Книга первая. Пламя

Нашли ошибку- тыкнули CTRL+ENTER Мое состояние оказывается хуже, чем я думала несколькими минутами раньше. В тот момент, когда Себастьян пытался меня убить, во мне взыграл адреналин – и так же исчез. Мои ноги подкашиваются, перед глазами двоятся люстры со свечами, а вместе с ними и огонь, ослепляющий меня. Ладони упираются в пол – упала. Когда только успела?.. Наблюдая за тем, как пляшут на моей руке отсветы огня, твержу себе «Не спать, не спать, не спать…», а сама постепенно отдаюсь во власть холода, которым так щедро одаривают старые плиты. Последнее, что помню: чьи-то блестящие черные туфли с единственным пятнышком на одном носке. Затем – пустота. Только открыв глаза, я понимаю, что нахожусь во сне. Снова в одном из этих престраннейших снов. Сижу на мягкой зеленой траве, свежей и влажной от росы. Мне навстречу всходит солнце. Оно еще не видно, но на горизонте розовеет нежнейшая полоса рассвета. В какой-то миг, приходит понимание того, что я не одна здесь встречаю восход солнца. Рядом со мной оказывается молодая женщина, хотя я готова поклясться, что минуту назад её не было здесь и в помине. Она смотрит на меня, не сводя глаз, очень долго, уже неприлично долго. Я от этого взгляда сначала смущаюсь, а потом мне становится все равно. Она читает мои мысли, но делает это так, чтобы не оставлять своего присутствия в голове. Не так как Алекс – грубо и принудительно. -У тебя глаза тиранов, - произносит она тускло, - Я этого не ожидала. Не смогла предвидеть. Это многое меняет. Не понимаю, что она имеет в виду, говоря о предвидении, но вот о глазах тиранов… -Я как-то связана с Аденауэрами? – спрашиваю, понимая риторичность вопроса. Конечно, связана, как иначе? Недаром же я чувствовала родство с Крисом. А глаза у всех Аденауэров одинаковые, как бы ни абсурдно это не звучало с точки зрения генетики. Значит я – дальняя родственница тиранов. У меня глаза тиранов. И характер тоже – с тираническими наклонностями. Был. До всей этой… истории. Женщина на этот вопрос не отвечает. Она вообще теряет ко мне всякий интерес и переводит взгляд на гладь реки, извивавшейся неподалеку. Голова женщины покоится на невысоком камне, которому вручную придали форму плоского прямоугольника. Он выглядит древним настолько, насколько древним вообще может быть подобное творение человека, и напоминает надгробие. Внезапно женщина поднимает голову. -Ты сидишь на братской могиле моих потомков, своих предков, погибших из-за чужих идеалов, необдуманных поступков и собственной неуступчивости, веками передававшейся среди рода нашего. Чти их, ибо без них – не было бы и тебя. Я киваю, за неимением других идей. Как мне вообще надо бы на такое ответить? Понятия не имею. Ни она, ни я более не роняем ни словечка и, сидя на сочной зеленой траве, наблюдаем за тем, как наши тела постепенно поглощает свет солнца, великого Солнца, которое меня отвергло из-за чужих идеалов, необдуманных поступков и моей собственной глупости. Смутно, очень смутно запоминаю что-то о следующих днях. Глаз не открываю, стараюсь вообще не шевелиться и потому воспринимаю мир лишь смазанными ощущениями самого примитивного: тепла, сытости, боли. Все три показателя на отметке пятьдесят и выше. Дни не считаю, но проходит их много, прежде чем я решаюсь подать признаки жизни. Шевелю ногами, радостно замечая, что они целы и почти не болят, все косточки срослись. Поначалу мне кажется, что мое зрение упало, настолько все видится расплывчатым и нечетким, а затем я понимаю, что просто кровать, на которую меня уложили, завешена полупрозрачным пологом. Я тянусь отодвинуть его, но эта кровать такая огромная! Даже лежа не на середине, а ближе к краю, дотянуться не в моих силах. Безвольно опускаю руку и смирно лежу, привыкая к сумеркам, царящим в комнате. После того, как я поворачиваю голову в другую сторону, в глаза бросается тусклое пятно света, который вырисовывает нечеткий силуэт человека. Принюхиваюсь – вампир, причем весьма старый. Лет двести, не меньше. Фигура шевелится – видимо незнакомец поднимает голову и смотрит в сторону своей кровати, которую я занимаю; затем эта же фигура начинает увеличиваться, и вот золотистый занавес отъезжает в сторону под напором чьих-то изящных белых пальцев. Сначала вижу свесившуюся светлую прядь вьющихся волос, затем уже лицо. Бледное, округлых очертаний, с единственно выступавшим из общего круга подбородком. Мужчина, приветливо изогнув в улыбке губы, наклоняется ко мне, желая что-то сказать, но раздается какой-то громкий стук: в комнату врывается молодая женщина. Она что-то гневно тараторит, слишком быстро, чтобы я хотя бы смогла разобрать её язык. Но вот заговаривает мужчина, неторопливо и мягко, и я узнаю французскую речь. Но столько незнакомых слов! Я совсем не понимаю их. Приподнимаюсь на локтях, но мужчина бросается меня укладывать обратно, тогда-то я и решаюсь заговорить. -Где я? – спрашиваю я не своим голосом, хрипло и с сильнейшим акцентом. Прочищаю горло, и дальше дело идет уже лучше, - Что произошло? Мужчина вновь улыбается и от его улыбки, его плавных неторопливых жестов, на душе становится теплее и спокойней. -Не утруждайте себя, - говорит он и от звука чистой родной речи мне становится теплее, - я достаточно хорошо знаком с вашим языком. -Но как?.. -По вашему акценту. Отдыхайте, и прошу вас – не вставайте. Вы еще слабы. Вновь вмешивается женщина. На этот раз я различаю знакомые слова. Она говорит, что-то на счет того, что не следовало приводить меня сюда. И постоянно повторяет одно и то же имя – Габриэль. Видимо, его имя. То было раннее утро, как я узнаю позже. Весь день провожу, лежа в постели. Одетые в простые черные платья и с повязанными поверх фартуками служанки мне приносят завтрак из овощного рагу и поджаристых отбивных вместе с кружкой апельсинового сока. Уминаю все это за считанные секунды, и посуду так же молча уносят. В тот же момент, как я откидываюсь на подушки, красивая дверь из темного дерева приоткрывается. Габриэль входит осторожно, с извиняющейся улыбкой, будто бы он тревожит меня в моем же доме. Я безоружна перед подобным обращением и понимаю, что если произойдет, что-то, что поставит меня перед выбором между ним и еще кем-нибудь (почти кем-нибудь), то я выберу его. Габриэль смог меня расположить к себе, не делая почти ничего. -Где я? – осыпаю его с порога вопросами, - Что произошло? Как я тут очутилась? -Но, но. Успокойтесь, вам в связи с вашей психической нестабильностью не стоит так волноваться. Габриэль присаживается на краешек кровати. Он осматривает узор на расшитом покрывале, а затем плавно переходит на меня. -Вы в моем малом поместье на юге Германии, mademoiselle, - объясняет мужчина неторопливо, - Мой знакомый попросил о вас позаботиться некоторое время, вылечить вас – а затем отпустить на все четыре стороны. -Это Крис, да? – вскидываюсь я, подтягиваясь повыше на своих подушках. -Верно. Кристиан мне не рассказывал подробностей, но я у него в долгу. -У него, похоже, все в долгу, - усмехаюсь; в тоне моем проскальзывают непривычные истерические нотки. Мой долг все растет. Я не расплачусь, даже умерев за Криса. -А что война? – вспоминаю о ней неожиданно. Осознание того, что там где-то гибнут вампиры из-за чьих-то глупых претензий на чужое, сваливается, как снег на голову. И самое главное – как там все… мои. Из-за меня, наверное, жуткий переполох сделался. Ругала Еву за опрометчивость и глупость, а сама оказалась не лучше. Надеюсь, из-за этого никто, кроме меня самой, не пострадал. -Не волнуйтесь. Сейчас все находится в состоянии шаткого спокойствия. Как это?.. Ммм… Затишье… -…перед бурей, - заканчиваю за Габриэля. Действительно, ощущение грядущего сильно хватает за горло и крутит живот. Буря, значит… Габриэль оставляет мне донорский пакет с кровью, прямо такой, какие часто показывают в фильмах о вампирах. Я верчу его в руках, как-то подозрительно, потом открываю. Размышляю, попивая кровь. Уйду отсюда, как только смогу. Не могу отлеживаться в неведении. С другой же стороны это такой замечательный шанс отправиться домой. Воспоминания о доме причиняют мне боль, и жгучая тоска разливается по всему моему нутру. Я могу прекратить этот кошмар, которого и быть не должно-то, уйти. Пожалуй, это будет наивернейшим решением… Внезапно моя голова взрывается болью с такой силой, что выбивает из меня слезы. Я сгибаюсь пополам и, закусив край подушки, набрасываю на себя одеяло и кричу. Приходит боль в руке, её как будто отнимают. На шум сбегаются обитатели дома. Кто-то переворачивает меня на спину, а я даже не вижу его лица – глаза застилает черная завеса. Боль уходит резко, но её отголосок остается, кровь отливает от неё и ко мне возвращается способность думать. В этот же миг понимаю, что боль эта – она не моя. Она принадлежит другому, с кем я связана. -Саламандра! – выкрикиваю я, отбиваясь от заботливых рук Габриэля, - Вы знаете, что с Саламандрой!? Волосы прилипли к мокрому лбу и лезут в рот, я их выплевываю, но убрать не в силах – пальцы так сильно вцепились в одеяло, что кажется, онемели. По тому, как старательно отводит глаза Габриэль и довольно улыбается его спутница, можно судить так: новостей хороших нет. -Говори уже! -Я не слышал ничего конкретного, но… говорят, он пропал, когда отправился искать свою подругу… Черт побери! Не замечаю, как оказываюсь на ногах и мечусь по комнате. Хочется бежать куда-то, делать что-то, а затем силы как-то в раз меня покидают. Опускаюсь в кресло с прямой спинкой и прикрываю лицо ладонью. Качаю головой, приговаривая какие-то слова-глупости. Вот же дурак. Попался на эту удочку. Только-только я додумываюсь до истинного плана Альбрехта: поймать меня и этим выманить Алекса. Почувствовав ту боль, что испытывала я, он не мог не броситься на помощь. Что бы он там не говорил и, что бы не думала я о том, что моя жизнь не важна для него. Важна. Еще как важна. -Я благодарна вам за помощь, - начинаю издалека совершенно убито. Габриэль со вниманием слушает и улыбается вновь. Идеальная маска. Ему больше трех сотен лет – достаточный срок для того, чтобы заковать себя в один вечный образ. - Вы можете доставить меня на поле боя? -Зачем тебе это? – вмешивается женщина. Она говорит по-французски торопливо, используя современный сленг. Мне трудно её понимать. - Иди домой. Война не для детей. Я разворачиваюсь к ней всем корпусом и впервые оглядываю с ног до головы. Высокая, но не выше Габриэля; острый волевой подбородок и коротко остриженные темные волосы. И она, к сожалению, права. Кто я вообще? Девчонка, напуганная и растерянная, с психикой, которая собирает чемоданы и уже готовится помахать всем ручкой. Пытки не прошли для меня бесследно, ни единая секунда проведенная там. Почти в аду – почти потому что ад для меня не пытки и даже не война. Бездействие. Как в той комнате, где держал меня Алекс. Все эти мысли мелькают в моей голове за считанные секунды, а Габриэль все-все понимает. Смотрит скорбно и с жалостью, будто бы я подписываю себе смертный приговор. Возможно, так и есть. -Céline, ma chérie, apportez à notre visiteuse les vêtements, s'il vous plaît. Je vous paierai tout. «Селин, моя дорогая, принесите нашей гостье одежду, пожалуйста. Я вам все оплачу» - перевожу мысленно. Еще он прибавляет что-то, но слова мне не знакомы и смысла не понимаю. Селин цокает языком, но подчиняется. Боится – нет, скорее уважает. Мне достаются синие обтягивающие джинсы, черный свитер, темно-зеленая рубашка из приятной мягкой ткани, жакет и кроссовки. Одеваюсь торопливо, укладываю кое-какие вещи в рюкзак, в том числе и бутылку с кровью. Для себя или для… Алекса. Ужинаем общей компанией в огромной и вычурной столовой. Не успеваю прикончить первое, как проворные служанки подают второе, после второго – десерт. Чувствую себя не в своей тарелке, но нахожу спасение в своих мыслях, погружаюсь в них и не заговариваю ни с кем, поверхностно воспринимая тихий разговор Селин и Габриэля. Их голоса чудесным образом дополняют друг друга, сливаясь в единую мелодию. Единственной цельной фразой из неё я выуживаю лишь слова брошенные Селин: «Ta sottise te coûtera les yeux de la tête. C'est ma jaquette préférée!». «Твоя глупость будет тебе стоить дорого. Это мой любимый жакет!» Этим же вечером я покидаю дом, ставший мне больницей на короткое время, и людей, спасших мою жизнь. По распоряжению Габриэля его водитель довозит меня до вокзала. Без сожаления провожаю взглядом новехонький Mercedes-Benz S-класса и неожиданно усмехаюсь. Я гостила у местного принца? Молодой парень на кассе почти не понимает английского, что не удивительно – в этой глуши, наверное, и иностранцев-то никогда не бывает, - но зато глаз не сводит с моего лица. Клеймо Аденауэра так и не излечилось. В поместье Габриэля довольно много зеркал, особенно в ванной комнате, и я видела этот страшный, затвердевший уже рубец. Теперь он либо останется на всю мою жизнь, либо я его срежу. С мясом. Я с трудом объясняю, что нужен мне билет до Берлина. Ближайший поезд будет через три часа. Провожу это время на диванчике, смущая еще больше своим присутствием парня, который то и дело бросает на меня взгляды, любопытные, но в тоже время и испуганные. Но вот слышатся гудки и шум. Поезд – а скорее скорая электричка – останавливается, высаживая пассажиров и подсаживая новых – то есть меня. Сажусь на теплое кожаное сидение и закрываю глаза, стараясь не представлять, что ждет меня впереди. А ничего хорошего там не будет, это точно.