Мышиное наследство

Ключ дня: документ Лед тронулся с наступлением весны, в марте. С треском вскрыл морскую изнанку, за зиму поседевшую и посуровевшую, а потом уродливыми разломами сошел далеко в море, где и растаял с концами. Рыбаки тут же высыпали на воду, лавируя на маленький лодочках между приносимыми течением льдинами, большие корабли стали собираться в плавания, с хрустом разминая застоявшиеся ребра бортов и мачтовые кости. Бобби явилась за Мышью как-то ранним утром, настойчиво забарабанила в дверь каюты, дождалась, когда девочка продерет глаза и ворвалась внутрь, сразу же занимая все свободное место: — Вставай давай, Мышь, — бодро приказала она, сверкая воодушевленными глазами. — Собирайся, пойдем в город. — Вы меня оставите? — спросонья не сообразила ничего девочка и ляпнула то, что пришло ей в голову; с того случая зимой, когда экипаж Фурии во главе с самой Бобби искал ее по всему городу четыре дня кряду, оставил на душе у Мыши неприятный осадок. Ей все казалось, что с ней такой капризной легковерной дурочкой никто не захочет возиться, хотя никто того инцидента даже в шутку не вспоминал. — Нет, пойду в резную шкатулку имя твое оформлять, на откуп Морскому Дьяволу, — закатила глаза Бобби, нетерпеливо пристукивая каблуками. Она, пожалуй, была единственной. Поговаривали, что она лично допрашивала каждого, кто хоть мельком мог видеть Мышь в тот роковой вечер, из бакалейщика чуть всю душу не вытрясла, а с торговки весь ее горделивый лоск с тех пор сошел и седых волос прибавилось. Бобби тогда была зла, и когда нашла Мышь, забившуюся в какую-то дальнюю подворотню, сначала просто около часа сидела рядом на корточках и слушала истеричное прерывистое дыхание, становящееся все ровнее и ровнее. Когда Мышь перестала вздрагивать на каждое движение, Бобби заговорила, уверенно и медленно, взвешивая каждое слово. И о том, что никогда бы не убивала детей, беззащитных маленьких девочек, и что плата ее морскому Дьяволу — это воспитанная, выращенная сирота, поставленная на ноги, и что удача Бобби уж не в кровавых ритуалах, как трепали на рынках торговки. И еще женщина отдала Мышь подвеску, с которой, кажется, не расставалась, сказав, что на удачу, встала и пошла, оставив девочке то, чего у нее, кажется, и не было никогда. Свободы выбирать: идти или не идти. — Документы тебе делать пойдем, дуреха. Собирайся. В мэрии еще все, кажется, спали, но Бобби было не остановить. Она с душой долбила в дверь, пока ей не открыл заспанный служка, сразу встрепенувшийся и подобравшийся, стоило ему увидеть визитеров. — Записи на эту Мышь у тебя есть? — грозно спросила женщина, так что клерк весь сжался и заелозил руками по столу, заваленному бумагами. Записей не оказалось. Сама девочка знала только, что звали ее все Фенькой, а родилась она в сердце осени, четырнадцать зим назад. Бобби измерила приемную двумя широкими шагами, хмуря густые внушительные брови, а потом молниеносно склонилась над парнем и хлопнула по письменному столу ладонями, так что и служка, и Мышь аж подскочили. — Тогда заново оформляй, слышишь? И чтобы все как надо было! — К-конечно, — пробормотал клерк и из несгораемого шкапа выудил нужную форму. Долго возился, пририсовывал какие-то вензеля и печати, а потом робко взглянул на женщину, сглотнул, но спросил: — Так как записать-то прикажете? Феньк-кой нельзя-с… — Отвратительно звучит, — согласилась Бобби и повернулась к Мыши. — Какое имя тебе нравится? Можешь любое выбрать, — милостиво разрешила женщина, складывая руки на груди. Девочка подумала, что если промахнется, живой точно из приемной не выйдет, и робко пожала плечами: — Ну я же просто Мышь?.. Бобби прищурилась, пожевала нижнюю губу, постучала носком по полу, а потом снова обернулась к клерку: — Вот и запиши ее Мими Барбарой Локсли, милейший. И поскорее, у нас отплытие скоро, — директивно решила женщина, и так у Мыши появились настоящие документы.

***

Фурия отдала швартовые на следующей же неделе, и Мышь с кормы еще долго наблюдала за тем, как в туманной дымке терялась земля, бывшая ей раньше родной. Из города она увозила только память о бабушке и многочисленных неудачах, и жалеть ей было особо не о чем.