«Их разыскивает полиция»

      Никто не знает, но когда Джуди Хоппс стала народной героиней, я робко и скрытно, даже от самого себя, мечтал попасть в полицию. Представлял себя рядом с Джуди на награждении, в новенькой полицейской форме, сшитой специально под лисий размер. Джуди произнесла бы какую-нибудь пафосную речь, мы бы отдали друг другу честь, все побросали бы в воздух свои головные уборы… Я хотел, чтобы вселенная дала мне шанс.       Шанс я получил. И он лежал в гробу передо мной.       Я стоял около могилы Джудит Лаверн Хоппс и не знал, что я мог бы сказать такого, что прозвучало бы достойно, учитывая обстоятельства. Погода вторила моему состоянию — мерзкий, липкий ветер, несущий остатки дождя, прилипал к шерсти. От него не спасал даже плащ. Вокруг меня почти никого не было. Героиня Зверополиса умерла совсем не по-геройски, и об этом никто ещё не знал, кроме пары коллег, Буйволсона и родителей. Пожалуй, я был благодарен капитану, что он не стал делать из этого событие городского масштаба. Было бы невероятно тяжело пережить давление общества, которое скорбит, не зная о том, что причина скорби стоит совсем рядом.       После ранения я очнулся в больнице. Проторчал я там с неделю, пока меня не перевели в камеру предварительного заключения.       Оказалось, что убивать опоссума было плохой затеей. Мне быстро напомнили, что я всё-таки не полицейский и никакой стрельбы при задержании в моём случае быть не могло. Зато был десяток свидетелей, как я утащил пострадавшего в ДТП в подворотню и хладнокровно застрелил его там. Я ничуть не жалел о своём поступке, но случилось кое-что, что заставило меня не просто пожалеть, но взвыть на всю камеру.       Я не придал значения словам Морана. «Я сделаю вам больно вашими же лапами». В гневе не обратил внимание, что он говорил о Джуди в будущем времени, предлагая опустить пистолет. А стоило бы…       Дело обстояло примерно так. Моран отдал приказ похитить обеих крольчих. Почему похитили Сару, было ясно сразу - опоссум всё чётко рассказал. С ней разделались очень быстро: при обыске особняка полиция нашла только её голову       Джуди же — похитили и держали в какой-то квартире. Как я понял, Хоппс заказал какой-то влиятельный фанат. Этому больному извращенцу захотелось заполучить всеобщую любимицу Зверополиса и, судя по всему, изнасиловать её. Моран пренебрёг абсолютно всеми своими убеждениями... ради денег. И от этого мне было ещё более гадко.       Пока я отдыхал в камере, полиция повязала одного из исполнителей похищения Хоппс, и он им выдал, где она находилась. Очень скоро выяснилось, что те, кто охранял её, умерли при штурме загородного особняка. Никто не кормил и не поил её больше недели. Её обнаружили прикованной к батарее — естественно, мёртвую.       Обо всём этом я узнал, пока полицейские, под пристальным надзором капитана, избивали меня в камере. Я слушал каждое их проклятие в мой адрес. Они кричали про сломанные зубы и что-то ещё. Мне было плохо, но физические страдания не шли ни в какое сравнение с болью в душе. Опоссум был прав, от начала и до конца — я был обозлённым идиотом, убившим единственного, кто мог вовремя сказать, где она.       Николь меня навещала. Вот уж не знаю как, но её пускали ко мне. Кошачья магия, не иначе. Она мне рассказала ещё один нюанс, который первым понял именно Моран — мы пришли к нему за Джуди, идя по уликам Сары Кроллинштейн. То есть всё наше дело, от начала и до самого задержания, было чистой случайностью, чередой совпадений. Случайно нашли доказательства на похищение Сары, привязав их к Джуди, случайно вышли на убитого профессора и как итог — встреча с настоящим преступником, которая никогда не должна была произойти. Я стал понимать, насколько же обидно ему было умирать. Но мне было ещё больнее. Я чувствовал себя гораздо хуже, чем выглядел. Неудачником был, неудачником и остался, только теперь ещё и одиноким.       Очень хотелось что-нибудь сделать с собой. Я словно бы чувствовал кровь на своих лапах. Её кровь. Его кровь. Но не свою. Совести у меня, конечно, нет и не было, но что-то кричало во мне, вопило о неправильности самого моего существования, моих поступков и моих взглядов. Единственное, что меня удерживало, это, пожалуй, Николь. Если бы она не приходила, я бы точно повесился в камере или перегрыз себе запястья. Она единственная, кто у меня остался. Кроме Фина, пожалуй.       Я сбился со счёту, сколько меня держали в камере, но в один день мне принесли новую одежду, максимально невзрачную и серую, а потом повезли на кладбище. Мне хотелось спросить, с чего такая щедрость, но я не стал. У меня совсем не было сил. Я просто молча повиновался, ехал на заднем сидении и смотрел в окно. Мы довольно быстро приехали на кладбище… и вот я стоял здесь, около могилы, и не знал, что я мог бы сказать такого, что прозвучало бы достойно, учитывая обстоятельства.       К счастью, всё закончилось довольно быстро. Было невыносимо стоять около могилы, которую сам же и выкопал своей глупостью. Полицейские пошли обратно к машинам, остался лишь капитан и родители Хоппс. Я думал, что мне тоже пора возвращаться в машину. Обвинений-то с меня никто не снимал. Но буйвол остановил меня.       — Выход там, Уайлд, — указал капитан в противоположную сторону от машин. В его голосе не было угрозы или гнева, чувствовалась лишь усталость.       Я, естественно, стоял в недоумении. Что? Почему?       — За тебя похлопотали, — отстранённо, глядя на могилу, угадал мой вопрос Буйволсон. — Но я тебя не забуду, лис. Ты как был куском мелкого дерьма, так и остался. Ты ещё нарушишь закон, я в этом не сомневаюсь. И вот тогда мы встретимся снова. Ты будешь сопротивляться, и мне придётся убить тебя при аресте. Или даже сейчас, если ты не исчезнешь с моих глаз.       Уговаривать меня не требовалось. Хромая отбитыми ногами, я пошел туда, куда мне указали, сопровождаемый липким ветром, завывающим среди могил и ветвей деревьев. Когда-нибудь я вернусь сюда почтить память подруги…       За забором меня ждало такси, из окна которого меня встречала знакомая, но очень уж грустная, заплаканная кошачья морда. Она приехала за мной. Это вселяло в меня надежду и наполняло мою душу теплотой.       Я молча сел в такси, и мы так же молча доехали до моего дома. Каждый из нас думал о своём. Не знаю, о чём думала Николь, но я о самом себе. Мне хотелось немного доброты от жизни, чуть-чуть меньше одиночества и чтобы чёртов голос в голове, говорящий, какое я ничтожество, заткнулся. Я поблагодарил Николь, спросил, куда она дальше, и пошёл домой. Ей определённо нужно было побыть одной. Завтра ей предстояло прийти на опознании тела брата. Мне в полицию, конечно, путь заказан, но я твёрдо решил навестить её после опознания.       Вечер я провёл лёжа на кровати, размышляя, могло ли всё быть по-другому. И каждый раз понимал, что могло. Тёмные мысли перебивали мне сонливость, но я всё же так устал думать о себе плохо, что вымотался и уснул.       На следующий день ничего не изменилось. Я проснулся ужасно уставшим, всё тело болело от побоев, а на душе было всё так же гадко. Я делал буквально ничего — ходил по квартире, заваривал себе кофе, смотрел ленту в Зу-месседже и иногда ложился обратно в кровать. Нет, я не хотел спать, просто было так тяжело и сил что-либо делать было так мало, что это казалось хорошим решением. С наступлением вечера я вызвал такси и поехал к Николь. Ей сейчас нужна была моя поддержка, так же как мне была нужна рысь. Она не просила, но просить и не требовалось.       Я отправил сообщение о своём намерении приехать. Она прочитала, но не ответила. Это уже было подозрительно.       Первым тревожным знаком стало то, что дверь Николь была открыта. Это выглядело странно, будто кому-то было настолько плевать на всё происходящее вокруг. Я тихонько прошёл внутрь. В зале её не было. Пройдя в её спальню, я обнаружил Николь неподвижно лежащей на кровати с открытыми глазами и смотрящей в потолок. От такой картины мой пульс подскочил до небывалых высот. Я кинулся к ней. Её глаза бездумно уставились в потолок, а с запястий едва заметно стекала струйка крови. Краем глаза я увидел на её прикроватной тумбе кучу банок. Очевидно, с таблетками. Некоторые из них были открыты. В моей голове выстроилась стройная картинка — Николь, опознание брата и слова Морана о том, что мафия дала добро на убийство Сэма, горе. Решение, которое приходило в голову мне самому, пока я сидел в камере…       Я понял, что дела плохи, и позвонил в скорую. Врачи приехали очень быстро. Выслушав меня, один из них сразу сказал, что у неё острая фаза депрессии и, очевидно, её переведут сразу в психоневрологический диспансер для лечения. Когда они уехали, я сел на пол и тихонько заплакал. Но на сей раз не от горя.       Я понял, что хотя бы сейчас успел вовремя.