. Волк, а не кот. — Прекращай так смотреть. Для неё это лучший конец, — приказным тоном сказал Энджи, заставляя Шото вздрогнуть. — Зачем? — спрашивает он вполголоса, не отрывая взгляд от Очако. — Она бесполезна. И Фуюми тоже. Кто тебя просил спасать это слабое отродье? — его слова доходят не сразу, как будто они разговаривают под водой. — Но я не злюсь. Благодаря ей ты наконец понял свою суть. А я уже почти разочаровался в тебе. — Я чудовище, — Шото просто физически не может сделать голос громче полушёпота. — Твоя мать тоже так думала. Шото почувствовал, как по лицу прокатилось что-то тёплое. — Она?.. — Она в прошлом. Сын, вместе мы… — Вместе? — он впервые поднимает взгляд на отца, скривившись так, словно ничего более мерзкого в его жизни ему не предлагали, и чувствует, как слёзы катятся лишь сильнее, — У тебя крыша поехала? — Я твой отец. И ты будешь делать то, что я тебе говорю. — Ты просто чокнутый старик, — Шото поднимается. Сердце сбивается с ритма. — Это ты их всех убил. Зачем? — Следи за языком. Эти девчонки заслужили свою смерть. Одна из них совала нос не в свои дела. Я не мог рисковать. — И убил всех троих. Зачем… Ты специально подставил Изуку? — Я лишь вернул долг Тошинори Яги. Он принёс мне много проблем в своё время. Дружба с этим мальчишкой всё равно не шла тебе на пользу. Энджи поднялся, и Шото отшатнулся от его стола, как от внезапного очага чумы. В голове паника забила в колокола. Стоял какой-то беспорядочный хаос в мыслях. Всё было похоже на сон или бред, ему вообще очень трудно давалось собрать в кучу кусочки рассудка, в панике разбежавшихся по краям сознания и истерично забившихся по углам. Реальность уходила сквозь пальцы. Обрывки слов долетали не сразу, и ему казалось, что плотность воздуха рассеялась до состояния атмосферы какого-нибудь марса. Голова начала дико болеть, будто обезьяна, которая сидела в голове и била в тарелки, начала ещё и безостановочно орать. В ушах стоял звон. Отец что-то ещё нёс, но Шото даже не пытался вслушаться в его безумный трёп. Сердце совсем сорвало с тормозов, и его стук слышит наверняка даже его сумасшедший старик. Дыхание застряло в горле, и он в полной мере почувствовал, что такое «паническая атака» и почему это так неприятно. Перед глазами картинка начала размываться и плыть, и вот он уже либо падает в обморок, либо сходит с ума, но внезапно всё пропадает. Даже сердцебиение останавливается. Он видит чужую когтистую руку на своём предплечье и поворачивается. Кейго смотрит уже на половину красными глазами, его лицо начинает вытягиваться, а кожа — разрываться. Однако оглушающий рык почему-то сменяется на жалобный собачий скулёж. Шото переводит взгляд на собственную руку, по локоть увязшую в чужой груди. Он тянется ещё дальше, внимательно всматриваясь в чужое выражение лица, и нащупывает внутри сокращающуюся трубчатую мышцу. Шото сжимает орган и, последний раз взглянув в чужое бледнеющее лицо, вытаскивает его наружу. Тело, истекая кровью, падает навзничь на пол, и Шото стискивает в руке горячее сердце. Внешняя оболочка разрывается, выдавливая изнутри мясную кровавую кашицу, и только тогда падает на своего мёртвого владельца. Шото безразлично смотрит на свою испачканную по локоть в крови руку. Он вытирает о брюки пальцы, пока внутри рождается дикий отчаянный огонёк. Даже не подавляя желание, он подносит пальцы к губам. Не настолько вкусно. Шото медленно разворачивается к отцу, рассматривая его довольное лицо, а потом переводит взгляд на труп Очако. Огонёк перерастает в пожар.

***

blood water — grandson

Изуку пригибается, злобно рыча на показавшегося Айзаву. В его руках пистолет. Если подумать, этот мужчина, наверняка, таких, как Изуку, кидает в блендер и пьёт по утрам вместо завтрака, но времени подумать нет. Изуку ощетинивает шерсть и прыгает вперёд.

***

Шото просто подходит и, вкладывая всю свою страсть в этот удар, даёт этому ублюдку прямо в челюсть. Из его рта течёт тоненькая струйка крови, но он не выглядит даже удивлённым, просто поднимает бровь с лицом «это всё, на что ты способен?» и бьёт в ответ в живот, заставляя Шото отшатнуться и согнуться пополам из-за потери равновесия перемешанной с тошнотой. В лицо прилетает ещё один удар, из-за чего он размазывает собой стенку, споткнувшись о тело Кейго и отступив ближе к камину.

***

Айзава бесцеремонно стреляет в него несколько раз подряд. Изуку уворачивается почти от всех пуль, только одна проезжается по его шкуре. Стоило ему подбежать ближе, как под челюсть прилетает совсем уже неожиданный удар простого кулака, который здорово сбил с толка. Так что только звериные инстинкты спасли его горло от смертельного разреза кинжала, так удобно помещавшегося в рукав чужого пальто. Изуку настороженно рыкнул.

***

Шото смотрит на кочергу около камина и, недолго думая, берёт её в руки. Он делает приличный замах, но Энджи без проблем уворачивается от удара, ударяя в ответ в нос, из которого рекой начинает течь кровь. С такой же лёгкостью он обходит и второй удар, разочарованно вздыхая от столь бездарных попыток, и делает рывок вперёд. Шото видит, как его челюсти разводятся, в диаметре больше диаметра его головы, и вгрызаются в его шею. Не выдерживая боли, он кричит.

***

Изуку чувствует себя совсем уж жалко. Айзава наносит удары один за другим. Тело уже болит от синяков и царапин, и всё, что он может сделать — это уворачиваться. Изуку прячется за деревом на очередной выстрел и пытается наброситься на открытую часть груди, которую Айзава отводит назад, держа пистолет в одной руке. Он пригибается к земле, выпрыгивая с другой стороны дерева, и царапает когтями его правую руку, забывая, что именно в правый рукав вложен кинжал. Вспоминает он об этом, когда лезвие вспарывает его грудь.

***

Шото падает на колени, держа рану подальше и зажимая ладонью хлещущую кровь. Даже если бы он не держался за укус, как будто умрёт, если отпустит, он бы всё равно чувствовал, как горячая кровь вытекает из вен с поразительной скоростью, горячим потоком стекая вниз по телу. Кажется какой-то сустав в плече, за которое его схватили благополучно решил съехать с положенного места и просто адски болел. Хотелось завыть, а потом потерять сознание. Шото стискивает зубы и открывает глаза, не позволяя себе ни первое, ни второе, и в обзор ему снова попадает камин. Он видит средство для розжига, и в голову приходит одна из самых безумных идей, которые когда-либо приходили в его голову. Он подползает ближе к камину, хватая бутылочку с прозрачной жидкостью и открывая одной рукой пробку так, чтобы полностью закрывать вид собой. Энджи грубо берёт его за плечо, над которым нанесена рана, и Шото с шипением выплескивает ему в лицо половину содержимого бутылки. С диким воплем он отпускает его руку и трёт глаза, пятясь назад. Шото выплескивает на него ещё жидкости, достаёт зажигалку, которая всегда лежала у него в кармане вместе с сигаретами, и кидает её прямо в его промокшую одежду. Пламя вспыхивает моментально, сопровождаемое криками и воплями. Шото дергано подходит ближе к мечущемуся горящему силуэту, который, споткнувшись о тело Очако, утыкается в стол, и брызгает ещё. Огонь резко поднимается, обжигая его пальцы, и Шото, взглянув на загоревшуюся Очако, бросает в очаг всю банку. Лицо резко обжигает неожиданным плевком огня. Кожа поджаривается и вместе с нервными окончаниями начинает лопаться. Он с закрытыми глазами как можно быстрее отходит от места возгорания и быстро тушит огонь на себе. Жидкость из бутылки выливается на ковёр, поджигая и его, от стола огонь уже переполз на шторы и стены. Волосы Энджи почти полностью сгорели, лицо лопнуло, одежда уже догорает, кожа сползает. Крики не прекращаются, но их Шото уже не замечает. Он ещё раз смотрит на Очако и поспешно покидает комнату, которая взрывается и плюётся разбитыми окнами, когда Шото стоит среди деревьев и наблюдает за пылающим домом.

***

Изуку взвывает. Рана получилась не настолько глубокая, насколько могла бы получится, если бы он вовремя не отпрыгнул, но боль остаётся болью. Айзава тут же направил на него пистолет, и Изуку пришлось прятаться за деревьями, чтобы не валяться сейчас с дырками в волчьей шкуре. Неожиданно пулемётная очередь прекратилась, и раздался звук пустой обоймы вперемешку с руганью. Изуку тут же выпрыгнул и откусил чужую кисть вместе с полной обоймой, которую не успели вставить на место пустой. Взамен он получил несколько глубоких разрезов на передних лапах и плеснувшую в глаза кровь. По лесу прошёлся просто пугающий до дрожи крик. Изуку отпрыгнул, но не стал размениваться на ужин, выплюнув кисть с железякой на землю, или ждать, когда Айзава отойдёт от болевого шока. Детектив упал на колени и моментально снял пальто, обмотав ею культяпку, из которой обильной струёй плескала кровь. Пальто промокло в мгновение ока. Изуку набросился на него, повалив на землю, и без церемоний перегрыз ему горло, получив ещё парочку сильных порезов. Вспомнив правило «бей наверняка», которыми пренебрегают герои из фильмов, он разворошил грудную клетку и выковырял из его тела сердце. Он бросил его рядом с трупом, убегая в лес.

***

Way Down We Go — Kaleo

Темнеет быстро. Шото не может сказать сколько точно прошло времени с тех пор, как он бесцельно шляется по лесу, попросту заблудившись и не зная, куда идти дальше. Да и ему не особо охота куда-то идти. Мозг отказывается переваривать увиденное, услышанное и сделанное. В голове каша. Засыхающая каша с комками, куда не долили молока, и начинающая уже покрываться плесенью, если в ближайшее время не начать с ней разбираться. Шото разбираться ни в чём не хочется. Он идёт по лесу, цепляясь за деревья, и пытается сосредоточиться на физических ощущениях. Всё тело — сплошной и бесконечный комок боли. Нельзя сказать, где болит точно — болит везде и нигде одновременно. Он точно может утверждать, что левая рука не способна функционировать без сильной вспышки боли в шее и плече, поэтому она просто болтается, как прикреплённый, но несвязанный с остальными частями механизм. Левая сторона лица стянута свернувшейся кровью, и левый глаз остаётся закрытым. Отчасти из-за того, что Шото предвидит боль на сгоревшей коже, отчасти — из-за страха, что он остался слепым на один глаз, поэтому он выбирает оттягивать как можно дольше этот неизбежный момент. Позади что-то шуршит. Шото зашуганно отшатывается от источника шума и поворачивается. Из кустов выходит волк. У него знакомые жёлтые глаза и тёмно-серый мех, который сейчас перепачкан кровью на груди, лапах и большим сплошным пятном на морде. Волк делает пару осторожных шагов вперёд, а Шото на эти пару шагов пятиться назад, утыкаясь спиной в дерево. Он хватается за его кору, с трудом удерживая себя на ногах. Волк садится там, где стоял. Шото опирается о дерево, рассматривая его. — Изуку? Волк издаёт странный звук, похожий на мягкий рык, и Шото воспринимает его, как согласие. Он расслабляется и медленно сползает вниз по дереву. Осознание накатывает неожиданно. Шото смотрит на свою окровавленную по локоть руку с ожогами на пальцах и не может остановить её, когда она начинает дрожать. Адреналин спадает окончательно, оставляя после себя послестрессовый мандраж. — Я убил его, — неверяще произносит он скорее для себя, чем для Изуку. — И того оборотня тоже. Я сжёг человека. Изуку на такую проповедь только непонимающе наклоняет морду в сторону, заинтересованно смотря своими жёлтыми глазами. Шото нервно усмехается. — Это мой отец. Он приказал убить их. Всех троих. Он приказал напасть на Фуюми, и… Перед глазами вспыхнула картина, где на пропитанном кровью бежевом ковре лежит труп Очако. И это всё. Этот ковёр — границы, за который разуму выйти больше невозможно. В этом чёртовом ковре заключён последний аккорд его человеческого существования, совести и морали, того, что он может назвать искренними настоящими тёплыми чувствами. Очако была константой его дрянной жизни, незыблемой постоянной, от которой сейчас остался только пепел. Буквально. Шото подбирает ноги и утыкается лбом в колени, вцепляясь здоровой окровавленной рукой в волосы. Он абсолютно игнорирует нарастающую боль от соприкосновения ожога с грязной тканью брюк и сжимается в комок сильнее. Из обоих глаз течёт горячая вода. А когда совсем рядом проносится протяжный жалобный волчий вой, он чувствует, как от головы с ноющей болью отрывается клок волос, за который он дёргает слишком сильно. Всё равно не так больно, как внутри. Жалость к себе наполняет до последнего свободного пространства в теле и, когда места уже не остаётся, выливается наружу через все отверстия. Она пропитывает землю и вырастает крепкими лианами, медленно ползёт вверх по конечностям, удерживая свернувшийся комок тела у корней этого чёртового дерева. С каждой секундой, слезой и воем она привязывает к себе сильнее и сильнее, лишая воли и желания выбраться. В её коконе тепло и уютно, здесь безопасно, обезболивающе и просто. Выбраться не получается. Выбираться и не хочется. Скорбь, боль и пустота собираются внутри компашкой старых приятелей и начинают обустраивать свой разбитый лагерь — не на одну ночь же приехали. В ухо утыкается что-то мокрое. Шото поднимает голову и сталкивается с волчьей мордой. Изуку тыкается ему прохладным носом в горячую мокрую щёку, и тёплый шершавый язык слизывает с кожи солёную воду. Шото немного дуреет от звериной окровавленной пасти, и он испуганно отодвигается, прислоняясь головой к дереву и ненавязчиво руками держа волка подальше от себя. Изуку тянется ближе с человеческим упрямством и злостью в глазах и недовольным ворчливым рыком, поставив тяжёлую лапу ему на бедро. Шото почти слышит в его рыке: «Своей жалостью к себе ты её не вернёшь», и сдаётся, опуская руки. Когда Изуку облизывает его окровавленную шею, от которой ему оторвали кусок, тело прошибает разряд боли. Он стискивает зубы и отводит от шеи волчью морду, из-за чего Изуку издаёт звук похожий на звериное ворчание. Он снова тянется к шее, облизывая её. Шото хватается за его шерсть, но больше отодвинуть его не пытается, сосредотачиваясь на том, чтобы не закричать, когда язык проходится по ране ещё раз. Изуку широким жестом облизывает его ожог, и Шото не выдерживает. — Что ты делаешь? В ответ ему проходятся мокрым языком от подбородка до лба. — Фу. У тебя изо рта несёт. Шото теперь с силой отводит его морду от своего лица, но это не особо помогает. С очередной вполне успешной попыткой увлажнить его лицо он заваливается на спину. Теперь Изуку беспрепятственно зализывает раны Шото, который на некоторое время потерял координацию, и получает щелчок в нос. Шото не сдерживает смешки от вида его вытянувшейся морды, расслабленно укладываясь на землю. Изуку большой пушистой грелкой прижимается к его боку. — Ты ужасен. Изуку только что-то по-собачьи тявкнул и сел, наклонив голову к его шее. Шото уже приготовился к очередной порции слюнявой облавы, но почувствовал, только как Изуку просунул морду под голову, начиная поднимать его с земли. Шото сел, и Изуку сел рядом, мотнув головой куда-то в лес. Он устало посмотрел в его волчьи глаза. Изуку рыкнул звуком чем-то похожим на вздох и положил голову ему на бедро. Шото замер. В груди зашевелилось что-то тёплое и хрупкое. Он поднял руку и медленно опустил её на его голову. Изуку поднял вверх уши, но, когда Шото осторожно провёл ладонью по шерсти, снова их опустил и расслабился. Шото улыбнулся одной стороной губ, потому что вторая отказывалась работать. — Ты похож на большую собаку. Изуку даже глаза не открыл на такой комплимент. Шото провёл ладонью по его спине, и на ощупь его мех оказался неожиданно приятным, хоть и достаточно жестким. Он почесал его за ухом. Изуку уркнул, как кошка, и поднял морду с каким-то блаженным видом. Шото снова не сдержал смешок и потрепал его по макушке. Обычно собаки складывают лапы под себя для удобства, когда лежат, но у Изуку лапы были раскинуты в стороны так, что она даже не касался их своим телом в лежачем положении. Шерсть была испачкана красным — Тебе больно? Изуку сел и поднёс лапу к морде, облизнув её несколько раз. Он снова мотнул головой, мол «идём». Шото понял, что это было больно, но сейчас они с этим ничего поделать не могут, и, наконец, поднялся, направляясь туда, куда его ведёт Изуку.

***

Feels like the end — Shane Alexander

Вот зашумела река, и спустя вечность из-за деревьев показался знакомый двор и трейлер. На улице окончательно стемнело, вышли сумерки. Шото уже валится с ног, когда открывает дверь и заходит внутрь, замечая, что где-то потерял Изуку, только когда заваливается на диван. В доме всё было перевёрнуто вверх дном. Вещи беспорядочными кучками валялись на полу, но было заметно, что это ещё не изначальный кавардак — здесь уже успели относительно прибраться. Дверь открывается, и Изуку заходит внутрь. Он тянется к выключателю. — Не включай, — простит его шёпотом Шото. — Я ничего не вижу, — шепчет Изуку в ответ, но руку убирает. Он проходит в дом, тихо закрыв дверь, и пару раз с тихой руганью спотыкается о разбросанные вещи. Внезапно Шото понимает, что у него такой проблемы не возникло, более того, он видит всё кристально чётко, как при слабом освещении, хотя головой понимает, что в доме стоит кромешная темнота. — Я всё вижу. — Видимо, это твои плюшки. Зрение, — заключает Изуку, на ощупь добираясь до дивана, и садится на пол. Шото косится на него, замечая на ногах штаны. — У тебя повсюду разложена одежда? — Только во дворе лежит пара брюк. Положил, после того обращения, чтобы больше не светить голой задницей, — он усмехнулся, откинувшись спиной на диван, и добавил. — Прости, что расстроил. — Не знаю, как я это переживу. Изуку тихо засмеялся и бесцеремонно положил голову на чужой живот. Выглядел он не менее устало, чем Шото. На груди была видна большая колотая рана, а руки от пальцев до локтей покрыты страшными кровавыми царапинами. — Что случилось? — спрашивает Шото. Изуку лениво поворачивает к нему голову. — Айзава — кто-то вроде охотника на нечисть. Чуть не прикончил меня, — Изуку поднимает голову и хмурится, когда перед глазами проплывают воспоминания. — Всё закончилось… не очень хорошо. Шото не стал расспрашивать — и так всё ясно. Он поднялся, словив лёгкий приступ головокружения, и скатился на пол, молча прислонившись плечом к плечу Изуку. Тот только устало наблюдал за его действиями. — У тебя рана откроется, — он посмотрел на его плечо. — И эту тоже нужно хотя бы обеззаразить, — он взял его за подбородок, повернув к себе левую сторону лица, покрытую глубоким ожогом. — Я не умру от неё, — Шото и не думал сопротивляться его навязчивой заботе, лишь слабо высказал свои претензии. — Шрам останется сильнее, если не обработать сейчас. — Без разницы. — Этот мир потеряет многое без такого красивого личика. — Считаешь моё лицо красивым? — устало усмехается Шото. — А кто не считает? — он проводит пальцем по линии челюсти, рассматривая почти идеальные черты лица даже с огромным красным пятном, завешенным красной копной волос. Изуку аккуратно заправляет волосы за ухо и закрывает ладонью его здоровую половину лица. — Видишь меня? Шото всматривается в лицо напротив, не торопясь с ответом. Сейчас его глаза зелёные, но он не замечает особой разницы во взгляде. Короткие кудрявые волосы падают на лицо. Синяки и ссадины перемешаны с веснушками, маленький нос и подбородок, мелкая щетина и медленно растягивающиеся в улыбку губы — у Изуку тоже лицо, подходящее под описание «красивое». — Вижу, — произносит Шото и встречает чужие губы на полпути. Изуку не может перестать улыбаться в поцелуй, из-за чего у Шото тоже уголки ползут вверх. Он раскрывает губами губы Изуку и просовывает в его рот язык, тут же получая болезненный тык под челюсть, там, где лежит чужая рука. Он убирает язык, но отодвинуться ему не даёт всё та же рука. — Что ты делаешь? — шепчет он в губы. — Показываю, чем отличаются чувства, — Изуку проводит носом вверх по его носу, не позволяя отодвинуться дальше, — от секса, — и осторожно прикасается губами к глазу. И Шото смотрит. Изуку спускается от глаза к щеке, прикасаясь к ней губами, и на коже остаётся след от его улыбки, когда Шото аккуратно притягивает его поближе за торс. Он мажет приоткрытым ртом по немного колючей линии челюсти, чмокает в подбородок и утыкается в губы. Шото утыкается в его в ответ, всё ещё не понимая, чего от него пытается добиться Изуку этой странной лаской. Слишком нежной. Щемяще нежной, до колик в груди и слёз на глазах. Он заправляет за ухо его белые волосы и зарывается пальцами в пряди, поглаживая кончиками место на затылке, откуда Шото недавно сам вырвал клок. Изуку начинает его осторожно целовать, словно от любого резкого или грубого движения он сломается, и до Шото доходит. Шото аккуратно облизывает его губы в поцелуе и чувствует чужое перехватившее дыхание, когда проводит кончиками пальцев от кисти до плеча по изрезанной руке Изуку, лежащей у него на шее. Изуку шумно выдыхает ему в рот, отводит цветные волосы назад и целует его в лоб, затем по кромке волос, куда не добрался ожог, в висок, в челюсть и в губы. То, что они делали, было не поцелуем. Это было, чем угодно, но не поцелуем. Это был жест утешения, поддержки, сочувствие в развёрнутом его проявлении, попытка вылечить, обезопасить, спасти. Так что да. От любого резкого или грубого движения он сломается. Они оба сломаются. Шото осторожно держит его за торс и тыкается влажными губами в царапины и синяки на веснушчатых щеках. Он проводит языком по самым глубоким ранкам, касаясь кончиками пальцев вокруг большой раны на его груди, и оказывается абсолютно не готовым к горячей солёной воде, попавшей на губы. Шото утыкается лбом в чужое плечо. Это слишком. Для него это уже слишком. Изуку тоже кладёт голову на его плечо, и Шото притягивает его ближе, чувствуя, как промокает рукав рубашки. Они засыпают почти моментально в обнимку.