Все нормально, Вань (зимняя сказка)

— Юра! Юр! Шепот громкий, сердитый и вполне узнаваемым голосом — Анна Серговна. Сначала из-за двери. Потом дверь резко распахнулась. Сонный Ваня рефлекторно отодвинулся от Юры и дернул одеяло на себя — на голого мужа Аня насмотрелась по жизни, а вот видеть голую Рудбоевскую жопу ей ни к чему. — Юр! — Анна Серговна через Ваню к мужу руку протянула и трясла его за плечо. — Вставай, слышишь? Лизок проснулась, хочет тебе какой-то секрет рассказать. Бегом поднимайся, ну!... Доброе утро, Ваньчка. Это она нежно так, наклонилась и по-французски Ваню поцеловала, прислонившись щекой к его щеке и чмокая воздух возле его уха. Ване стыдно, хоть сквозь доски пола под фундамент вытекай! И еще ласковое это «Ваньчка»… Убил бы сам себя! В комнатке перегарище жутчайший! От приятного запаха дерева, которым Ваня с вечера наслаждался, не осталось и следа. Если бы Аня дверь не открыла и не запустила в коморку кислород, они бы, наверное, так тут и угорели бы от собственных выхлопов. Ваня больше не будет соглашаться на комнату без окон — никогда. А вот то, что тут темно и свет включить невозможно за полным его отсутствием, очень хорошо, потому что в темноте не видно его горящую стыдом рожу. А Аня снова нежно так: — Ваньчка, иди завтракать, уже все на столе. — А Юрку кулаком в бок тут же ткнула: — И ты тоже иди. И быстро! И ушла, прикрыв за собой двери. Ваня вздохнул, потянулся к телефону, нашарил его на полу, положил на тумбочку, включил, щурился от вспыхнувшего света — глаза неприятно резало. Юра тоже не мог проснуться, тер кулаками заспанную морду: — Голова трещит, пиздец… Ты как, Вань, у тебя все нормально? И что ему на это отвечать? Ваня не уверен, что у него все нормально. Отдрочить на пару с другом — это нормально? Обкончать одни на двоих трусы — это нормально? Ванькины трусы, если кто забыл. Да нихуя это все не нормально! Rude-бой в нем собрался высказать все, что накипело, Ваня даже рот открыл, и даже воздуха в легкие набрал, но осекся, настроив резкость на Юрку.

***

Юра смотрел как-то странно, глаза у него черные, как колодцы, по ним и так нихуя не понять, а тут еще и темновато, Юра лицо в тень прячет. И Ванька еще слегка пьяный, спросонья едва может видеть — как в тумане все вокруг, Сайлент Хилл. Хуй пойми, чего Юрка опять на Ваню уставился. Как кот на мышь, чесс слово! Ща проглотит. А Юра еще и шепчет еле слышно куда-то в подмышку, почти одним воздухом: — Ты красивый, Вань. — И не улыбается, но рожа довольная почему-то. Юра водит пальцем по его груди с татухами, обрисовывает и коня, и рыцаря… — Бля-а-адь, — выдыхает Ваня в ответ с четким желанием въебашить по этой котячьей роже кулаком. Вот со всей дури въебашить! А что, это ж не Ваня к Юре под теплый бок ночью подлез, а Юра к Ване, так что может себе позволить оттянуться! Вот нахуя Юрка это сделал? Ему жены и Пашки мало, что ли? Козлина бородатый! Вот пусть теперь и огребает. Да ладно бы молча свалил, так еще и речи толкает, зараза!

***

Ваня до сих пор смущается, когда в интернете в комментариях под своими фото читает «ты красивый». Он никогда не сможет этого понять, потому что это — полнейшая хуета! Ну что в нем красивого — долговязое носатое уёбище без бровей. Ему безумно хочется крикнуть в ответ: «У вас что, глаз нет? Эй вы, комментаторы, вы под чем там дрочите, если считаете Рудбоя красивым, Рудбой и себе хочет такой же травы!» Вот Юрка красивый, Пашка Личадеев тоже красивый, Мирон — безумно красивый, а в Рудбое красивое только то, что он сам на себе нарисовал — иглой татуировщика на коже. Или Охра просто так появился, без причины, а? Некто загадочный в странных одеждах, ярких татуировках и без лица? Даже не факт, что Охра вообще человек: страшная тень с клыками, безумный чешир, бездушный монстр, демон ночи в бесформенном черном балахоне, злобный гомункул, проявляющийся лишь только для того, чтобы выйти на сцену, и моментально исчезающий сразу за ее краем — там, куда не проникает свет софитов. Был он или не был — пойди-ка, разбери! Возможно, Охра всего лишь плод воспаленного воображения зрителей, а его голос — лишь бестелесное эхо или фокусы автотюна? Блядь, что-то Ваню снова занесло слишком далеко… Короче, если сильно не вдаваться в подробности, то основная причина появления Охры как персонажа другая, конечно, да и образ его слегка изменялся со временем. Но грим, а позже маска, оказались удобными еще и для того, чтобы невыразительное Ванькино еблище от людей прятать, чтобы сразу не прилетело типа «а что это за чмо Оксимирону на бэках подгавкивает»? Чтобы если и прилетело, то как можно позже, когда Ваня попривыкнет к вынужденной публичности, познает и саму славу, и ее оборотную сторону, когда отучится принимать колкости близко к сердцу, отрастит толстую броню, когда научится художественно посылать хейтеров нахуй или вообще пропускать их говнометание мимо ушей, что еще полезнее для физического здоровья и психического равновесия. Нет, прилетало, конечно, но не за рожу, а за читку, а читку можно совершенствовать, читка — это как раз то, что напрямую от Вани зависит, от его способностей и трудолюбия, читку он смог постепенно улучшить, и есть надежда, что улучшит еще. Но не рожу — эту рожу улучшить невозможно, она будет с ним до конца его дней, и красивее со временем не станет, только хуже, talis est vita*. А тут вдруг такое — от Юры… Ладно, когда малолетние фанатки в Рудбое внезапно Егора Крида видят, или одинокие тетеньки лет эдак под пятьдесят, для тех от неудовлетворенности и безысходности любое двуногое существо с хуем — уже красавец, но Юрка-то какого хуя лепит? Блядь, он гонит, что ли? И особенно сейчас Ваня красавец, абсолютно точно, даже к зеркалу подходить не надо, чтобы удостовериться! Помятый и опухший со сна ебальник, лысая башка, глаза не открываются из-за отекших век, изо рта помойкой воняет. Ну просто идеал мужчины и полового партнера, блядь! Пугало огородное. — Юр, ты перепил! — Ваня хмурится, ощущая, как праведный гнев растекается горячей волной под кожей щек. — Хуйню несешь. — Краси-и-вый, — тянет Юрка, начиная улыбаться, — и дурной. Дебил, каких свет не видывал. — Ну слава богу, — выдыхает Ваня чуть более спокойно, — а то я уже испугался, что у тебя белка началась. Наконец-то ты меня признал… Юра смеется, смешно морща нос. Довольный, сука, шо пиздец! Еще бы, он Ваньку Рудбоя трахнул! Ебать, герой дня и труженик ночи! И что ему сейчас объяснять, когда он такой довольный, бесполезно же! И вообще — надо ли? Сказать, что Ване не понравилось то, что он с ним сделал — это ложь, наглая и тупая. Признаться, что понравилось — еще чего, не дождется! А что тогда говорить? Самым правильным решением было бы еще ночью Юрку нахуй послать и за дверь вытолкать, а теперь поздно уже. С добрым утром тебя, Вань! Ты конченый еблан. Обконченный… — Юр? — Что? — Юра все еще возюкает пальцем по его коже, обводя башенки замка, и загадочно улыбается. — Иди нахуй отсюда! Я… — как бы Юрке сказать, что от его прикосновений Ваня снова начинает возбуждаться? — Ты… вали, короче, тебя семья ждет. Семья. Да, так будет правильно, пусть идет к семье, то есть к Лизе. Пусть уебывает, короче. Юра на этот раз не возражает, молча поднимается, натягивает трусы. Свои трусы — чистые, белоснежные! Свои-то не пострадали, хоть сейчас в них на подиум выходи, блядь! Уходя, Юра неожиданно наклоняется и целует Ваню в губы. Ваня взмахивает рукой, снова включая недотрогу, и дергает головой: — Пиздуй уже! Попадает Юре по плечу — не сильно, хотя надо бы кулаком и в рожу. Эх, если бы Ваня знал, то так въебашил бы… Жаль, не подумал, вяло вышло, но своим неуклюжим жестом Ваня хотя бы из-под Юриных губ вывернулся, поцелуй у Юры получился смазанный, слегка по уголку губ и по скуле. Колючий. Юра вышел, прикрыв за собой дверь и улыбаясь, оставив Ваню в темноте, в одиночестве… и в ахуе.

***

Как там насчет зашкварных историй, где камера, куда говорить? Это ж так весело, обхохочешься! Ахахах, блядь, какая смешная и забавная история, съездил один постримить, блядь, и набраться впечатлений, вот и набрался впечатлений — полные трусы. «Как тебе Карелия, Вань? — Нормально Карелия, замечательно, так понравилось, что я аж обделался!» Смешно, аж обкончаться можно! Фрот тебе в рот! Тьфу ты, блядь! Шо-то не вывозит он, ох, блядь, нихуя не вывозит… Ну, вот все и решилось: в сложившейся ситуации выход один — свалить по-тихому, как и планировал, желательно по-английски, не прощаясь. Но Ваня не настолько везучий, незаметно свалить у него не выйдет. Во-первых, для удачного побега надо было встать пораньше, потому что теперь наверняка проснулись не только все члены клана Музыченко, но и кто-нибудь еще из их многочисленного табора, и уйти незамеченным Ваня уже не сможет. Во-вторых, Ваня — ленивый распиздяй и не собрал с вечера свое оборудование после стрима, а теперь на это тоже нужно время. В-третьих, свалить по-тихому — это бросить Храмова, который собирался рано утром пофотографировать окрестности, когда встанет солнце и будет хорошее освещение, а солнце там, снаружи, наверняка уже ебашит вовсю, а бросать друга — не есть хороший поступок. А, в-четвертых, Лиза — и этот пункт самый важный из всех.

***

Ну что ж, надо собраться с духом и все же пойти к остальным. После душа, конечно — надо же очиститься от того, что случилось, хотя бы физически. Хотя бы живот помыть. Ага, и еще раз смачно выматериться, вдоль и поперек перерыв собственную сумку и придя к выводу, что из всех вещей, которые Ваня взял в дорогу, единственным предметом, который он, по закону Мерфи, забыл, были… правильно, запасные трусы.

***

Ну что ж, кажется, Ваня дополз до стола одним из последних, все еще не зная, как бы это повежливее сказать о том, что он все-таки решил ехать. Огляделся. Блядь, Храмов точно никуда ехать не собирается, сидит в застегнутой куртке и с любимым фотиком, висящим на шее, допивает свой кофе и поспешно дожевывает бутерброд — он явно уже заводит свой жопный моторчик, чтобы заняться запланированной с вечера съемкой. Паша, Антон, Даня, обе Ани, Лиза — все здесь. Вечеринин тоже за столом — живой и даже не обмороженный, да и хер с ним! Таир так же мрачно смотрит в стол, только теперь перед ним уже не стакан, как ночью, а чашка с кофе. Интересно, он заметил разницу и ложился ли он спать вообще? И Юра тут — как только Ваня вошел, Юра сразу шасть к нему: — Смотри, что у меня есть! И телефон в рожу тычет. Как ни в чем не бывало, гад! Ваня потянулся шеей к Юркиному телефону, прищурился, наводя резкость на экран: «Лиза после завтрака хочет баттл просит тебя в свою команду ты согласен?» Ваня вздохнул обреченно: Юрец знает не только его эрогенные зоны, но и болевые точки. Впрочем, Ваня и так уже смирился с тем, что свалить ему сразу после завтрака не удастся. И тухлые отмазки про внезапно нахлынувшие неотложные дела в Питере не проканают. Засада, блядь. — А почему она сама мне не скажет? — спросил Ваня как можно тише, скашивая глаза на притихшую Лизку. Лиза внимательно наблюдала за ними с противоположной стороны стола и ждала, видимо, результата переговоров. Юра повернул голову и посмотрел на Ваню, говорил тоже предельно тихо: — Потому что после вчерашней ссоры она тебя еще немножко стесняется. Так ты остаешься? И Пашка тоже оглядывается, такой, глаза еще осоловелые спросонья да с похмелья, челка на глазах болтается, но туда же клонит: — Рудбой, оставайся, не выё… не выделывайся! Вечером костер будет, Таир мясо обещал по-татарски… Оставайся. А пока Ваня тупил, захлебнувшись второй за утро волной ахуя, Анна Серговна подошла сзади, заглянула через Ванькино плечо в телефон мужа, прочитала сообщение, приобняла Ваню за шею и тоже умоляющим тоном, тихо на ухо проговорила: — Все нормально, Ваньчка, оставайся. — И рукой его шею погладила — нежно так… Ваньчка... Так и дал бы по башке! Юрке, в смысле. А Аня… А Анна Серговна — великая женщина, дай ей боже сил и терпения с ними со всеми. О, господи… Сноска: *talis est vita — такова жизнь (лат.)