Такое вот утро. Доброе

— Я гляжу, пятницы у кого-то свободными стали. Минхен. У которого Чондэ еще два года назад главную роль в фестивальной постановке из-под носа увел, хотя был первокурсником и даже не с вокального, в отличие от. И с тех пор эта блондинистая зараза только и ждет повода, чтобы Чондэ уколоть. Желательно побольнее и публично. — Заткнись, Минхен, — огрызается Бэкхен. — Да нет, он все правильно сказал, — пожимает плечами Чондэ. — Я ж тебе и сам говорил, что это ненадолго, мы слишком разные. Там только секс классный и был, но это как-то… — Чондэ морщится, показывая, что думает об отношениях типа «просто секс». Который у него с, как оказалось, многим известными Шоколадными Кимами был. Бэкхен прищуривается, характерно так, как всегда, когда хочет съязвить, но ничего не говорит, только кивает — дескать, да, говорил. Что, в общем-то, понятно — Минхен же тут стоит, и взгляд у него напряженно-цепкий, точно у дорамных следователей, когда они место происшествия осматривают. Ищет, дрыщ белобрысый, подтверждение своих догадок, что Чондэ соврал, и на самом деле ему ой как плохо. Да только хрен — все у Чондэ хорошо. Это Минхен минуты через две, видимо, таки понимает, раз фыркает презрительно — и досадливо, сам-то скрывать эмоции не очень умеет — и уходит, гордо задрав голову. Бэкхен усмехается ему вслед: — Пообщипать бы хвостик нашей птичке. — Да зачем? Пусть. — Этот придурок Чондэ даже не раздражает. Укусить пытается, но не умеючи — чтобы по больному попасть, мозги нужны, а с ними у Минхена не очень. Да-да, у отличника, который всегда на первых строчках рейтинга успеваемости. Потому что усидчивость с хорошей памятью и неплохие певческие навыки умения думать не гарантируют. Вот совсем. — А ты и правда так думаешь? Ну, про Шоколадных Кимов? Или ему назло сказал? — Правда. А что еще думать? Они звонили каждую пятницу, где-то в обед, и едва ли не приказным тоном говорили: будь готов к семи (восьми, девяти), за тобой заедут. В названное время Чондэ у дома или у входа в университет ждала машина и везла куда надо — домой к Джонину с Каем, на их загородную виллу или в какой-нибудь клуб. А в последний раз и вовсе аэропорт был: братцы решили слетать в Сингапур, раз три выходных подряд так удачно после чусока встали. И сразу после той поездки Кай с Джонином пропали. Будто и не было их. В первую пятницу Чондэ удивился, но скорее обрадовался — наконец-то можно все выходные на диване проваляться, смотря дорамы и потягивая соджу — а вот после второй неожиданно стало досадно, будто его продинамили. Хотя смешно же — Чондэ еще после второй встречи сказал: с братцами у него может быть только секс. И сам же утверждал: это все ненадолго, Шоколадные Кимы, личности в узких кругах широко известные и у омег дико популярные, быстро наиграются с ничем особо не примечательным студентом-будущим композитором. Но, похоже, Чондэ все же привык к Каю с Джонином и подсознательно начал считать их своими альфами. И вдруг раз — нет, мальчик, ты себя переоценил. Ты для них настолько мало значил, что даже говорить «давай больше не будем встречаться» тебе необязательно, обойдешься банальным звонить перестали. К третьей пятнице Чондэ, впрочем, успокоился. Ну не звонят и не звонят — их дело. Так даже лучше, пожалуй, хватит пока с Чондэ отношений, стоит и одиноким с полгодика побыть — больше времени появится и на учебу, и на свои давно задуманные проекты. Поэтому с понедельника он стал самым что ни на есть хорошим мальчиком. Никаких альф, все вечера дома за зубрежкой, в библиотеке или в репетиционном классе, даже в кафе с Бэкхеном посидеть соглашался только в обед или когда окно между занятиями было. И, конечно же, отказался от студенческих клубов и фестивалей, время они жрут только так. А Чондэ учиться надо. — Ты такой скучный в последнее время, — задорно морщась, говорит Бэкхен. — Хоть бы эти Кимы объявились, что ли. — Размечтался, — хмыкает Чондэ. — Они же… — Его прерывает вибрация смартфона в кармане. — Счас. Чондэ по глупости поставил на оба номера братцев фотку не-пойми-кого-из-двух, и теперь с экрана смартфона ухмыляется оч-ч-ч-чень знакомое лицо. — Ну? — приподнимает бровь Бэкхен. Ироничо так. — Возьмешь или как? Чондэ, вздохнув, ведет пальцами по экрану, снимая блокировку. — Привет, малыш. — А голос с очень характерной насмешкой — подначивающей. У Джонина она мягче и скорее покровительственная. — И с чего обо мне решили вспомнить? — хмыкает Чондэ. — Обиделся? — смешок. Ну конечно, кто бы сомневался — оправдываться эти двое не будут. — Нет. — Вот правда — нет. Разве что чуть-чуть. — Удивлен просто. Я думал, вы с концами пропали. — У нас очень сложный месяц, даже дышать некогда. Я дома всего три раза был, представляешь? — Ну надо же! Кто-то снизошел до объяснения, причем даже нормальным тоном. — А ты как, малыш? — А я наконец-то учусь. — Хорошее дело, — еще один смешок. Пауза, секунд так на десять, а потом: — Приезжай ко мне, малыш. Вечером, часов в десять. — За мной, конечно же, машину пришлешь, — не может не фыркнуть Чондэ. — Я не могу сам заехать за тобой, малыш, — улыбается, по голосу слышно, Кай. — Ну так что? — Э-э… А вы уверены, что мы туда приехали? — Чондэ, конечно же, знает, куда его привезли. Трудно, живя в Сеуле и не будучи слепым и глухим, не знать, что это за тридцатиэтажная «стекляшка». Новое здание самого успешного сейчас агентства в Корее, которое в прошлом году всю большую тройку по прибыли на раз обошло. И, разумеется, Чондэ давно просветили, кем Каю и Джонину приходится Ким Ушик, президент KIM Ent. Но все равно как-то странно, что постельную грелку наследников сюда везут. — Конечно, — кивает шофер и вылезает из машины, обходит ее и открывает дверь со стороны Чондэ, кланяется: — Вас ждут. И правда ждут. Чондэ без вопросов пропускают и даже провожают до дверей кабинета на последнем этаже. — Привет, малыш, — улыбается Кай. Вид у него — как у Чондэ был перед итоговым тестом по теории композиции. Измученный донельзя. — Как дела? — Нормально, — Чондэ подходит и садится на стол рядом с ним. — Что у вас тут происходит-то? — Не просто же так Кай выглядит, словно свежевыкопанный труп. — Мы с Джонином доказываем, что доросли до серьезных дел, — усмехается Кай. — И как, получается? — Пока что не очень. Я пытаюсь убедить дядю с директорами, что есть одноразово успешные приемы и стратегии, которые уже на второй-третий раз не работают. Но мне не верят и рисковать не хотят. — Бывает, — кивает Чондэ. Наверное, он даже понимает, о чем речь — новости шоубиза, спасибо Бэкхену, мимо него не проходят — и можно было бы, наверное, поболтать об этом, но что-то лень, поэтому Чондэ молча дотрагивается до лба Кая, массирует легонько пальцами над переносицей — и напряжение, которое так легко было прочесть по слегка будто нахмуренным бровям, уходит с лица. — Сильно устал? — Скорее утверждение, чем вопрос, но Кай кивает: — Сильно. — И обнимает Чондэ, утыкаясь ему носом в бок. — Я скучал. Правда. Чондэ не говорит «а я нет» и даже не фыркает, сдерживается. Ему нравится такой Кай, уставший до смерти и, может, потому по-простому искренний. Он неожиданно милый и уютный. Его хочется обнять, поцеловать, пообещать, что все будет хорошо, и уложить в кровать, как маленького мальчика. И самому лечь рядом, прижаться, забравшись под одеяло, и тихо петь колыбельную, гладя Кая по волосам. Сильный альфа в минуту, когда ему нужна забота — слабость Чондэ. Да и многих других омег, наверное, тоже. И потому он наклоняется, целует Кая в макушку и спрашивает: — Тебе еще много делать надо? — Нет, — отвечает тот, не поднимая головы. — Совсем чуть-чуть. А что? — Да ничего. Просто хотел предложить поехать домой. Ну, к вам. Поздно же. — Нет, малыш, — усмехается Кай, выпрямляясь. — У меня завтра в двенадцать совещание, на котором мне мозг будут выносить. А в восемь приедет дядя, и мне надо быть здесь для получения живительных пиздюлей. Так что лучше тут остаться. — А здесь можно спать? — спрашивает Чондэ. Ночевал же Кай где-то, если «я дома всего три раза был». — Конечно, можно, — кивает Кай. — Я начальство, так что у меня личная комната отдыха есть. С душем. Сейчас, минут через пятнадцать я закончу, сходим поедим и будем спать. — Давай я схожу и куплю? — предлагает Чондэ. — Ну, пока ты доделывать будешь? И здесь поедим. — Давай. Обещанные пятнадцать минут растянулись почти на час — Чондэ успел не только купить в кафе через дорогу рамен и ттоки, но и съесть свою порцию. А потом кормил Кая — буквально, палочками в рот лапшу клал, как ребенку. А то эта великовозрастная зараза вдруг заявила: что-то аппетит пропал, не хочу есть. Угу, в одиннадцать вечера, когда с обеда крошки в рот не брал, только кофе пил, черный, крепкий до невозможности и литрами. Язву так и зарабатывают. После ужина Кай разомлел, стал сонно-вялым, и Чондэ подумал: уснет ведь прямо здесь, за столом, за что спина с шеей завтра спасибо не скажут. Надо все-таки Кая дотащить до его комнаты отдыха, наверняка там что-то более удобное есть, пусть поспит нормально, у него же завтра сложный день. А еще лучше все-таки сначала принять душ — лежать рядом с чистым телом все же приятнее. — Пойдем в кроватку? — предлагает Чондэ. — Пойдем, — чуть улыбается Кай, вставая. — Только ты это… не против, если секса сегодня не будет? Не удержавшись, Чондэ фыркает: — Я не вы, у меня секс в список жизненных приоритетов не входит. — Ну… я бы так не сказал. — Чего?! — от возмущения Чондэ даже подпрыгнул. — Это я не я по два раза за вечер вас в постель тащу! — Не ты, — кивает Кай, соглашаясь. — Просто когда мы не занимаемся сексом, у тебе такое лицо… — Он на мгновение замолкает, явно подбирая слова, даже пальцами прищелкивает. — Ну, как у кота, который давно понял, что вырываться бесполезно, и просто ждет, когда его натискаются и отпустят. Охренительное сравнение! — Ты еще скажи, что я только для секса вас использую! — Ну… порой кажется, что так и есть. Еще никто так прямо не говорил Чондэ, что он эгоистичная сволочь! Даже Бэкхен. — Обиделся? — спрашивает Кай, легко дотрагиваясь до щеки Чондэ. Который отталкивает его руку: ну конечно же нет! вот ни капельки не обиделся! Ну это ж такие мелочи — когда два ебаря-террориста тебя в их секс-эксплуатации обвиняют. — Прости, — улыбается Кай виновато. — Просто… порой и в самом деле так кажется. Как-то… общение не очень получается, кроме постели. — Нам просто говорить не о чем, — вздыхает Чондэ, успокаиваясь. Кай с этой виноватой улыбкой выглядит неожиданно мило, и сердиться на него не получается. — Почему не о чем? О той же музыке, твоей и вообще. А с Джонином о дорамах можешь. — У нас взгляды слишком разные, — морщится Чондэ. Да, на дорамы тоже: для Чондэ они способ мозг расслабить, так что подайте ему слезливо-простенький сюжет и милых мальчиков в ролях, а не интригу и мастерскую игру, и Джонин, который говорил что-то про «востребованность контента для умных», явно не к тому обратился с вопросом: «Думаешь, сериалы с плохим концом могут быть популярны?» — А взгляды и не обязаны быть одинаковыми, — опять улыбается Кай, но уже не виновато и не устало. — Разве это не самое интересное? Или общаться нужно только с теми, кто постоянно говорит «да-да, я тоже так считаю»? — Нет… наверное. — Наверное? — Ну… я не знаю, — честно отвечает Чондэ. Он как-то об этом не думал. Хотя с Бэкхеном, в общем-то, так и есть: они оба любят простовато-милые дорамы, книги с красивым, «мелодичным» слогом и стихи. А еще Бэкхен знает теорию и историю музыки, поэтому ему не нужно доказывать, что песни его обожаемых ВэйДжи совсем не гениальны. В общем-то, об этом всем Чондэ с ним и говорит — обсуждает последние сериалы, музыкальные новинки и недавно прочитанные книги. А все остальное… ну, всегда можно тактично промолчать и сделать вид, что слушаешь. — Понятно все с тобой, — усмехается Кай. И приподнимает пальцами его подбородок: — Ты мне очень нравишься, Чондэ. И я бы очень хотел узнать тебя ближе. По-настоящему. Тебя-человека. И как у него так получается? Чондэ же тает от его слов и взгляда, и не потому что вдруг сильно Кая захотел — нет, это что-то другое, от чего сладко щемит в груди. Не желание, а… нежность? Наверное, да. Когда хочется прикоснуться, ласково пальцами по щеке провести, обнять не крепко и не жадно, поцеловать медленно и даже осторожно, словно боясь сделать что-то не то. Словно — потому что страха нет, вместо него бережность, продолжение странного тепла в груди. Поцелуй вышел неспешным и невинным. Без языка, только легкие соприкосновения губ, мягких и совсем не жадных. Это… необычно. Чондэ привык: деликатно-медлительными альфы бывают только вначале, когда тела привыкают друг к другу, когда вопрос «а вдруг ему не понравится?» десятком совместных оргазмов не снят. А после руки и губы обретают поистине самцовую самоуверенность, и даже в ленивых ласках проскальзывает что-то по-хозяйски снисходительное. Но сейчас Чондэ ничего такого не чувствует. Пальцы Кая скользят по его лицу, плечам и шее очень легко и… Вот не то чтобы осторожно, скорее трепетно. И трепет этот не от испуга — от восхищения, оно светится у Кая в глазах. Чондэ невольно улыбается: папа так же касался той резной статуэтки из императорского жадеита, безумно дорогой и красивой. — Что? — спрашивает Кай тоже с улыбкой, слегка дотрагиваясь до его нижней губы, чуть гладит ее, и это отзывается приятной щекоткой изнутри рта, у самых уголков. — Ничего, — качает головой Чондэ, но потом все же решается сказать: — Просто ты на меня так смотришь и касаешься… как драгоценности какой-то. — Так и есть, — ласково усмехается Кай. — Так и есть… В этот раз поцелуй глубже, но все равно чертовски медленный. И очень чувственный. Чондэ не соврет, если скажет: так его еще не целовали. И не в технике-мастерстве дело — чем тут можно удивить? — а в какой-то запредельной… значимости? Чондэ чувствует себя особенным для Кая, драгоценным даже. Тем единственным, с которым в горе и в радости и покуда смерть не разлучит нас. Обожанием Кая хочется насытиться, впитать его кожей и губами, чтобы навсегда запомнить, каково это — быть для кого-то самым-самым. И Чондэ расстегивает его рубашку, скользит ладонями по груди, раззадоривая и дразня: ну давай же, покажи, как я сильно нужен тебе. И Кай слушается: руки и губы теперь смелее и настойчивей, но так же нежны и восхищенно трепетны. Хорошо, слишком хорошо от его почти-поклонения — голова кругом идет. И жар по телу разливается, особенно там, в самом низу живота. И Чондэ уже не дразнит — ласками требует ответа на свое «хочу». С успехом требует. — Ты же сказал, что секса не будет, — усмехается Чондэ, когда ладонь Кая уверенно ложится ему на пах. — Ты меня переубедил, — в тон отвечает Кай. — Малыш. Кай снимает с Чондэ джинсы, легко касаясь губами сначала колена, потом стопы, прямо над пальцами. Ноги Чондэ еще никто не целовал! Будто какому-то омеге из романтических киносказок, где альфы любят до безумия и ухаживают красиво донельзя. Волшебное чувство — быть на месте того, кому, глядя на экран, завидовал. Смотрел, думал «мне бы так», в глубине души зная: вряд ли такой альфа в твою сторону даже голову повернет, — а сейчас ты сам с тем, за кого половина омег Сеула друг другу глотку порвет, и он стоит перед тобой на коленях, словно раб перед господином, и ноги целует. Сбывшаяся на миг мечта, сказка длиной в ночь — но как же в ней хорошо. Голова, как от шампанского, кружится, и тело будто легким, точно из воздуха стало. Чондэ притягивает к себе Кая и, кажется, целует. Кажется — потому что его, точно цунами, несет странной эйфорией. От нее перед глазами то темно, то расплывчато-яркие пятна, и мысли путаются и исчезают куда-то, и Чондэ уже не понимает, что делает сам и что делают с ним. Реальность мелькает обрывками: нежность губ, что шеи коснулись, пряное желание в запахе, таком сильном и у подмышки, солено-терпкий вкус кожи Кая и его дыхание ветерком по щеке, скользкая от пота спина под ладонями, жадность и сила пальцев, что плечи сжали, сладко-нестерпимый зуд внутри и толчок, мощный до экстаза. Водоворот ощущений все быстрее, Чондэ тонет в нем, забывая себя… Что кончил, Чондэ понимает не сразу. Просто вдруг стало так хорошо, что на миг показалось: он совсем растворился, словно в нирване. А потом под оглушительный стук сердца мир вновь обретает четкость, его опять можно ощутить и осознать. Чондэ снова чувствует свое тело, но как-то непривычно, из-за блаженной расслабленности оно будто немного не своим кажется. Странно — но здорово. — Малыш, — говорит Кай хрипло, касаясь виска Чондэ губами. И голос у него счастливый донельзя. — Какой же ты у меня, малыш. Чондэ улыбается и трется щекой о его плечо, ничего не отвечая. Говорить не хочется. Хочется лежать вот так, обнявшись, и наслаждаться теплом тела Кая и спокойной надежностью его рук. Чондэ сейчас слишком хорошо для разговоров — для любых, даже если это признания в вечной любви. Они ведь могут подождать до завтра, да? Просыпается Чондэ один. На экране смартфона «09:31» — значит, Кай уже ушел, как он выразился, поджопники получать. Жаль, конечно — сегодня Чондэ совсем не против поваляться с ним в постели, обнимаясь, целуясь и болтая о пустяках, да и нежный утренний секс был бы кстати. Но что поделать, если у Кая дела? Поэтому Чондэ потягивается и садится на постели — вставать так вставать. На столике рядом — термокружка на пол-литра и треугольная коробка, в какие куски пиццы обычно кладут. Чондэ приоткрывает и то, и другое — американо, горячее еще, и, действительно, кусок пиццы, тонкая, итальянская, четыре сыра. Тоже теплая — коробка фольгой изнутри обложена, и явно не в один слой. Чондэ улыбается — все-таки приятно, когда о тебе заботятся. Надо будет Кая отблагодарить как-нибудь по-особенному в следующий раз. После завтрака Чондэ по-быстрому принимает душ и одевается. Наверное, стоит пойти домой, ведь черт знает, когда Кай освободится, так что ждать его, похоже, смысла нет. Чондэ открывает дверь в кабинет и… Это пиздец. В кабинете, кроме Кая, Ким Ушик и еще пять каких-то дядечек в дорогих костюмах. И все смотрят на Чондэ. Даже не думая любопытство скрывать. — Ты проходи, проходи, не стесняйся, — усмехается Ким Ушик. — Чондэ, да?