Книга первая. Пламя

В таком состоянии меня находит Луна. Она трясет меня за плечо, а когда я просыпаюсь, берет за руку и куда-то ведет. Усаживает на низенький стул. Откуда-то берет полотенце и, обмакнув его в таз с водой, осторожно оттирает с моего лица кровь. Вода в тазу ледяная, прикосновения холодной ткани заставляют меня вздрагивать. Смотрю на этот таз, пытаясь собрать волю в кулак, и через некоторое время вода начинает бурлить – нагрелась. Значит, я и так умею. Кажется, что процедура должна стать приятнее, но тепло воды не вызывает во мне никаких ощущений. Тупая боль в виске – откуда? – заставляет неприятно морщиться. Через пятнадцать минут я – уже чистая и словно бы новенькая сижу в главном помещении, в том, которое с лестницей. Сижу и тупо смотрю на въевшиеся в камень пятна крови, которая вытекала из мертвого брата Гвен. Коринн, так его звали. Я не была, конечно, близко с ним знакома, но разговаривала пару раз, пока находилась в замке. Приятный молодой человек, очень вежливый, чувствительный и ранимый. Я видела иногда, как Гвен сидела в свободные часы и заплетала его красивые темные волосы, которые не смотрелись глупо у парня. Наоборот совсем. Вытягиваю вперед ноги и разглядываю носки своих кроссовок, изрядно потрепавшихся за последние недели. Я их еще в Токио покупала. В подземелье душно, воздух затхлый и заполнен неприятными воспоминаниями. Ничего ведь не будет, если я просто выйду за дверь? Я тихо, не издавая ни звука, выскальзываю наружу и дверь аккуратно за собой прикрываю. В тот самый момент, как щелкает замок, я чувствую посторонний запах. Получаю ощутимый удар в висок и, падая, теряю сознание. Первые минуты после пробуждения я не понимаю толком, где вообще нахожусь. Боль в голове такая, будто эту самую голову через соковыжималку пропускают. Руки и ноги затекли. Пытаюсь шевелить ими и понимаю, что связана. Крепко, даже слишком, почти до боли. К горлу подступает неприятный комок, еще чуть-чуть и я заплачу. Шумно шмыгаю носом и мысленно отдаю себе приказы. Так. Соберись. Соберись. Возьми себя в руки, тряпка. Еще ничего не случилось. Ты цела – до поры до времени. Ты сможешь отсюда бежать. Где-то рядом открывается дверь – определяю это по характерным звукам. Шаркающие тяжелые шаги. Лязг каких-то металлических предметов и скрежет… словно бы огромных ржавых ножниц… -Хыы, проснулась, - басит некто, одним своим голосом и говором выдавая низкий уровень образованности, - Нужно сказать господину, он будет дово-олен. Он так долго ждал. Этот некто, мужчина веков эдак средних, выходит, громко хлопает за собой дверью. Гением быть не нужно, чтобы понять кто его «господин». Альбрехт. Альбрехт! Что он намеревается сделать со мной? К этому времени я осознаю, что лежу на столе, в позе витрувианского человека, совершенно обнаженная, если не считать какой-то грубой рубахи, которая была мне сильно велика – явно не специально для меня подбирали. Пытаюсь высвободиться, но из-за недельной голодовки тело совсем ослабло. А ведь я еще только что накормила своей кровью Алекса! Прошло не настолько много времени, чтобы я смогла регенерировать, даже укус не зажил. Между нами теперь есть связь, но что от неё толку, если я не знаю, как ей пользоваться? А если бы знала, что сделала бы? Позвала бы Алекса? Он не всемогущ и не сможет прорваться через всю стражу, чтобы вытащить меня отсюда. В итоге все то, что я сделала за прошедшие две недели – все впустую. Альбрехт приходит не один, за ним идет тот мужик, естественно, и еще кто-то, судя по похожему запаху его сын. При одном только его приближении чувствую, что это очень, очень старый вампир. Лет на семьдесят младше самого Альбрехта, не больше. Если не меньше. -Рад новой встрече, дорогая фройляйн, - очень учтиво произносит Альбрехт, - Как жаль, что протекает оная при подобных обстоятельствах… Он подходит ближе ко мне, и теперь я могу его видеть. Смотрю в его холодные глаза, пытаясь во взгляд вложить всю ту ненависть к нему и злобу. Мужчина качает головой. -Не стоит так смотреть на меня, фройляйн. Вы сами избрали свою судьбу. А теперь… Средневековый мужик придвигает Альбрехту грубо сколоченный деревянный стул. Аденауэр-старший, морщась, садится на самый краешек, открывая мне вид на Аденауэра-младшего. Одного из младших. Может, он не так плох и похож на Кристиана? Может, он поможет мне? Все мои надежды развеваются, когда я замечаю, как он смотрит на мои обнаженные коленки. -Позвольте представить моего четвертого сына, Себастьяна. Себастьян хищно ощеривается, не меняя при этом выражение глаз. Как скользкая рептилия. Смотрит на меня и раздумывает: съесть свою добычу вареной, аль поджарить, чтобы хрустело? -Четвертый? А что же не девятый? Девятым был Крис. Уголки губ Альбрехта приподнимаются, но губы не размыкаются. Он хмыкает. -Девятый сейчас наказан. За предательство. -Чего еще ожидать от этого отродья, - встревает неожиданно Себастьян. Он высокомерно ведет плечом, - Он даже не сын хозяйки… -И намного младше тебя, но мозгов у него явно побольше твоего, - заканчиваю за него. Себастьян вспыхивает от злости, но рот закрывает, потому что Альбрехт бросает на него очень красноречивый взгляд. Так, так, так… Кто тут у нас, папочкин прихвостень? -Очень метко подмечено, но мы же здесь собрались не для этого, - Альбрехт мило улыбается, показывая клыки. Кожа вокруг его глаз при этом собирается, образуя сетку из морщинок, которая в обычной ситуации почти незаметна. -Итак… Что задумал Саламандра? – спрашивает Альбрехт, склоняясь надо мной, - Какой у него план? -Я ничего не знаю. -Но он ведь не просто так сбежал из клана. Вряд ли из-за того, чтобы спасти тебя, ммм? -Да не знаю я! -Он хочет свергнуть меня и занять мое место? – продолжает допытываться Альбрехт. Он так низко наклонился, что сейчас почти касается носом моего лица. -Да на кой черт оно ему сдалось? – действительно, что за бред! Чтобы Алекс захотел вот такой власти?.. Хотя кто его знает… Вскоре Альбрехт все-таки понимает, что ничего он из меня не вытащит. Но причину додумывает по-своему, считая, что я просто не хочу выдавать информацию. И что я готова за неё умереть. -Себастьян! Помоги палачу выбить из этой девки правду, - жестко приказывает Альбрехт, уходя. Себастьян, предвкушая развлечение, облизывает губы. -Да, отец. Палач отходит в сторону, а Себастьян берет в руки какой-то железный инструмент. Для того чтобы его видеть, мне приходится выворачивать шею. -Они прекрасны, не правда ли? – самозабвенно спрашивает Себастьян, демонстрируя внушительных размеров щипцы., - Но для тебя они будут великоваты, к сожалению. Что же делать, что же делать? – приговаривая эти слова, он озирается вокруг. В одно мгновение его симпатичное лицо озаряет ангельская улыбка, которая постепенно превращается в гадкую улыбочку. Неизвестно откуда он вытаскивает длинную-длинную палку с массивным набалдашником на одном конце. Я гадаю, что можно этим сделать, ровно до тех пор, пока Себастьян не разворачивает палку ко мне концом. Я сдавленно охаю и непроизвольно дергаю руками; веревки трут и без того израненные руки и пускают кровь. Себастьян, прикрыв глаза, с наслаждением вдыхает воздух и из-под верхней губы его показываются клыки. Это же клеймо! Клеймо, самое настоящее, которое раскаляют и… Я бьюсь в страхе, но Себастьян ловит мой взгляд, как гипнозом, и качает головой. Клеймо передает он палачу, а тот опускает его прямо в огонь. Осознание того, что сейчас эти двое будут делать, приходит резко, неожиданно. Сваливается наголову, чуть ли не заставляя кричать раньше времени. Закусываю губы упрямо, и только глаза меня выдают – они полны слез. -Не реви раньше времени, - советует Себастьян. Он касается пальцами моей щеки, и от этого места по телу расходится волна отвращения. Дергаю головой, но Себастьян не отходит, все так же ведет подушечками пальцев по скуле, щеке, губам, – Как жаль, что ты не угодила моему отцу. Такое сокровище вынуждено пропасть так бесславно. Мой отец, как и всегда, так расточителен, - сетует Себастьян, почти искренне вздыхая, - Я бы тебя принял к себе в свиту. Было бы очень забавно заставить знаменитого Элементаля ублажать меня. Сжимаю кулаки от ярости. Себастьян внезапно удивленно раскрывает свои глаза, голубые, как и у большинства Аденауэров и я ошеломлена – они так похожи цветом на мои! Особенно когда я злюсь, и они светлеют… -Кто твои родители, девочка? Как твое имя? -Ты их точно не знаешь! -Твое. Имя. Сейчас же, - лицо Себастьяна становится холодной маской. -Калашникова Анна, - выдыхаю, стараясь смотреть куда угодно, только не на фигуру мужчины, которая казалось, пылала от силы, выплескивающейся из него. - Сергеевна -Правда? – Себастьян недобро как-то усмехается и качает головой, - Знал я одного Калашникова. По-моему, он сдох. На машине разбился, давно уже. У меня скрадывает дыхание, а сердце, кажется, пропускает несколько ударов. От изумления открываю рот и глубоко дышу, чтобы прийти в себя. -Ты… знал моего отца? – спрашиваю я, почти боясь его ответа. Ведь, если все-таки знал, то это значит… -Кто знает… - намеренно растягивает слова Себастьян. От его тона мурашки бегут по коже. Ему не хватает только облизнуться для завершения образа. Но вот он медленно проводит кончиком языка по губам, уже не в силах ждать развлеченья, и я с трудом подавляю истерический смешок. Палач возвращает Себастьяну клеймо. Раскаленный металл сделался яркого рыжего цвета, и теперь я могу разглядеть, что оно из себя вообще представляет. Букву «А», выполненную готическим шрифтом. Мне уже приходилось видеть этот знак – на телах мертвых членов клана Аденауэр. Черная, выжженная метка, которая казалась мне простой татуировкой. -Какое место на твоем прелестном теле мне сделать еще более прелестным? - интересуется Себастьян, размахивая инструментом. Внезапно металлический стержень резко останавливается у моего лица и замирает. -Нашёл! – нараспев произносит Себастьян и подается вперед. Спасения не будет – только сейчас до меня доходит это. Я начинаю кричать только тогда, когда кожи касается раскаленный металл, хотя было желание завопить, едва почувствовав его жар вблизи. Боль такая, что я забываю обо всем на свете. И не слышу ничего кроме дикого вопля. Себастьян смеётся и что-то говорит, не разбираю слов. А затем агония кончается: перейден порог боли и я соскальзываю в темноту. Мне снится бескрайнее вересковое поле. Я стою босиком посреди этой зелени, и крохотные розоватые цветки ласкают мои ступни. То и дело я беспокойно оглядываюсь, не понимая, что я здесь делаю, но твердо убежденная, что так надо. Ветер неистовствует, трепля мои почему-то светлые волосы. Я потираю неожиданно грубые руки и постукиваю ногами о землю, чтобы согреться. Позади слышатся шаги, легкие и невесомые, как у эльфа. Разворачиваюсь, радостно улыбаясь, и бросаюсь прямиком в объятия молодого мужчины. -Сольбьярт!.. Вырываюсь из этого странного сна, тяжело дыша, и сразу же засыпаю вновь, уже без сновидений. Просыпаясь, я не открываю глаз и, игнорируя боль, убеждаю себя, что все что произошло вчера – сон, всего лишь кошмар и не более, все, что со мной произошло с того летнего вечера – шутка моего воображения и сейчас я проснусь дома в своей постели и мне позвонит Кира… Самообман не действует, я все равно с самой первой секунды понимаю, что все это самая настоящая реальность. Я лежу на этом чертовом столе, а на моем лице горит ожог… Себастьян продолжает свои игры. Извращается, как только может, выдумывая новые способы веселья. А мне, как ни странно – весело тоже. Только мое веселье другое, не такое как у него. Он веселится, наслаждаясь моими криками, а я – представляя, как буду его убивать немного позже. А его это злит, и вот уже в четвертый раз лишаюсь ногтей – спасибо, давно хотела сменить маникюр. Все жду его ошибки. Он же средневековый мальчик, а значит должен любить этот вид пытки. Должен. А если нет – убью его еще мучительней. Потому что это – мой шанс. Одним днем он приходит, держа в обеих руках по большому ведру воды. Я лежу на полу даже не привязанная, ибо все кости мои переломаны в нескольких местах и срастаются очень, очень медленно. Правая нога временно потеряна – кость прорвала кожу и теперь выглядывает наружу. Увидев это, Себастьян поджимает губы и качает головой. -Не дело, - произносит он и принимается меня «лечить». Пока он режет мою голень и вставляет кость на место, я лишь тихо постанываю – горло уже устало кричать, голос безнадежно сорван. Закончив, Себастьян поднимает меня на руки. Его кожа кажется горячей после ледяного пола, от этого контраста я дрожу. Аденауэр снова привязывает меня к знакомому уже столу. Затем он копошится где-то неподалеку, и я чувствую, как моя голова накреняется вниз. Стол меняет угол наклона. Края моей рубахи порядком истрепались, а большая часть моего одеяния покрылась огромнейшими красно-бурыми кляксами. Часть моей груди оголилась в процессе укладывания меня на стол, а я даже прикрыться не могу – руки-то связаны. Себастьян похотливо смотрит, но не предпринимает ничего для того, чтобы воспользоваться мной. Торжественно произнеся: «Итак, начнем», он зачерпывает ковшом воду из ведра и осторожно, не торопясь, льет её на мое лицо. Жидкость стекает по подбородку и заливается в рот. Попадает не в то горло и я, захлебнувшись, кашляю. Не успеваю отдышаться, а Себастьян повторяет. Теперь вода проникает и в нос, и я вовсе не могу дышать. Панически дергаюсь, пытаюсь вспомнить как это – перестать дышать, а между тем горло жжёт нещадно. Задыхаюсь. Изо рта вырываются булькающие звуки, которые слышатся искаженно, а перед глазами между тем все плывет, мерцает, перетекая из одного в другое. Вода ледяная, холоднее могильного холода и я понимаю, что умираю. Передо мной возникает светлое пятно – Себастьян наклоняется ко мне близко-близко. Его губы касаются места над самым сердцем. Клыки царапают кожу, жаждущие, голодные до моей крови. Я протестующе хриплю, но даже голову повернуть не могу, она твердо зафиксирована ремешками. -Если бы я выпил чистокровного и смог принять в себя его жизнь… - выдыхает он, оставляя на моем теле неприятный осадок своего сухого дыхания. – Я бы прожил тысячу лет и больше никто не смог бы мной помыкать… В нем поднимается жажда крови и готовность убить. Убить. Меня. Ловлю отсветы воды на стенах, она где-то рядом. Тянусь к ней мысленно, и она отзывается, как верный соратник, пробуждая и во мне что-то древнее. Раскрываю ладонь в её направлении и сжимаю пальцы – быстро, чтобы успеть, чтобы Себастьян не заметил. Вампир вскрикивает и неожиданно падает прямо на меня, перекрывая мое дыхание. -Сучка! – тихо хрипит он, подскакивая. А я – я даже не поняла, что сделала, но моя правая рука становится свободной и отчего-то слегка влажной. Тороплюсь развязать остальные путы, но Себастьян наваливается и, схватив больно за волосы, вгрызается в мое предплечье, попадая точно в вену. Кровь обильно стекает по руке. Перед глазами начинает все плыть. В свою очередь, из последних сил дергаю Аденауэра за волосы и, перехватив поудобней руку, совершаю резкий рывок рукой. Хрустят косточки, и голова Себастьяна безвольно повисает. Вслед за ним я падаю в темную, глубокую пропасть. Судя по тому, как болит горло и хлещет из моей руки кровь, я недолго пробыла в отключке. Мертвый Себастьян лежит почти на мне, с неудовольствием отмечаю, что он довольно быстро регенерирует из-за наличия в организме моей крови. Я стараюсь освободиться от пут, дергая веревку, сковавшую одну из моих рук, но сил нет совершенно; впору бы сесть в уголочек и спокойно отправить свой дух на вечную сиесту в Ад. Оглядываюсь в поисках того, что могло бы мне помочь, но дотянутся я могу лишь до бездыханного Аденауэра. Тогда мне приходит в голову идея. Притягиваю к себе тело столь претившего мне мужчины и, избрав самым обильным на кровь местом шею (традиционно, не правда ли?), кормлюсь за его счет. После трапезы сил во мне прибавляется достаточно для того чтобы освободиться и суметь твердо стоять на ногах – впрочем, пока что я и не нуждалась в большем. Себастьян очнется не меньше чем через два часа, а больше сюда никто и не сунется: по всему этажу разнесся запах моей крови, а это значит, что молодой господин занялся своей игрушкой и беспокоить его – себе дороже. Сажусь на пол, привалившись к ножке низенького стола со всякими приспособлениями. Пытаюсь перенаправить всю полученную мной энергию на восстановление, а глаза, в то время, как магнитом тянет к светловолосому вампиру. Хочу убить его. Так чтобы он корчился и страдал, чтобы он видел, кто его убивает и как. Хочу видеть ужас в его голубых глазах и ощущать его кровь у себя на руках. Пугаюсь своих мыслей. Почему-то когда я лежала на столе привязанной, планы убийства, рисовавшиеся в моем сознании, не страшили меня. Наоборот – даже успокаивали. А теперь, когда я почти освободилась, во мне снова поднялись гуманность и сострадание. Душу её всевозможными способами, но годы нормального, человеческого воспитания не могут не взять свое. Уходя, я сковываю руки и ноги Себастьяна, сцепив между собой цепью кандалы, а еще вставляю в рот кляп и заклеиваю поверх клейкой лентой. Таким и оставляю этого вампира здесь, в этом пропитанном чужими страданиями – и моими в том числе, - помещении, но зато живого.